Помоги проекту - поделись книгой:
Забыть такое можно или только погрузившись с головой в государственную деятельность, или — выплеснув его на бумагу, чему Владимир Игоревич и посвящает свой вынужденный почти трехгодичный «досуг» в орде тестя. Он не был мальчиком, как это считают некоторые исследователи поэмы, — тогда вообще взрослели раньше, чем теперь, с юного возраста вовлекаясь не только в военные мероприятия, но и в экономическое управление княжествами, а у Владимира, к тому же, была за спиной такая «наука повзросления» как трагедия на Каяле... Да и сам период написания «Слова» охватывает его возрастной интервал от пятнадцати с половиной до восемнадцати лет, а это, согласитесь, уже далеко НЕ ДЕТСТВО. Он понимал все, что происходило вокруг него — как в современном ему, так и в историческом контексте, не исключая ни действий врага Черниговского дома Святослава, наименование которого в поэме «великим и грозным» есть, по замечанию Г. Карпунина, не что иное, как «типичное противоречие формы содержанию, являющееся комизмом», ни даже своих старших «коллег по перу», этаких «рюхиных XII века», уже, по-видимому, тогда начинавших сводить всю поэзию к знаменитым «взвейтесь» да «развейтесь», то есть — поэтов старшего поколения Бояна и Ходыну, которых современные интерпретаторы «Слова» наградили почетным званием «песнетворцы», тогда как в тексте первого издания значилось «пестворца» т.е. слегка искаженное переписчиком «лестворца» — не просто льстецы и подхалимы, но именно ЛЬСТЕТВОРЦЫ, создатели заведомой лжи и неправды.
Судя по всему, помимо собственных творческих задач, «Слово» являлось ещё и полемическим ответом на появившиеся сразу же после трагедии на Каяле политические пасквили таких вот «лестьтворцев» из стана Рюрика и Святослава, следы «творческой» деятельности которых до сих пор видны в летописных повествованиях об Игоревом походе, изображающих его в выгодном для Киевских соправителей и неприглядном для Ольговичей свете. «Тии бо два храбрая Святъславлича, — Игорь и Всеволодъ, — уже лжу убудиста которою», замечает Автор, имея в виду доходящие до него в Степь слухи («лжу») о происшествии, участником которого он сам был. И в этих слухах событие на Каяле изображалось, конечно же, далеко не так, как оно выглядело на самом деле, «ведь если Обида, — писал по этому поводу А. Косоруков, — сеяла рознь, озлобляла людей, создавая психологические предпосылки для войн, то ЛЖА маскировала обманом подлинные цели...» (Тот же А. Косоруков, кстати, писал, что «быль-правда» Автора «Слова» и «замышления» Бояна «явно исключают одно другое» — Н.П.) И, отказываясь следовать традициям «вещего Бояна», Автор отрекался именно от принципов этого самого «лестворства», маскировавшего за пышным эпическим слогом горькую правду «былин сего времени». Не случайно ведь и в самом слове «замышления», характеризующем стиль Боянового творчества, слышится более от «измышлений», нежели от «замыслов» как от непосредственно поэтического акта.
Итак, вчитаемся в текст поэмы: «на стороне Игоря все боги и природа, они помогают ему бежать из плена. Вся Русь — до дальнего Дуная — радуется возвращению князя... А коль так, вовсе незачем искать автора в Киеве, Галиче, Полоцке, то есть за пределами Новгород-Северской земли, вотчины Игоря. Он отсюда...» — писал о возможной кандидатуре на авторство поэмы В. Моложавенко. И на основании всего написанного нами выше, мы теперь можем подтвердить: да, он родом из Северской земли, это сын Новгород-Северского князя Игоря — Владимир Игоревич или, как зашифровал он себя в поэме, «Олич», т.е. «внук Ольгов».
Но нужели же он не оставил своего прямого имени в тексте, неужели не «расписался» хотя бы в уголочке нарисованной им словесной «картины»?..
Как показывают исследования Г. Карпунина, такие «росписи» в поэме есть, и причем немало. «Частота употребления имени Владимир (только в явном виде оно встречается пять раз), а также изощренность образов, построенных на его переосмыслении, — пишет он, — дают основания думать, что это имя имело для автора «Слова» какое-то ОСОБОЕ ЗНАЧЕНИЕ».
И действительно — во многих словосочетаниях «Слова» слышится вплетенная в них анаграмма имени Владимир, например: «другаго дни велми рано», где явно проглядывает имя Вел-дни-мира — Владимира. Или вот, как в следующем случае:
въ злата стремень
ВЪ зЛАТА стРЕМЕнь
ВЪ ЛАДА МЕРЕ
В ЛАДИ МЕР
ВЛАДИМИР
Своеобразную авторскую «роспись» Владимира Игоревича можно обнаружить и в том слое, который Г. Карпунин открыл с «зеркальной» стороны основного текста «Слова». Так, например, если заглянуть за краешек сценки погони, где половецкие ханы ведут диалог о женитьбе Игоревича на дочери Кончака, в котором в частности говорится: «И рече Гзакъ Кончакови: аще его опутаеве красною девицею...», — то окажется, что там, в обратной перспективе, невидимый половцами, Игорь уже достигает Киева и поднимается по Боричеву взвозу к Пирогощей! «И вокачно кък аз гечериюец и ведю он саркевеа ту поогееща,» — гласит обратный текст, понятный, впрочем, даже без специального разъяснения: «И воочию, как и я, Георгиевич-юнец, видит он церковь ту Пирогощую.»
(Думается, что «гечериюец» — это все-такие не «чернец», как его истолковал Г. Карпунин, а либо «Георгиевич-юнец», либо «Игоревич-юнец», что ещё более соответствует царящему над поэмой «закону вывернутости»: «Ге-чер-и» — «И-ге-реч» — «И-го-рич» — «Игоревич».)
Что же касается появления и в прямом, и в обратном текстах именно Пирогощей, а не какой-либо иной церкви, то объяснение этому снова приведет нас к напоминанию о свадебной сути поэмы, ибо уже и само название её этимологически связано с понятием «пир» (болг. пipak — соединение; кыпчакск. бipak — союз; праслав. прягу — соединяю; и т.д,) и «гость» (от древнерусск. гостьба — торговля, пир, угощение).
Кроме того, Пирогощая церковь считалась покровительствующей купечеству, торговым людям, что со своей стороны тоже возвращает нас к понятию совершения брака как одной из радновидностей торговых сделок. «Интересна в связи с этим эволюция слова «продажа», «Продать» — пишет в книге «Мировоззрение древних славян» М. В. Попович. — Славянское prodati соответствует древнеиндийскому pra-da — «отдавать, выдавать замуж», ведийскому para-da — «кого-либо отдавать за определенную цену.» Здесь слиты в одно представление и ритуальный обмен брачными партнерами — важнейшее средство укрепления социальных уз, и мирская торговая операция, осмысливаевая по аналогии с более ранним брачным выкупом — ответным даром...»
Плюс ко всему, в древнерусском, как и во многих других языках, корень слова «пирог» имел семантику плодотворного лона, поэтому Пирогощая в «Слове», связываемая многими исследователями со значением «хлеб», несет в себе потенцию новой, счастливой, изобильной Русской земли — праздничного, свадебного «дивень-хлеба», испеченного на весь мир. И не случайно дева-город ликует и радуется, видя едущего к Пирогощей Игоря. «Перед нами, — пишет О. Фрейденберг, — традиционный обряд въезда в город, сохранившийся с незапамятных времен по сей день. А смысл этого обряда всегда один и тот же — венчание, сочетание в символическом браке.» «Князь входит в храм, как муж входит в лоно жены, — дополняет его Г. Карпунин. — Идея созрела настолько, что ей стал требоваться муж воплотитель. И он сыскался»:
Ольговичи, храбрии князи, доспели на брань...
Думается, что в прототексте, ещё не испорченном переписчиками, эта фраза могла выглядеть и несколько по-другому: «доспели на БРАКЪ».
Ну и, завершая наше разыскание собственноручных авторских автографов на полотне поэмы, посмотрим на стоящую в её зачине фразу «Почнемъ же, братия, повесть сию ОТЪ СТАРАГО Владимира ДО НЫНЯШНЯГО... Игоря», явно диссонируещую своим современным прочтением тому контрастному противостоянию эпитетов «старый» — «нынешний», при котором сами собой напрашиваются ОДИНАКОВЫЕ имена. Об этом же пишет и Г. Карпунин, предлагающий вместо «Игоря, иже...» конъектуру «Игоря+иче», означающую «Игоряиче», то есть «Игоревича»: «...отъ стараго Владимира — до нынешняго, Игоревича».
И действительно — со всеми своими ретроспекциями в прошлое, поэма полностью укладывается в исторические рамки, ограниченные именами этих двух Владимиров. Но суть не только в этом. Она в том, что, дав намек на поиск свого имени ещё в начале поэмы, в самом её названии самонаименованием «внука Ольгова», он, как и подобает по законам эпистолярного жанра (а чем «Слово» не письмо из Степи на Русь или из века двенадцатого в век двадцать первый?..), самым ПОСЛЕДНИМ из упоминаемых в тексте имен, как подпись под посланием, вывел:
...Певше песнь старымъ княземъ,
а потомъ молодымъ пети:
«Слава Игорю Святъславличу,
буй туру Всеволоду,
ВЛАДИМИРУ ИГОРЕВИЧУ!»
И чем это не похоже по интонации на прозвучавшее шесть с половиной столетий спустя знаменитое «Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын»!? Гений — он и в XII веке гений...
ЭПИЛОГ
Заканчивая изложение этой во многом спорной гипотезы о свадебной сущности Игорева похода, нельзя хотя бы вкратце не ответить тем оппонентам, чьи собственные разыскания не совпадают с изложенными в данной работе выводами. Не будем оспаривать массу утверждений типа того, что «только человек, бывший вместе с беглецами, мог бы отметить такую подробность, как обилие росы на степной траве», на основании чего генерал В. Федоров утверждает, что Автор таким образом должен быть ещё и участником побега Игоря. Может быть, конечно, для кого-нибудь из нынешних горожан строки о наличии по утрам росы на траве и представляются свого рода откровением, но для Автора, выросшего в охотах и военных походах, вряд ли было так уж необходимо быть рядом с Игорем, чтобы представить себе, как выглядит степь рано утром...
Не будем полемизировать и по поводу КАЖДОЙ из других кандидатур на роль Автора — против них ВСЕХ выступает уже сама эта наша гипотеза. Ответим только на то, что пересекается непосредственно с предложенной нами кандидатурой. Так, например, доказывая авторство боярина Петра Бориславича и, соответственно, устраняя условия для выдвижения альтернативных кандидатур на эту роль, академик Б. Рыбаков пишет, что «летописи XI-XII веков не засвидетельствовали ни одного случая употребления слова «князь» при обращении самих князей друг к другу», а поскольку, дескать, Автор «Слова» употребляет именно это обращение, то был он, стало быть, не князь, а боярин — тот самый Петр Бориславич, которого Б. Рыбаков и выдвигает на роль Автора.
Что касается самого Петра Бориславича, то этот по-своему талантливый человек не может рассматриваться на роль Автора «Слова» уже по той простой причине, что он был придворным летописцем соправителя Святослава — Рюрика, то есть откровенным противником Черниговского дома, в силу чего не мог создать произведение, полностью базирующееся на симпатиях к Игорю (ибо в «Слове», как заметили все исследователи поэмы, нет ни одного, не считая вложенного в уста Святослава, достоверного упрека по адресу Черниговского князя!).
А что касается неподтверждения летописями обращения князей друг к другу при помощи слова «князь», то здесь следует напомнить, что «Слово», во-первых, не является летописью, а во-вторых, следует учесть тот немаловажный психологический нюанс, что Владимир Игоревич хотя и находился в вежах своего тестя в привилегированном положении, но князем себя в это время не осознавал, ибо все же пребывал на правах раба, пленника, что в поэме довольно ясно показано на примере Игоря: «...Ту Игорь князь выседе изъ седла злата, а въ седло — КОЩИЕВО...»
Далее: рассматривая применение в «Слове» техники акростиха, А. Гогешвили обнаруживает весьма заметный пласт «прикровенного» изложения, в котором можно встретить и такие образцы, как уже приводимое нами выше обращение:
(В котором при чтении его сверху вниз получим: «ТЫ Ж — ИУДА»)
Объясняя причины смелости, позволявшей Автору выступать с такими «неслыханными дерзостями» в адрес сильных мира сего, А. Гогешвили мотивирует это тем, что «в первую очередь он был новгородским или псковским мужем, защищенным военно-политической и торгово-экономической мощью одной из двух древнерусских республик, где князья, включая самого Ярослава Владимировича в бытность его в Новгороде, никогда не обладали неограниченной властью.»
Однако привлечение в качестве исторических параллелей переписки Курбского с Грозным или открытого письма Раскольникова Сталину показывает, что для психологического созревания до подобной смелости требовалось пересечение границ намного более существенных, чем границы удельных княжеств. Так что Автор позволял себе дерзости не потому, что он был псковичом, а потому, что он говорил из тогдашней «заграницы», из стана Кончака. Согласитесь, что ещё совсем недавно была весьма существенной разница — рассказывать ли анекдоты про Горбачева перед обкомом КПСС в Чернигове или же сочинять их в Парижской редакции журнала «Посев». А в XII веке гордыня и мстительность сильных мира сего были ничуть не меньше, чем и в веке ХХ, ибо в своих коренных вопросах в жизни вообще очень мало что меняется до неузнаваемости. Вот и сейчас: дописывая последние строчки этой работы, я нисколько не думаю, что она будет воспринята на «Ура!» — скорее наоборот, вызовет резкое неприятие тех, для кого постоянное пережевывание «Слова» является многолетней и удобной «кормушкой». Но что я могу поделать, если каждую ночь, едва только пройдут «мьглами» обходящие дозором Вечность «смотрци», ко мне является измученный 800-летним непониманием князь Игорь и, тяжело опускаясь на расшатанный стул, просит избавить его от славы неудачливого князя-авантюриста, воевавшего против своих степных соседей и родственников — половцев?..
Список использованной и прочитанной литературы:
1. Н. Карамзин. История государства Российского, т. III, гл. III.
2. Древнерусские княжества X-XIII вв. — М., Наука, 1975.
3. Н. Баскаков. Тюркская лексика в «Слове о полку Игореве». — М., Наука, 1985.
4. А. Никитин. Лебеди Великой Степи. — В журн. «Наука и религия», №№ 9, 10, 12, 1988.
5. И. Еремин. Лекции и статьи по истории древней русской литературы. Л., 1987.
6. Б. Рыбаков. Петр Бориславич. — М., 1991.
7. ПСРЛ, т.II. — М., 1962.
8. «Злато слово». — М., 1986.
9. С. Пушик. Криваве весiлля на Каялi. В кн. «Дараби пливуть у легенду» (на укр. яз.). — К., 1990.
10. Г. Карпунин. По мыслену древу. — Новосибирск, 1989.
11. Л. Наровчатская. Первозванность. — М., 1991.
12. А. Косоруков. Гений без имени. — М., 1986.
13. Д. Лихачев. Великое наследие. — М., 1975.
14. Б. Зотов. Шел к синему морю. — В журнале «Техника — молодежи», № 3, 1984.
15. Е. Осетров. Родословное древо. — М., 1979.
16. Слово о полку Игореве, серия БП. — Л., 1985.
17. В. Колесов. Мир человека в слове Древней Руси. — Л., 1986.
18. В. Аникин. Русский фольклор. — М., 1987.
19. Т. Акимова. Фольклор Саратовской области. — С., 1946.
20. Песни, собранные Киреевским. — М., 1911, вып. 1.
21. Русский народный свадебный обряд. — Л., 1978.
22. В. Иванов, В. Топоров. Исследования в области славянских древностей. — М., 1974.
23. Г. Сумаруков. Кто есть кто в «Слове о полку Игореве». — М., 1983.
24. Обрядовая поэзия. — Л., 1989.
25. А. Гогешвили. Акростих в «Слове о полку Игореве» и других памятниках русской письменности XI-XIII веков. — М., 1991.
26. Исследования «Слова о полку Игореве». — Л., 1986.
27. Этимологический словарь русского языка. — К., 1989.
28. Словарь русского языка. — М., 1986.
29. В. Шухевич. Гуцульщина. — Львов, 1908, кн. 5.
30. Слово о полку Игореве. — М. — Л., 1961.
31. О. Сулейменов. Аз и Я. — Алма-Ата, 1975.
32. М. Попович. Мировоззрение древних славян. — К., 1985.
33. А. Афанасьев. Живая вода и вещее слово. — М., 1988.
34. Б. Рыбаков. Язычество Древней Руси. — М., 1987.
35. Слово о полку Игореве. — М., 1978.
36. Э. Бенвенист. Общая лингвистика. — М., 1974.
37. Д. Лихачев. Слово о полку Игореве. — М., 1982.
38. П. Мовчан. Хвала канону. — К., 1986.
39. ТОДРЛ, т. XXXVIII.
40. Сны и сновидения. — М., 1989; 1000 снов. — М., 1989; Водолей знак России. — М., 1991; и другие издания сонников.
41. ТОДРЛ, т. XXXVI.
42. М. Устинов. Без России не напишешь. — М., 1989.
43. В. Моложавенко. Был и я среди донцов. — Р. — н. — Д., 1984.
44. Г. Брызгалин. Чудесной тайны ключ: новое прочтение «Слова о полку Игореве». — Волгоград, 1994.
45. Л. Гумилев. Древняя Русь и Великая Степь. — М., 1989.
46. С. Плетнева. Половцы. — М., 1994.
47. М. Аджи. Полынь Половецкого Поля. — М., 1994.
48. М. Булахов. «Слово о полку Игореве» в литературе, искусстве, науке. — Минск, 1989.
49. «Слово о полку Игореве»: 800 лет. — М., 1986.
50. Альманах «Памятники Отечества», журнал «Вопросы истории», другие периодические издания.
Приложения
Клюев и «Слово о полку»
(Мотивы и образы «Слова о полку Игореве» в поэзии Н.Клюева)
«...Кто с таким искусством мог затмить некоторые местаиз своей песни словами, открытыми впоследствии в старыхлетописях или отысканными в других славянских наречиях?..»
А. С. ПУШКИН (из записок о «Слове о полку Игореве»).
Творческое наследие самобытнейшего русского поэта Николая Клюева в ПОЛНОМ объеме в России пока еще, кажется, не издавалось, но и того, что пришло к отечественному читателю за последние годы в виде нескольких небольших книжек его «Избранного», а также на страницах различных антологий серебряного века и в разрозненных журнальных публикациях, достаточно, чтобы обнаружить в нем глубочайшую внутреннюю связь с самыми корневыми традициями русского поэтического опыта, над первыми проявлениями которого, как часовня над Волжским истоком, возвышается непостижимое в своей многослойной образности «Слово о полку Игореве». Весьма ощутимые следы близкого знакомства с этим памятником древнерусской литературы несет на себе и и поэзия Клюева, то и дело затрагивающая образно-поэтические струны гусель, лежащих на коленях «великого» и «вещего» Бояна...
В методологическом плане в поэзии Н. Клюева можно выделить четыре своеобразных лексико-стилистических ряда, каждый из которых указывает на определенную связь со знаменитой «ироической песнью» про князя Игоря. К первому из этих рядов следует отнести прямые включения в текст клюевских произведений неизмененных слов, образов и персонажей, взятых им непосредственно из «Слова о полку Игореве». Ну, хотя бы таких, как образ плачущей на путивльской стене княгини Ярославны:
1 ...Не Ярославна рано кычет
На забороле городском...
(«Я — посвященный от народа»)
Поделиться книгой: