– Да, открыто.

На пороге стояли двое. Не бойтесь, оружия в руках у них не было. И выглядели они отнюдь не кровожадно. Но не скажу, что я стал прыгать от радости и хлопать в ладоши. Потому что одного из своих гостей я узнал. Это был ни кто иной, как Витя Захаров. Собственной персоной. В элегантном черном пиджаке и такой же черной рубашке с застегнутыми до верху пуговицами. Воротничок бедной рубашки едва сходился на Витиной шее, но Захар не расстегивал пуговиц. Что делать, такова мода. Мода на все, начиная пуговицами и кончая образом жизни.

Несмотря на то, что и так было понятно, что визитеры прибыли именно ко мне, я на всякий случай уточнил:

– Вы ко мне?

– Ларин вы?

– Угу.

– Можно узнать, за что задержаны Романов и остальные?

Вот так с порога. Ни здрасьте, ни разрешите присесть. Воспитание на уровне третьего класса. Я, между прочим, обедаю. Кофей пью. Кстати, Романов

– это тот, который с ножиком.

– А с кем имею?

– Захаров.

– А вы?

– Это адвокат.

Ага, быстро. Черт возьми, все у них быстро. Ну, адвокат, так адвокат.

– Простите, гражданин Захаров, а почему я должен сообщать вам за что задержан Романов? Вы ему кто – отец, брат, невеста?

С невестой я, кажется, погорячился. В наш диалог вступил молчавший ранее адвокат.

– Ну, мне-то вы обязаны сообщить, за что задержан Романов.

– Неужели? У вас что, договор заключен с ним? Тогда покажите.

Адвокат на минуту смутился.

– Послушайте, молодой человек, зачем устраивать споры о том, что можно, а что нельзя. Мы можем все выяснить и без вашей помощи. Но хотелось бы урегулировать вопрос без лишней, так сказать, крови. Давайте разберемся как деловые люди.

– Не понял. Что значит разберемся?

– Ну что тут непонятного?! Необходимо, чтобы ничего не было.

Вот это он сказанул! Словарный запас слабоват. Необходимо, чтобы ничего не было. Но я-то все понял.

– Вряд ли. Они совершили грабеж.

– И заявление есть?

Так, все ясно. Мишу уже навестили. И все, что нужно, с него стрясли. Так что врать не имеет смысла.

– Вы можете прийти завтра? Я не могу сейчас определенно сказать – будет ли заявление по грабежу или нет. Но у Романова изъят нож и необходимо провести экспертизу – является ли он холодным оружием или нет. А это можно сделать только завтра, потому что у экспертов рабочий день закончен.

– Заявы не будет, – рявкнул Захаров.

– Этого утверждать нельзя.

– Ну хорошо, у Романова нож, а у остальных?

– Остальные плохо себя вели, мелко, так сказать, хулиганили, а потому завтра поедут в суд, а оттуда – суток на пятнадцать.

– Они извинятся. Я их сам накажу.

– Да стоит ли беспокоиться из-за этих дурачков? Отсидят да выйдут.

Гости переглянулись.

– Во сколько можно завтра подойти?

– Я думаю, часиков в одиннадцать все будет ясно, – ответил я.

– Хорошо, мы подойдем.

– Всего доброго.

Адвокат вышел первым. Захар немного замешкался на пороге.

– Послушай, Ларин. Может не будем тут спектакль разыгрывать? Ты же все понимаешь. Вы все равно проиграете. Что тебе надо? Сколько?

– Завтра приходите, в одиннадцать, – напомнил я как можно более вежливым тоном.

Захар вышел. Слава Богу. Я выдохнул и откинулся на стуле. Только сейчас я услышал противное шипение. Вода в банке выкипела, кипятильник угрожал расплавиться. Я протянул руки к розетке и только тут заметил, что пальцы мои трясутся мелкой дрожью. Мне было страшно.

Попив кофе и немного успокоившись, я задумался. Романов, похоже, личность из особо приближенных. Стал бы Захар за всякой шелупонью сам приезжать. Прислал бы одного адвоката.

Я выглянул в окно. Метрах в трехстах от отделения при-парковались две «иномарки» с тонированными стеклами. Ага, наблюдателей поставили. Так, на всякий случай, не помешает. Ладно, пускай стоят. Однако что же делать? Придется сегодня опознание проводить, скорей всего, ночью и наверняка одному, потому что следователь дежурный ни в какую больницу не поедет. Это большой минус. Я не в том смысле, что не поедет, а в том, что в суде к следственным действиям, проведенным операми, относятся крайне недоверчиво. Одно дело, когда опознание проводит следователь, и совсем другое – когда опер. Почему? Да потому, что следователю все равно – опознают, не опознают, его раскрываемость не волнует. Ему даже лучше, чтобы не опознали – работы меньше. Стало быть, следователь – лицо незаинтересованное. А у опера есть интерес – ему надо, чтобы опознали. Надо! А значит никаких гарантий, что он где-нибудь не смухлюет. Крутая система. Рассчитана не на порядочных людей, а наоборот. На каких-то шулеров и жуликов.

Раздумывая, я автоматически набрал номер телефона справочного Института скорой помощи. Бесполезно – номер был постоянно занят. Господи, совсем заработался. Мать-то должна знать, как самочувствие Степы.

Я достал из сейфа материал, нашел домашний телефон раненого и позвонил. Мать оказалась дома.

– Слушаю.

По тембру голоса я понял, что произошло что-то ужасное.

– Это Ларин. Как Степа?

– Степушка умер. Вчера ночью. Заражение крови. Проглядели… Найдите их, найдите! Пожалуйста…

Речь перешла в рыдания.

– Извините, – почему-то извинился я и повесил трубку.

Ты неудачник, Ларин, ты проиграл…

ГЛАВА 7

Утром я чувствовал себя препогано. До пяти утра я никак не мог уснуть, только ворочался с боку на бок. Наконец вырубился, да и то ненадолго, до первого кошмара. А в полвосьмого загремел будильник. Я побрился – щека почти прошла – и начал собираться. Завтра суббота, а в понедельник я должен написать рапорт. Место дежурного в соседнем отделении оказалось уже забитым. Хотя я бы туда и не пошел. Скучно. Придется дворником. Тоже скучно, но зато сам себе хозяин. И нет ни Мухоморов, ни бандитов, ни бессонницы. Подмел подъезд, бачки убрал и гуляй. Опер-дворник.

Закончив с бритьем, я выпил кофе и отправился в отделение. Возможно в последний раз. Ни в субботу, ни в воскресенье я не дежурил, а в понедельник

– все. Рапорт, обходной. Это уже не работа.

А погодка в кайф. Плевать на все, завтра рванем с Викой за город. Загорать и бездельничать.

«Иномарки» стояли на прежнем месте. Я, разумеется, ничуть не удивился. Точно угадал, Романов – птичка большого полета. А все равно в заднице детство играет, раз с ножичком балуется. Я бы на месте Захара сказал ему пару ласковых.

Мухомор был сегодня в форме. Едет в РУВД на очередное совещание. Слишком их много в последнее время. Но это не мои проблемы. Хотят – пусть совещаются.

– Кирилл, у тебя есть еще материалы? – спросил он на утренней сходке.

– Один по ножевому в ларьке. Парень, кстати, умер прошлой ночью.

Мухомор помолчал немного.

– Отправляй материал сегодня. И лучше задним числом. Что ты раньше думал? Опять из-за тебя проблемы. Уйти по человечески и то не можешь. Это же сто восьмая.

Я не стал оправдываться Мухомор со своей колокольни смотрит, я – со своей. Хотя странно. Он ведь тоже опером когда-то был, не гаишником и не охранником.

Женька незаметно подмигнул мне. Не горюй, Киря, переживем.

После сходки я пошел в дежурку. Телефонограммы о смерти Степана не поступало. Забыли, наверное, дать.

Я вернулся в кабинет и стал писать сопроводиловку в следственный отдел, чтобы отправить материал. Там возбудят очередной «глухарь», нарисуют на белых корочках номер и бросят в бездонный сейф в стопку таких же «глухарей». И никто никогда больше не откроет этих белых корочек.

А того, кто убил Степу, я через сорок минут выпущу. И ничего не могу сделать. Ничего. Разве что, приласкаю напоследок и вышвырну пинком под зад. Хотя не пинком. А вежливо. И еще прощение попрошу. Тьфу, мать их за ногу. Извините, товарищ Романов, перепутали мы что-то, напрасно вас обидели. Так что простите нас, убогих.

Н-да…

Закончив писанину, я отнес материалы в канцелярию. Во, а машинка-то уже под окнами стоит. Черный захаров-ский «Мерс». Педанты. Ровно в одиннадцать нагрянут. Что-то не хочется, мне еще раз на их рожи любоваться. Сейчас выпущу этого, пусть радуются.

Романов сидел в камере, вместе с одним из своих подель-щиков. Откинув щеколду, я с напускной деловитостью произнес:

– Сергей Валентинович, пройдемте со мной.

Романов продрал заспанные глаза. Крепко спит. Не потому что совесть чиста, а потому что знает, что отмажут. Вопрос времени.

Услышав мое обращение, он ухмыльнулся и вышел из камеры.

– Прямо по коридору, дорогу знаешь, – скомандовал я.

Романов вразвалочку покатил к моему кабинету. Там плюхнулся на стул, широко раздвинул ноги и впялился в стену.

– Надеюсь, ночь в камере повлияла на твое мнение относительно вчерашней истории? – поинтересовался я.

– Чего?

– Ножик, спрашиваю, чей?

– Откуда я знаю?

Это самое «Откуда я знаю?» я слышал вчера в течение двух часов. Честно скажу, тяжело. Морально и физически. Слушать дальше никакого желания нет. Да и не имеет смысла. Даже от Алены Алиной устаешь, а от этого солиста и подавно.

– Ну хорошо. А вот чья, интересно, кровь возле ручки? Или, может, это соус «Анкл Бенц»?

– Откуда я знаю?

Заметили? Чертяга языкастый. И вот так постоянно, хоть вешайся.

– Тогда я напомню. Это кровь продавца, которого ты подрезал на рынке несколько дней назад.

Вообще-то крови на ноже не было. Возможно, это даже был не тот нож. Но, как говорят химики, в результате опыта реакция показала… Реакция показала, что господину Романову история со Степой, к сожалению, знакома. К чьему сожалению? К моему, разумеется. Не к его же. Господина Романова ничем не прошибешь, даже помповым гарпуном. Несмотря на явное смущение на его лице, я опять услышал знакомое: «Откуда я знаю?» Мне наш диалог давно напоминает кино про Шурика: «В то время, когда космические корабли бороздят просторы Большого театра…»

– А ты жадный мужик, Сергей Валентинович. Позарился на какие-то «гайки» золотые. Тебе что, Захар низкую ренту платил? Жадность, дружище, жадность… Почему бы не взять, если это так просто сделать. Тылы прикрыты, вперед. Ну давай, тужься, тужься, выдави еще разок: «Откуда я знаю?» Что надулся как помидор?

Нет, плохой из меня лектор. Никакой ответной реакции.

Зашел Евгений.

– Не помешаю?

– Входи, Евгений. Мы уже почти закончили с Сергеем Валентиновичем. Он не такой плохой мужик, между прочим. Ножи не таскает, никого не грабит. Поэтому я его, наверное, отпущу. И даже не буду ломать голову с опознанием в больнице. (Все равно уже опоздали.) Так что, ступайте с Богом, товарищ Романов. А ребятки ваши поедут на пятнадцать суток. Дело принципа. Нечего вчера было сопротивление оказывать.

– А кто оказывал-то?

– Да никто не оказывал! Так же как и ты не нож не таскал. Только есть маленькая разница. Чтобы отправить на зону тебя, моих показаний недостаточно, но чтобы огулять на пятнадцать суток их – вполне хватит. Парочку рапортов и привет. Да ладно, посидят, остынут немного. А может понравится, еще попросятся. Прецеденты были – только выйдут за ворота и давай опять сопротивление оказывать. И так в течение всего года. Нравится жить за государственный счет. Халявщики. Ну что ж, а вас я не держу. Можете идти. Вас ждут. О, кстати, чуть не забыл. Привет Юлечке. Она, наверное, ради вашего освобождения в институт не пошла. И передайте еще, что в следующий раз, когда она будет подслушивать телефонные разговоры своего папашки, пусть выключит кондиционер. У папочки слишком чувствительный «Панасоник».

– Какая Юля?

– Та самая. Или это не она уже полчаса вокруг отделения курсирует, глазки прохожим строит? О, кажется, я догадался! Она пришла меня проведать, узнать, как зубик. Пожалуй, крикну в окно, что зуб уже не болит. Душа, правда, болит. По невинно загубленным жизням. Но это из другой оперы и к нашей беседе касательства не имеет. Все, голубчик. Часы, шнурки и деньги можете получить в дежурной части. Гуд-бай.

На пороге я еще на секунду задержал выходящего Романова.

– Да, слушай… Неудобно как-то…

Я прошептал Сереге два слова на ухо. Его узкие глаза быстро расширились, но потом вернулись в исходную позицию. Произнеся: «Гкхм…», он покинул кабинет.

– Что это ты с этим мудаком на «вы»? Совсем что ли? Дал бы лучше дубинкой по хребту. Для ума.