Иисус говорит - Peace!

– Эдгар По. Ему все по… Однофамилец.

Прекратила шуметь вода в ванной. Курт выхватил у меня из рук коробку, закидал обратно человечков и поспешил вернуть коллекцию, откуда взял. Успел до того, как Полина вышла из ванной: слегка раскрасневшаяся, с мокрыми волосами.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал я.

– Куда ты пойдешь? – спросил Курт.

– Оставайся, – сказала Полина. – Раскладушка есть. Куда ты, правда, в ночь…

Дал себя уговорить. Мы смотрели древний фильм «Римские каникулы», и я сидел близко от Полины. Люблю запах мокрых волос. Когда пошли титры, такие, где между актером и его ролью много-много точек, я ушел в маленькую комнату.

Раскладушка раздвинулась с противным скрежетом. На раскладушках спать вредно для позвоночника. Я закрепил стальные планки и поправил две пружины. Постелил белье. Улегся. От наволочки пахло кондиционером для белья. Приторный запах. За окном шумели машины. Я лежал и прислушивался. За окном закричали:

– Революция! Революция! Революция-а-а-а!

Вскоре я уснул. Привиделось подряд два сна. Что я дельфин, плавающий в чашке кофе с молоком и что будто еду в такси, а водитель ужасно похож на Ленина. Вождь картаво интересовался: куда ехать, това’ищ? А я не мог назвать точного адреса. Вождь начал вздыхать. Он вздыхал все чаще и чаще, скрипел, вздыхал и всхлипывал…

Я открыл глаза. Я был трезв. А вздыхали-всхлипывали за стеной Курт и Полина.

Закололо под пятым ребром слева. В темноте нашарил джинсы на полу и вытащил из кармана плейер. Включил его, вставил наушники. Поймал какую-то станцию. Кто-то посреди ночи обсуждал на радио свой первый сексуальный опыт.

Мне, как в детстве, захотелось выпить всю ртуть из градусников.

7

Химичка поведала: если вы разбили градусник, то срочно засыпьте шарики ртути сульфидом железа. И вывела на доске формулу: FeS. Этот сульфид железа, объяснила она, вступит в реакцию со ртутью, и образуется нетоксичное соединение…

– Ага, – пробормотал хулиган по кличке Сельпо за моей спиной. – Мешками твой сульфид дома держу. Заместо сахарного песку.

И опять плюнул мне в затылок через корпус шариковой ручки жеваной бумагой…

Я учился в восьмом классе и в принципе считал химию занятным предметом. Но в ту минуту мне было насрать на нее и на Сельпо тоже. Я рвал и метал. Меня только что, на перемене, круто прокинули. И это перед самым Новым годом…

Дело было в том, что я не просто учился, а учился на одни пятерки. Вдогонку писал стихи (не представляющие художественной ценности), играл в школьном театре (Комарика, Волка и Незнайку) и занимал призовые места на районных олимпиадах. Короче, был ботаником, интеллектуальной мощью. И в тот год все шло по накатанной. И Пушкину исполнялось двести лет. И в любой школе, какую ни возьми, проходили, конечно, пушкинские чтения. Моя учительница литературы, Галина Ивановна, которая обожала меня за то, что я в отличие от одноклассников уже таки осилил в первый раз «Мастера и Маргариту» (нагло пропуская библейские сцены, но ей об этом знать не надо было), предложила в чтениях поучаствовать. Я для имиджа согласился: повторил «Зимний вечер» и явился в актовый зал. Без пафоса в одежде: джинсы и свитер с глухим воротом.

В зал согнали кучу народа. Все старшие классы с родителями, друзьями и знакомыми. Сдув непокорную челку со лба, продекламировал «Зимний вечер». Мне вежливо похлопали, а Галина Ивановна, приложив руку к своей непомерной груди, прослезилась и сказала, что получила громадное эстетическое удовольствие. Я вежливо подавил зевок.

А ровно через полчаса, вжавшись в кресло, я чуял, каким жалким было мое выступление по сравнению с выступлением ученицы десятого класса Селиной Насти. Да она всех чтецов морально задавила! Устроила, блин, целое представление. Опустили занавес, погасили свет. А когда занавес подняли, Настя в платье а-ля девятнадцатый век уже сидела за столиком, на котором стояли горящая свеча и чернильница. И даже гусиное перо стояло. Хорошо поставленным голосом она начала «Письмо Татьяны». Народ замер. К середине письма Настя разошлась, обратила горящий взор в зал… Народ ахнул. В конце письма задула свечу. Зал взорвался аплодисментами. Триумф был полный. Селина – звезда!

А потом объявили результаты и кто идет на областной конкурс. Оказалось, что я иду. И Настя. Я, если честно, удивился. Настя же восприняла это как должное и, вся красивая, на парфюме, подошла ко мне, чтобы официально поздравить и быть поздравленной.

Я был горд знакомством с красоткой старшеклассницей. Настя после того вечера свободно здоровалась со мной, ботаником, в коридорах и столовой, шутила, звала гулять.

Парни из класса завидовали. Голова от успеха шла кругом.

В области провалились. Победил недомерок, который весьма эмоционально выдал стихотворение про бесов. Меня с Настей неудача еще больше сблизила – она поцеловала меня в щеку. Окончательно потерялась голова от детской страсти.

Но колесо фортуны и не думало тормозить.

Мои заслуги перед Отечеством признали наверху, и Галина Ивановна, официально, перед всем классом, поздравила с путевкой на Кремлевскую елку. Езжай, сказала она, наш золотой мальчик, на костюмированный бал! Кроме шуток, так и сказала.

Я решил стать кроликом Роджером и заказал предкам зачетную морковку.

Мечтал, как Настя кинется столичному денди на шею.

– Железо в двухвалентном состоянии крайне неустойчиво, – гнула свою линию химичка. – Оно стремится перейти в трехвалентное…

За неделю до Кремлевской елки, на перемене до этой чертовой химии, меня вызвал лично директор. Точнее, директорша. Долго юлила, но в итоге призналась, что ни на какую елку я не поеду, ибо мал и неопытен. Херак: и с седьмого неба в пропасть, на камни.

– А кто поедет? – спросил дрогнувшим голосом.

– Ну-у-у, – замялась директорша.

– Кто-то ведь должен поехать? Разве нет?

– Должен. Да. Ты уж не расстраивайся.

– И кто?

– Селина. Настя.

Кобздец, подумал я. Клюйте, орлы, мою печень. Печать лох на челе.

– Неустойчивое у нее железо, – ворчал Сельпо. – Гиря, которой бухой в соплю батя вчера махал, была устойчивее и зеркала, и шкафа.

– Сельпо, – тихо позвал я.

– Хули те приспичило, зубрила?

– Научи меня плохому…

В постновогодней четверти я обзавелся первой тройкой. Учебу пустил по бороде и увлекся барабанами. А Настя, благополучно скатавшись в Москву на мою елку, скоро перебралась в другой город. Ближе к северу. До той поры я ее общества старательно избегал. Помню, как мечтал обмотать ее серпантином, облить бензином и поднести бенгальский огонь. И как это радостно вспыхнет…

Пока помню: Сельпо после девятого класса поступит на механика, поедет в деревне пьяный кататься на тракторе и утонет в озере.

В следующие три года я только и занимался тем, что пил плохой алкоголь, слушал хорошую музыку и осваивал стандартную рижскую установку. Ребята, с которыми я стал общаться, говорили, что в медалях и званиях смысла мало, а точнее, его там вообще нет! Я им поверил. Был слишком молод, чтобы уточнить: в чем все-таки смысл есть? Кое-как окончив школу под разочарованные вздохи учителей, никуда не подал документы. Родители было рискнули возмутиться, военкомат – предъявить обязанность, но у меня очень кстати обострились проблемы с легкими, и все они обломались.

В то лето меня отправили лечиться, как сказано в классике, на воды. Три недели в маленьком курортном городке. Ингаляции, прогулки по питьевой галерее, валяние в целебной грязи, ловля ионов у фонтана. К концу второй недели уже подыхал от скуки – романтические ожидания не оправдались. В галерее и у фонтана, словно бы сговорившись, торчали одни старые пердуны и пердуньи. Я с опозданием, но замыслил побег.

А теперь угадайте, кого я встретил у своего корпуса назавтра!

Правильно. Спустя три с лишним года, за которые Настя Селина успела из очаровательной школьницы превратиться в зрелую умопомрачительной красоты женщину. От нее за версту пахло сексом. Нюх на такие вещи в восемнадцать лет я имел отменный.

– Ой, привет! – завизжала она с той неподдельной радостью, какую умеют изобразить зрелые женщины. – Тысячу лет тебя не видела! Думала, подохну от скуки, а здесь ты! Безумно рада тебя видеть! Безумно! Рассказывай! Где ты, что ты…

Не дав опомниться, она обняла меня, прижала к своей упругой груди, расцеловала в обе щеки. Меня, такого несуразного и бестолкового. Внешне Настя больной не выглядела. Яркий топик, джинсовая мини-юбка – как положено.

Стоящие у входа в корпус двое мужиков в одинаковых полосатых пижамах и шлепанцах синхронно подмигнули мне и оттопырили большие пальцы.

Думаю, не только пальцы у них тогда оттопырились.

– Привет, – ответил я с выверенной (как мне казалось) ноткой безразличия.

– Слушай? Ты чего? Неужели ты до сих пор обижаешься? Из-за той елки?!

– Да при чем здесь… – начал и понял, что идиот я вообще и придурок.

– Извини! Но столько времени прошло. Я тоже знаешь как переживала! Это заговор какой-то был. Я и отказывалась, и чего только не делала. Ведь если по-честному: ты должен был поехать! Ты и снова ты!..

Короче, сдался я. Поверил. И любой бы несуразный юноша на моем месте поверил, если бы его прижала к своей упругой груди такая женщина, как Настя Селина. Поверил, затоптал бенгальский огонь, размотал серпантин и собственноручно отмыл от бензина.

И было лето, и были пять дней разговоров. Настя рассказывала про студенческую жизнь в востоковедческом институте, про тупых скотов-мужиков, которые ценят сиськи, а не личность, про свободу самовыражения и зависимость общества от предрассудков…

Я кивал и вставлял остроумные замечания (как мне казалось).

На шестой, предпоследний мой день Настя застала меня с палочками в руках.

– Ты играешь на барабанах?

– Немного.

– Офигеть! Супер! Я тащусь на барабанщиков…

В ее поведение не въезжал совершенно, но когда она пригласила к себе в комнату, откуда смылась чопорная необщительная соседка, я согласился прийти. Из всей этой комнаты помню широкую кровать и розовые трусики на углу двери шкафа, проворно сдернутые Настей с криком «ой!» и спрятанные.

Ее стеснительность покорила меня, и пути назад не было.

А дальше было страшное. Нет, не в том смысле. Все получилось.

Но ничего не почувствовал, и Настя это почувствовала. Это было похоже на… соревнование, что ли?! Творческая мастурбация. Фальшивое. Страшное.

Когда я покидал маленький курортный городок, Селина уже терлась рядом с мускулистым парнишкой в сетчатой майке и цветастых бриджах. Нимфа.

Я излечился, вник, что хочу иных отношений. Но не знал, где их взять.

И я двинул к дому. Когда я вошел в квартиру, то услышал, что родители смеются. А ночью они вдруг занялись любовью. Именно в ту ночь мне были невыносимы эти звуки.

Всхлипы, стоны, приглушенный смех. Всхлипы, стоны…

Я выбрался из детской, закрылся в кухне и включил телевизор.

Шла программа о танцах. Среди прочих роликов-образцов был и тот, из того фильма: Траволта и молодая Ума Турман реально отжигали.

8

Тарантино – шикарный дядька. После разговора с Алисой (имя татуированной соседки в футболке Beatles) я прочитал биографию и несколько сценариев («Бешеные псы», «Криминальное чтиво» и «Джеки Браун»), досмотрел до конца два фильма («Убить Билла-1» и «Убить Билла-2»). Или это считается за один фильм?

У нас с Квентином много общего: ненависть к школам и восьмичасовым должностям, оба любим прибавлять к словосочетанию футбольный матч определение – идиотский и боимся крыс. Но шикарным дядькой его назвал не поэтому. Фильмы Тарантино – хрень дикая. Жанровое стебалово. И вот именно из-за этого мое восхищение гениальной личностью достигло запределов. Екнуться: жил-был необразованный парень, смотрел кино, убирал какашки за животными, писал себе любительские сценарии и снимал домашнее видео. Да у меня девяносто процентов знакомых – такие! Такие, а не такие. Никто из моих знакомых не продал эти любительские сценарии за несколько десятков тысяч долларов и не снял потом «Бешеных псов». А какашки за псами убирал почти каждый. Тарантино сумел внушить всем вокруг, что его фильмы – Нечто, срубил бабла, обошел в Каннах в 1994 году нашего Михалкова и породил тьму-тьмущую убогих подражателей-продолжателей…

За размышлениями о киномане Квентине на какое-то время отвлекся от моего глубокого финансового кризиса. На финальную стошку купил пачку чая, пачку рафинада и хлеба: белого и черного. С работой творилось непонятное. Работодатели на собеседования звали, но, едва завидев мое лицо, почему-то ставили на анкете жирный крест. Не брали никуда, куда не то чтобы хотел… где я потенциально мог бы трудиться. Через две недели месяц закончится, а в долг таким, как я, жить не дают. Нервы здорово напрягались.

Я бесцельно кликал на джобовские ссылки и пил сладкий-пресладкий чай из закопченной алюминиевой кружки. Жевал хлеб. Любой поэт-аристократ из просвещенного столетия давно бы пустил себе пулю в лоб. И в мыслях не унизился бы до тяжелого физического труда. Наверное, у аристократических поэтов по определению руки из жопы росли.

А я вот кровать починил…

Моя плебейская сущность жаждала быть. Без регистрации и связей она стремилась укрепиться в городе Петра. Я кликал и кликал. Положительного результата не было.

Ради смеха набрал в поиске: сценаристы. В единственной предложенной теме прочел: требуется сценарист, задача – написания короткометражных ситуационных комедий для юмористического телеканала, оплата – достойная.

– Нет, – вслух подумал я. – Нет, нет… и не думай вообще!

В памяти всплыл образ голимого писателя Феклиста и данное мною обещание. Да и все равно не возьмут. И чувства юмора у меня нет. А разве сценарист и писатель – это одно и то же?! Порылся в энциклопедии и выяснил: не одно. Разные профессии. Как хирург и психиатр. Корень общий, а – лучше не путать…

Набрал указанный номер мобильного:

– Алло, – сказал в трубке выразительный женский голос.

– Здрасьте. Я по поводу работы…

Минут через пять мы договорились до того, что я приду на собеседование и возьму тестовое задание: нужно будет расписать серию, в которой с тремя главными персонажами случается заданная история, которую каждый из них видит и пересказывает по-своему.

В конце сценария я должен предложить истинный вариант хода событий, отличный от версий персонажей. И чтоб было смешно. Ситком.

– А сколько вы за серию платите?

– Ну, понимаете, бюджет ограничен, – вздохнул в трубке женский голос. – Поэтому за серию мы платим… – и назвала сумму моей месячной зарплаты на прошлой работе.

– Да, негусто, – сказал я. – Но – понимаю. Кризис…

Денег на метро не было. А окопались телевизионщики на Петроградской стороне. Часа полтора пешком. Утром я встал пораньше, принял душ, побрился тупым станком и сбрызнулся остатками одеколона. Надел чистую рубашку. Весь предыдущий вечер изучал учебники по сценарному мастерству и от массы полученных знаний чувствовал себя некомфортно. Признанным шедевром в учебниках считалась трилогия «Крестный отец».

Дверь я притер поплотнее: замок по-прежнему не закрывался. И пошел.

Во евродворике из красивой дорогой машины пел Рома Зверь. В смысле – пел он из магнитолы. Я подумал, что Рома похож на молодого Аль Пачино из «Крестного». Отпер ворота и пошел дальше. Когда я был у площади Восстания, зарядил дождь со снегом, и он не прекращался потом весь день. Хромать начал у Адмиралтейства. Чуть великоватый ботинок-гад натер левую пятку. Плюс: из-за попытки переждать ненастье в книжном – опаздывал. На Ждановской мне уже мерещилось, что в ботинках хлюпает кровища…

Обладательницу голоса величали Аллой Селипердовой. Юркая сутуловатая шатенка в очках и деловом костюме. В комнату для собеседований набилось человек пятнадцать. Лица соискателей излучали шибкий интеллект и недюжинное чувство юмора. Лица эти задавали Алле всякие умные вопросы, складывали камеры из больших и указательных пальцев…

Я перенервничал. Взял предложенную серию: по условию три товарища сидели загипсованные в коридоре больницы – и вышел вон. На выполнение задачи – четыре дня.

На обратном пути встретил закадычного школьного приятеля по фамилии Ильясов.

Ильясов – понятно, татарин. Всегда называл его по фамилии. В моем босоногом детстве он носил белую рубашку, стильный серый жилет и черную бабочку. В настоящем – короткая стрижка, что называется, бобриком, хитрые узкие глаза, крупные, желтоватые от табака зубы и пальцы; одет в потертые джинсы и куртку с меховым воротником. На ногах – добротные сапоги. Дела у приятеля явно шли лучше…

Ильясов обрадовался встрече. Накормил гамбургерами, напоил кока-колой и позвал в гости. Я не видел никакой причины, чтобы отказываться.

Трехкомнатная квартира, которую он снимал в доме под снос, была в Дегтярном переулке. Он жил со своей девушкой и младшим братом.

Но девушка уехала к маме, а братик – в Москву на концерт любимой группы. Тем вечером могли смело напиться вдвоем. До армии Ильясов не пил алкоголя в принципе и нынче будто наверстывал упущенное…