Иисус говорит: Peace!

Алексей ОЛИН

ИИСУС ГОВОРИТ: PEACE!

1

Недавно появилась новая дурная привычка.

Засыпаю с плейером. Песни сменяют друг друга, и не слышно криков соседей, уличного шума, а сны умещаются в паузах между нотами.

Когда уезжал из Новгорода, там на всех стендах висели плакаты НаУбум с безголовой фигурой Бутусова в черном френче. Я торопился на электричку, подозревая, что, если задержусь в этом древнем городе еще ненадолго, – с моей головой тоже случится какая-нибудь неприятность. Через три с половиной часа я уже был на Московском вокзале.

Культурная столица меня заждалась. Едва не задушила в объятиях – кровь носом пошла. В лицо дохнуло сыростью. Март капал из водосточных труб. Избегая привокзальных собак, бомжей, таксистов и ментов, вывернул на Невский. Навстречу шли люди, их лица ничего особенного не выражали. Обычный рабочий день. На проспекте паразитировали бутики с итальянскими названиями, японские рестораны и раздатчики листовок. Чисто петербургская грамотность: вместо «Осторожно, сосульки!» – «Возможно самопроизвольное падение наледи с кровли». Вытащив из кармана плаща бумажку с адресом, я остановился. Толпа ударила в спину: я споткнулся, отодвинулся. Ветер трепал края маршрутного листка. Я чувствовал себя чужим и в этом больном городе. В любом городе.

Вообще-то мне страшно повезло: заочно договорился о комнате в старом районе. Дом с евродвориком и выделенным Интернетом. В темном подъезде пахнет потерянным временем и кошками. Прихожая забита всяким хламом: велосипедная рама, стремянка, панцирная кроватная сетка, ящики без ручек, улыбающийся гном…

Шумно спустили воду, из сортира показалась растатуированная девчонка, буркнула «привет» и исчезла в недрах квартиры. Дверь моей комнаты была не заперта. Она здорово просела, отдельные части замка не совпадали. Я подбросил на ладони ключи. Шагнул внутрь. Как можно плотнее притворил за собой дверь.

Окна были большие и грязные. Стены толстые и оклеены дурацкими обоями. Бельевая веревка. Высокие потолки с трещинами-заедами по углам. Паутина недосягаема. Одинокая лампочка на двух красных проводках. Рядом с ней вбит массивный крюк. Для чего бы это? Я вспомнил Никонова. Последний, мать вашу, русский поэт выразился предельно ясно и точно: когда подыхаешь с голоду, потому что нельзя работать…

Топили в доме хорошо. Несмотря на открытые форточки, голова от духоты закружилась. Я чуть-чуть не своротил тщедушное совдеповское трюмо. Когда начал складывать вещи в шкаф – от него отвалилась дверца. Кровать вообще предложили собрать самостоятельно. Вон та груда дерева в углу. Я честно постарался: но в процессе сборки выяснилось, что многих важных деталей не хватает. Для вас, лимита!

Вечером я лежал на полосатом матраце и слушал радио «Эрмитаж». Джаз успокаивает. В свете фонарей плясали рогатые тени. Окна настежь. Я слушал радио и не знал, что к утру меня продует, а к завтрашнему вечеру температура подскочит на три градуса.

Я ничего не знаю. Я все забыл.

Машинально расстегиваю и застегиваю кожаный напульсник на левой руке.

Его мне подарил знакомый музыкант, помешанный на Ирландии, группе U-2 и пиве Guinness. Раз-два. Латунные кнопочки. Марка этого пива выбита. Вкусно пахнет кожей.

– На память, – сказал он.

А что он еще мог сказать?

2

Музыканта все звали – Курт.

Девушки могли встречаться с ним по нескольку месяцев: спать в одной постели, пить кофе утром и алкоголь – вечером, разговаривать на всевозможные темы, но так и не узнать в итоге его настоящего имени.

Однажды мама привела Колю в музыкальную школу, где он стал учиться по классу фортепьяно. Шестилетний мальчик, причесанный и аккуратный, прилежно разбирал гаммы, барабанил дома по клавишам плохо настроенного пианино, чем ужасно раздражал соседей. В четырнадцать, зеленогривый и с проколотым гвоздем ухом, он уже барабанил в гараже по ядовито-зеленой рижской установке, крича: «Бетховен – глухой подонок!» Мама, видевшая в музыке лишь непременный этап традиционного образования нормального человека, перестала понимать сына и даже выбросила с балкона новые барабанные палочки. Подобные методы борьбы с кризисом переходного возраста усугубляют проблему. Коля отринул классику и, зажав двумя пальцами нос, с головой ушел в панк-рок.

– Я запрещаю тебе этим заниматься! – срывалась на фальцет мама.

– Я буду делать, что хочу!

– Ну а ты что молчишь? – наседала тогда мама на папу.

Колиному папе было до фени. Он работал на заводе, вдрызг напивался по пятницам с приятелями после обязательной бани, и у него не хватало двух пальцев на правой руке. Потерял бдительность в ночную смену. Увлекался папа только телевизором и журналами с голой натурой. С мамой разговаривал нечасто.

После очередной ссоры Коля решил уйти от родителей. Собрал бэг и смылся в репетиционный гараж, принадлежащий либеральному дяде гитариста их группы. Друзья морально поддержали: принесли пять бутылок портвейна. Коля нормально так выпил и упал на матрас, из которого торчали серые клоки ваты. Рядом упала стойкая поклонница группового творчества. Она рьяно дружила со всеми неформалами района. Пухлые губы, выдающиеся сиськи, короткие ноги. Коля, лишаясь девственности, смотрел на плакат Sex Pistols, висящий над лежанкой: Порочный Сид дергал басовую струну, ему все было фиолетово. Коле – тоже. Он жил новым ритмом. Стойкая поклонница была даже стойче Кибальчиша: не издавала ни звука и не двигалась.

– Эй, ты чего? Ты живая?

– Меня тошнит, – призналась поклонница, а затем ее вырвало на Колину подушку.

В общем, побег не удался. Уже дома Коля заподозрил неладное.

Козлинобородый доктор обозвал неладное стыдным словом: гонорея. Можно себе представить, как отреагировала на эту новость мама. И папино небритое лицо впервые за несколько лет исказилось гримасой, смутно напоминающей удивление. Вылечиться от инфекции было не так-то просто. Она превратила балагуристого Колю в немногословного, замкнуто-недоверчивого Курта. Группа стремительно распалась.

Мама пугала тем, что он, вероятно, не сможет теперь иметь детей.

– Я не собираюсь производить детей в этот мир, – отвечал Курт.

После барабанов взялся за бас. Вторая созданная им группа называлась Сумерки постмодернизма. Главный пункт устава сумеречных постмодернистов гласил: напиваться перед каждым выступлением до максимально невменяемого состояния. Группа пользовалась скандальным успехом, но просуществовала недолго. Развалилась на сцене Дома молодежи посреди очередного сейшена. В прямом смысле. Гитарист Вова запутался в проводах, упал и получил сотрясение мозга, баяниста-вокалиста по прозвищу Плешь баян перевесил в сторону нахлынувших фанатов, а горе-ударник наблевал в бочку и уснул. Курт, пришедший на концерт босиком по снегу (в ситцевом платье бабушки), обвел мутным взглядом помещение, микрофон прыгнул ко рту, он сказал:

– Да здравствуют новые дикие! – И самодельный бас ударился об угол казенного комбика марки «Тесла»…

К восемнадцати годам Курт малость унялся. Вынул кольца-серьги из ушей, поступил на психологический факультет и переключился на акустику. Всерьез занялся английским, стал писать тексты песен на этом языке. Ирландия завладела его сердцем. Бывшие кореша, как один, упрекали в предательстве идеалов панк-рока.

– У гнили не бывает идеалов, – отвечал Курт. – Или это не гниль.

Еще Курт завел прибалтийского друга по переписке.

Важнее буковок была суть: состоятельный друг обещал пропитывать бумагу убойной кислотой. Курт жевал письма и кайфовал. На книжной полке в тот период громоздилось собрание сочинений Кастанеды.

На подоконнике росли кактусы. В подвале бабушкиного частного дома – грибы.

Когда сознание расширилось до невообразимости, Курт поехал в Ригу.

Друг осюрпризил: сменил пол. И они переспали. Единение душ было глубоким, но кратковременным. Закурив после секса, Курт спросил:

– А где достать этой кислоты?

– Ты реально повелся! – сказал друг. – Ты ел мои письма?!

– Ну, да. Так где достать?

– В любом пищевом отделе. Это была лимонная кислота.

Прибыв обратно, Курт забрал документы. С последнего курса.

Он больше не мог учиться на специалиста, который говорит людям, как надо жить.

На официальную работу устраиваться не торопился.

Все чаще его можно было встретить в пабе «Зеленые рукава», где играл за пиво ирландский фольклор. Черные, зачесанные назад волосы, нереальная худоба и бледность, длинные тонкие пальцы перебирают гитарные струны (Курт утверждал, что у него генетическое заболевание типа синдрома Марфана).

…Этим летом Курт, которому стукнуло двадцать пять, собирался эмигрировать в Америку. Откладывал монетки на переезд.

– Зачем? – спросил я.

– Тут моя музыка никому не нужна.

– А там?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Но попробовать стоит.

– Уверен?

Он кивнул.

– И знаешь, – добавил он, – я был несправедлив к Бетховену.

3

Людвиг Иванович умер от цирроза печени и примочек домашнего врача Андреаса Вавруха. В начале девятнадцатого века лекари были аховые, пользовали свинцом вместо антибиотиков. Не повезло гению. Как обычно.

Я теперь почти не читал беллетристики. Если ты врешь, то ври правдоподобно. Современные авторы, за однопроцентным исключением, разучились это делать. Еще и пишут на редкость паршиво. Большинство классиков – многословные и скучные. Выкапывать среди них тот же процент нет ни малейшего желания. А Чехова и Булгакова перелопатил давным-давно. Так что я нынче предпочитал биографии гениев (конечно, без приставки авто-). Жизни замечательных людей отлично годятся и во время болезни. Литературные недостатки сглаживаются за счет красоты выбранной фигуры.

И еще приятно по ходу чтения подмечать общие с великим парнем черты.

Например, я заметил, что у нас с молодым Эйнштейном много общего: нелюбовь к школам, оптимизм и ему так же трудно было найти подходящую работу…

Я разглядывал свое зеленоватое постгриппозное отражение. Зеркало – узкий прямоугольник, который держится на четырех загнутых гвоздях. В Зазеркалье было то же самое: матрац с комком постельного белья посередине, трюмо, шкаф, грязные окна и я. Никакой сказки. Чуть ниже зеркала – розетка, плю-ющаяся искрами при любой попытке ее использования. В общем, правду люди говорят: каждый сам за себя.

Вроде бы глаза у меня довольно красивые, хотя и кажутся старше остальных частей организма. Зато щетина – точно нелепая: рыжеватая и пробивается островками. Рыжее на зеленом – это, по-моему, не очень-то гармонично. Вооружившись бритвенным станком и баллончиком с пеной, отправился на кухню.

Там, кроме газовой плиты и стандартного кухонного гарнитура, установили душевую кабину: она похожа на портал между мирами, словно из какого-нибудь малобюджетного фантастического фильма конца 80-х. Закрываешься – и в портал. Вернулся в комнату, измерил температуру. Она была нормальная. Тогда я решил помыться целиком.

Высушив волосы, оделся и пошел за газетами о работе и запасными лампочками.

Расплачиваясь, подумал о назревающем финансовом кризисе. Не о мировом, конечно, – личном. Вообще-то я тот еще обыватель. На улице было сыро, грязно и холодно.

Мне говорили, что в этом городе всегда так.

Потом я пил кофе с луковыми крекерами, листал газеты и просматривал горящие (а полчаса спустя и тлеющие) вакансии в Интернете. Вскоре выработался рвотный рефлекс на словосочетания: «менеджер по продажам», «курьер срочно!» и «сотрудник в офис».

Видел раньше такие офисы, знаю, что они из себя представляют. За металлической дверью с кодовым замком скрывается тесное помещение с низкими потолками. Помещение обязательно разделено на два отсека. В одном сидит секретарша от восемнадцати до двадцати пяти лет включительно и управляется с тремя вечно надрывающимися телефонами. Своеобразный ад с восьми до пяти шесть дней в неделю. Оловянную девочку развлекают телевизор, настроенный на комедийные сериалы, и музыкальный центр, крутящий диски с романтической и медитативной музыкой. Иногда на центре стоит пузырек с освежителем воздуха. Вы приходите (помещение набито под завязку) и заполняете анкету, в которой предлагается оценить Вашу личность по десятибалльной шкале. Сдаете. И в порядке очереди вас приглашают на собеседование в другой отсек, где цветы, дипломы, позитивные установки на стенах, гитара в углу, компьютерный стол и Начальник. Главный – это значит дешевый пиджак с накладными плечами, яркий галстук и желтый перстень с квадратным черным камешком на безымянном пальце.

Он говорит:

– А мы можем вам предложить должность консультанта в нашей фирме.

– Какая зарплата?

– О, – поднимает перстень Начальник. – У нас, извините, не зарплата, а Доход. Все зависит только от вас. От вашего творческого потенциала.

– Что надо делать?

– Вести телефонные переговоры, договариваться о поставках оборудования…

– Вы можете конкретно на вопрос ответить? С кем переговоры, какое оборудование? – Начальник на это обычно реагирует отводом глаз и поджатием губ. – По порядку.

– Офисное оборудование, договариваться о поставках, вести телефонные переговоры. Возможность карьерного роста. Можно дорасти до менеджера филиала и зарабатывать гораздо больше… – постепенно замыкает Главный. – Вы творческий человек, вам интересно общение с новыми людьми? Или вас привлекает тупой совковый труд?

– Пошел на х…

– Возможности карьерного роста, вы можете зарабатывать гораздо больше.

– Пошел на х…

– Мы с вами свяжемся. Спасибо.

– Пошел на х..!

Я придумал «Общество анонимных менеджеров». В уютном зале стулья по кругу. Встает восьмибалльная личность, у которой просрочен кредит за «Шевроле», любимый фильм «Бойцовский клуб», а книга – «99 франков», и говорит:

– Здравствуйте. Меня зовут Вася, и я – офисный планктон.

Стройный хор в ответ:

– Здравствуй, Вася!

Я просмотрел тысячи вакансий. Везде, прямо или косвенно, предлагают стать уэсдэшной проституткой. Ориентация – любая.

В такие моменты отлично понимаешь ветхозаветного Бога с его Содом-Гоморрами и всемирными потопами. Когда-то захлебывались в воде, а теперь в собственном дерьме.

Свернув рабочие вкладки, завел мультик Хаяо Миядзаки «Унесенные призраками».

Про взрослых людей-свиней, это он черпал вдохновение не в «Макдональдсе»?

Но мультик восстановил душевное равновесие. Я с аппетитом пообедал парой бутербродов с сыром и колбасой, выпил бутылку пива.

И зачем-то набрал свою фамилию в поиске. Высветились рисовальщик комиксов, американская порноактриса (может, позвонить ей?) и писатель из того же девятнадцатого века. Я кликнул на биографию. У писателя с моей фамилией было голимое имя – Феоклист. Писал плохие стихи, отвратительную псевдоромантическую прозу и вдобавок критиковал сочинения Пушкина. Над ним издевались в литературных кругах. Стопроцентный графоман. Был канцеляристом, жил и умер в нищете, потому что пытался зарабатывать только написанием книг. Заключительная строчка: произведения никогда не переиздавались.

Я твердо решил не становиться писателем.

А еще мне захотелось прочитать биографию человека, который всю жизнь писал чужие биографии. Наверное, она уместилась бы в одну строчку кровью.

4

– Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

– Серьезно?

– Да! – энергично закивал Курт. – Так она написала.

Мы сидели в баре за стойкой и пили водку. Грохот стоял невообразимый: выступала молодая перспективная рок-группа. Курт только что рассказал о том, как он занимался сексом со своей девушкой, когда у нее были месячные, и она написала кровью на зеркале это признание. В порыве.

Курт был потрясен этим кровавым посланием. А меня потрясла его откровенность.