Помоги проекту - поделись книгой:
Минуту братья молчали, ошеломленные дерзостью маленького пленника. Но вот загремел голос восемнадцатилетнего Давидки, исполненный дикого гнева.
— Как! ты еще разговаривать смеешь, дерзкий лягушонок! Ага, так-то! Ну ладно же, мы сумеем заткнуть твой глупый рот… Эй, Михако, бери Горго да запри его в сакле Кико, пока мы потешимся вдоволь над его новым приятелем… А ты, Дато, беги в башню, там есть веревка у меня в горнице. Тащи ее к нам сюда да по-живей.
Михако послушно подхватил на руки Горго и бросился с ним в маленький выложенный из камня домик, на пороге которого сейчас стояла перепуганная Магуль. Дато же быстро, насколько это позволяла ему его толстая приземистая фигура на коротких неуклюжих ногах, кинулся исполнять другое поручение Давидки.
Через несколько минут оба брата вернулись и заперли накрепко дверь сакли, втолкнув в нее предварительно Магуль и Горго. Дато, запыхавшийся и красный, как цветок гранатника, стоял, тяжело отдуваясь, перед братом и подавал ему веревку.
— Ну, теперь держись, приятель. Будет тебе и за то, что бежать вздумал, и за то, что нам дерзостей наговорил, да и за все вообще сразу, чтобы больно не зазнавался.
Давидка ловко завязал вокруг стана мальчика толстую крепкую веревку.
Закончив свою работу, он весело крикнул:
— Идем теперь к краю пропасти, братья, поглядеть, на самом ли деле прыток наш князек и сумеет ли он перепрыгнуть горную трещину, как дикий джайран.
С этими словами Давидка в сопровождении братьев подвел Кико к краю глубокой темной бездны, образовавшейся в горе вследствие трещины, размытой, очевидно, грозою и дождем.
Пропасть шириною была в два аршина, не менее, а глубина ее оказывалась таковою, что голова невольно кружилась у того, кто заглядывал в черную пасть, куда со звоном бежали горные потоки, прыгая с уступа на уступ.
— Ну же, прыгай! Нечего зря-то глазами хлопать! — крикнул Давидка и грубо дернул за веревку Кико. — Перепрыгнешь на ту сторону молодец будешь, горный джайтан, орел и джигит. Струсишь — тебе же хуже. Я, брат, этого не попущу, и получишь ты от меня в изобилии и на пряники, и на лепешки, и на шербет.
— Прыгай! Прыгай! Не бойся! Веревка удержит, не упадешь в бездну! — с нехорошей улыбкой вторил Максим старшему брату.
— Эй, жаль, нагайки у меня нет с собою, я бы ему поддал жару! — вскричал Михако, и глаза его хищно засверкали.
А толстый Дато только ухмылялся своими красными губами да впивался в лицо Кико глупым, ничего не выражающим взглядом.
Сам Кико был бел, как снежная вершина горы, сверкавшей далеко-далеко над всеми горами, за сетью облаков. Но не от страха. Нет, по другой совершенно причине: гордый мальчик не выносил грубого обращения с собою. Все эти насмешки кололи его не меньше ударов кинжала. Он обвел взглядом своих врагов и произнес:
— Князь Кико Тавадзе никогда не был трусом и докажет вам это, горные чекалки! Глядите!
Без всякого разбега Кико занес ногу, сделал прыжок и повис над бездной, удерживаемый веревкой Максима и Давидки. В ту же минуту голова у него закружилась, и он потерял сознание…
Кико очнулся в светлой круглой комнате, устланной мягким ковром, а поверх ковра шкурами туров. Турьи рога были вделаны в стену и служили вешалками. Кико лежал на шкуре тура, отливавшей золотом; голова его покоилась на чьих-то коленях, и чьи-то нежные пальцы осторожно и ласково перебирали его черные кудри.
"Это тетя Като, должно быть", — пронеслось в голове мальчика, и он закрыл глаза, охваченный дремотой.
Он скоро уснул и во сне слышал ласковый шепот и нежные-нежные, сладкие, мелодичные звуки чунгури. Когда он снова открыл глаза, то увидел, как руки Като перебирали струны его любимого музыкального инструмента.
— Чунгури! О, тетя Като! Откуда ты ее достала?
— Слава святому Георгию и святой Нине, ты снова здоров и бодр, сердце мое! — произнес кроткий голос Като, и она обняла мальчика. — А чунгури я отыскала среди разного хлама у нас в башне. Ты можешь на ней играть, Кико, она твоя…
— Можешь играть и петь, — вторили княгине два детские голоска. Живо обернувшись, маленький князек увидел Магуль и Горго, сидевших тут же, на шкуре, наброшенной поверх подушек, и ласково поглядывавших на него.
— А где же злые мальчики, которые мучили меня и заставили прыгать через бездну? — Кико поднял на Като вопрошающий взгляд.
— Успокойся, Кико, они не придут больше. Вано подоспел как раз в ту минуту, когда ты висел над пропастью, и под страхом строгого наказания запретил им обижать тебя. И в твою саклю ты не пойдешь больше, а останешься со мною, Горго и Магуль здесь, в башне, если дашь мне слово, что не убежишь от нас.
Като подняла за подбородок личико Кико и заглянула ему в глаза.
— Кико, отвечай скорее, ты не будешь больше делать попыток убежать от нас?
Кико молчал. Как он мог дать слово не стремиться к побегу отсюда, когда его душа так и рвалась к обожаемому отцу, к доброй бабушке Илите, к милой Шуше, которую он так незаслуженно обижал в последнее время, предпочитая ей общество злого и лукавого Али? Нет, нет, он не сможет дать этого слова, потому что не сможет сдержать его. А не сдержать данного слова, по мнению мальчика, — это такая подлость, на которую не может решиться ни один честный и порядочный человек. Видя его колебание, Като заговорила снова.
— Слушай, Кико. Я не сделала тебе никакого зла, я была с тобой добра, мальчик, и ты должен отплатить мне тем же. Я упросила Вано отдать тебя мне и дала ему за тебя слово, что ты не убежишь. Неужели же ты, Кико, сделаешь меня обманщицей в глазах Вано?
Маленький князь поднял голову. Синие глаза его блеснули гордым блеском.
— Я сын князя Павле Тавадзе и не хочу давать слова, которого, знаю это заранее, не смогу сдержать. Я хочу к отцу… Я не могу оставаться здесь…
— Но, бедный мальчик, ты не дойдешь до дома, заплутаешься в горах и погибнешь… Все равно отец твой не увидит тебя. А мне ты принесешь большое горе своим новым бегством. Гнев Вано обрушится на меня. Неужели же ты захочешь мне зла, мой мальчик?
— Нет! Клянусь святой Ниной, нет! Ты добрая!..
— Тогда ты дашь мне клятву не убегать и никому не открывать твоего похитителя?
Кико задумался.
Но вот он поднял голову, взглянул в лицо Като и произнес твердо:
— Хорошо. Я даю вам слово и клянусь честью дома Тавадзе, что не убегу отсюда, но… но я буду постоянно молиться святому Георгию, чтобы он упросил Бога умудрить моего отца искать меня здесь, в этой башне.
И он закрыл лицо руками, чтобы не показать слез слабости, выступивших у него на глазах.
Магуль вскочила с пола и забила в ладоши. Громко зазвенели все ее бесчисленные монеты и браслеты на шее и руках, а Горго бросился к Кико с сияющими глазами, протягивая ему руку.
— Теперь тебя не запрут под замок больше, — вскричал он весело, — и я так рад этому, так рад! Ведь ты друг мой, ты заступился перед братьями за маленького слабого Горго, и он никогда не забудет этого.
И мальчик серьезно, как взрослый, обменялся с Кико рукопожатием.
Жизнь Кико пошла по-новому. Его уже не запирали больше, и он пользовался относительной свободой. Он мог гулять по двору усадьбы, мог бегать на вышку башни или подолгу просиживать на краю пропасти и слушать вместе с Горго и Магуль дикие песни горных потоков. Впрочем, сюда он приходил редко, не желая встречаться со старшими братьями Мичашвили, то и дело прибегавшими сюда.
Этот замок совсем не походил на их горную усадьбу. Здесь не было стены, потому что окружавшие его утесы сами служили оградой усадьбе, состоявшей из полуразрушенной башни и нескольких каменных пристроек. Овец и коней было немного у Вано, зато подвал башни оказался битком набитым какими-то странными тюками, мешками и деревянными ларями всевозможной величины.
Когда Кико спрашивал у своих друзей, Горго и Магуль, что это за вещи, те или отмалчивались, или делали вид, что не слышат его вопроса.
Часто Кико брал свою чунгури и пел песни. Като, Горго и Магуль замирали от восторга, слушая его. А если дома находился и Вано с сыновьями, что бывало, впрочем, редко, так как хозяин горного гнезда и его старшие дети чаще были в отлучке, то и они, бросив дело, слушали маленького певца.
— Эк хорошо поет мальчишка!.. Не одну тысячу туманов (монета, равняющаяся десяти рублям) дал бы за такие песни любитель, — не раз срывалось с уст всегда хмурого и сурового Вано, и после этого он сильно задумывался, решая какой-то сложный вопрос.
А из-за высокого утеса еще один невидимый слушатель жадно ловил каждое слово песен Кико.
Этот слушатель был горбун Али, старательно избегавший встречи с маленьким пленником своего господина. Когда Кико распевал свои песенки, аккомпанируя себе на подаренной ему Като чунгури, Али положительно не находил себе места.
Печальные, полные тоски по родине, по отцу и родному дому, звуки голоска Кико падали, как раскаленные камни, в сердце Али, и совесть не давала ему покоя.
Незлой от природы, Али мучился своим поступком. Ему было жаль Кико, и в то же время он не посмел ослушаться своего господина, которому был обязан жизнью и благополучием своим и своей сестры.
Однажды Кико проснулся среди ночи.
Ночник в виде плошки, наполненной бараньим жиром, стоял в углу круглой башенной комнаты и освещал ее. В этой комнате, перегороженной надвое ветхой шелковой тканью, спали Като с Магуль, а по другую сторону занавески — он и маленький Горго.
Какой-то шорох и голоса разбудили Кико. Он быстро протер глаза.
Чья-то легкая тень скользнула в это время из комнаты.
Кико едва-едва успел разглядеть белую одежду Като. Затем все стихло. И вот среди ночи Кико расслышал чьи-то спорящие голоса и тихий сдавленный плач.
Мальчик быстро вскочил с тахты и, не рассуждая больше, кинулся на лестницу, движимый одною мыслью — заступиться за того, кто плачет, кого обижают. Но, сделав несколько шагов по крутой и узкой лестнице наверх, в высшую часть башни, он замер от неожиданности, услышав долетавшие до него слова.
— Не женское дело, Като, мешать мужчинам проявлять их удаль и боевую отвагу. Да и потом, Като, у нас пятеро сыновей, и надо позаботиться об их будущем.
— Но, Вано, — расслышал Кико голос Като, — им надо дать воспитание, отослать их учиться в Тифлис, а не приучать жить грабежом и разбоями.
— Как ты смеешь вмешиваться в мои дела! — загремел, забыв всякую сдержанность, Вано. — Не умей я так искусно приобретать для моих детей богатства, они остались бы нищими. Так не мешай же мне. Слышишь?
Кико рванулся было вперед на защиту Като. Смелый мальчик весь горел желанием постоять за ту, которую сейчас обижали. Но неожиданно он почувствовал, как кто-то цепко ухватился за полы его чохи, а тихий голосок зашептал ему в темноте на ухо.
— Господь с тобой, Кико! Опомнись, безумный! Или ты хочешь, чтобы он насмерть заколотил тебя?
И слабые детские ручонки Горго оттянули Кико назад в горницу.
Он последовал за своим троюродным братом, позволил ему уложить себя на тахту и, уже лежа подле Горго, спросил:
— Что означает все это?
— Молчи, молчи, Кико… — зашептал испуганно мальчик. — Все равно ты не сможешь ничего переделать. Слушай: завтра отец и два старших брата в сопровождении Али, вооруженные винтовками, поскачут в горы. Вернутся они, может быть, не скоро, через несколько дней, но привезут с собою много прекрасных вещей. Может быть, приведут и коней. Матушка приготовит им обильный ужин, из погреба достанут нетронутые меха с вином, и они до утра будут все четверо есть, пить и петь песни. А матушка будет плакать, крестить и обнимать меня. А Дато с Михакой будут подслушивать у дверей, что будет говориться за пирушкой. Так уж всегда бывает…
— Значит, — начал раздумчиво Кико, — это правда, что твой отец, Горго, душ…
Он не договорил. Снова послышался легкий шорох за дверью, Като вошла в комнату, и мальчики притворились спящими.
Глава пятая
Яркие солнечные лучи разбудили Кико. Ржание коней и громкий говор нескольких человек доносились со двора.
Магуль стояла перед ним.
— Вставай, солнце души моей, и беги во двор провожать наших. Вано уезжает нынче. Давидку с Максимом берет с собою; хотели и Михако, да мать не пускает. Молод еще Михако для поездок в горы. Аллах ведает, что ждет их там. Еле упросила мать его оставить. Плакала… как плакала. Пойдем, алмаз мой. На дворе помоемся у источника.
Магуль, схватив Кико за руку, метнулась с ним вниз по лестнице башни.
Во дворе они нашли всю семью в сборе. Тут был и Али, при появлении Кико с преувеличенным старанием занявшийся тремя оседланными лошадьми, которых он выгуливал по двору. Сам Вано, Давидка и Максим, одетые по-дорожному, с винтовками за плечами, с кинжалами, заткнутыми за пояс, тихо разговаривали с Като.
— Вай-ме (грузинское восклицание при выражении радости, горя или испуга), — со слезами говорила бедная женщина, — не ездите никуда! Оставайтесь дома! Недоброе чует сердце мое!..
— Ну, пошла-поехала! Бабьи бредни! На печке им прикажешь валяться, что ли? — прикрикнул на жену Вано. — Благодари Бога, что Михако еще оставил дома. Пришей его к своей юбке, пусть около сидит.
Рыжеволосый Михако сердито покосился на мать и, побледнев от обиды, произнес тихо:
— Я не девчонка и не малыш, чтобы сидеть дома. Возьми меня, отец, с собою.
— Не твое дело учить меня, молчи, пока не вырос, — строго осадил его Вано и, заметев появившегося во дворе Кико, крикнул:
— Ну, как поживаешь, племянничек? Образумился, небось. Вот и славно! Если впредь себя хорошо будешь вести, радость увидишь. Берегись только пытаться удрать отсюда. Михако и Дато, вам его поручаю. Смотрите за ним в оба. Ну, а теперь прощайте. Оставайтесь с Богом. Нам надо в путь.
Вано вскочил в седло и галопом первый поскакал со двора. За ним поскакал Али.
Като бросилась было к Максиму и Давидке, чтобы проститься с ними, но те нарочно отклонились от ее объятий, вскочили на коней и поспешили за первыми всадниками.
Поделиться книгой: