Помоги проекту - поделись книгой:
«Дабы затемнить значение ритуальных моментов… они оставили рукописи, подлинный суфийский смысл которых могли постичь только те, кто обладал необходимой для этого подготовкой… За границами суфийского круга были доступны лишь те суфийские книги, которые имели самую респектабельную религиозную форму».[61]
Теперь, когда мы хотя бы в общих чертах познакомились с целями, идеалами и достижениями суфиев, давайте рассмотрим внешние свидетельства их влияния — в особенности в области алхимии.
Забудьте на мгновение о «горшках и сковородках» физической алхимии — о горнах, ретортах, дистилляторах и тиглях. Попробуйте представить алхимию как духовное течение, имеющее те же цели, что и суфизм — индивидуальное стремление стать Совершенным Человеком и возможная духовная трансформация человечества в целом. Дабы явиться в своём полном и истинном свете, алхимия должна рассматриваться как тотальная наука и искусство, функционирующие на множестве разных уровней. Точно так же, к примеру, и другие искусства не ограничиваются и не определяются полностью ручкой и бумагой писателя, или резцом скульптора, или кругом гончара, или красками и палитрой художника. Представьте на мгновение, как искусство самопорождается и распространяется по миру в виде активной творческой энергии в бесчисленных формах школ, стилей и направлений. Поэзия, балет, театр, опера, симфоническая музыка — всё это суть проявления человеческого духа, извергающиеся из одного и того же творческого вулкана и влияющие на людей самых разных культур и образов жизни одновременно на многих уровнях. И всё же их воздействие, с какой стороны ни глянь, остаётся незримым.
То же самое можно сказать и о подлинной алхимии.
Сэр Бернард Лоуэлл и его команда астрономов из Джодрел-Бэнк, не так давно нацелили свой 250-футовый радиотелескоп в просторы Вселенной и поймали последнее, трепещущее эхо Большого взрыва, с которого, как говорят, и началось Творение. Слабый радиосигнал, который они записали, позволил им определить примерный возраст мироздания — около 10 000 миллионов лет. Они поймали самый хвостик реального космического взрыва, который описывается в первых строках Книги Бытия: «Вначале создал Бог небо и землю…» Или, как более метафизично сформулировал то же самое святой Иоанн: «Вначале было Слово…»
И тем не менее, это удивительное открытие — возможно, самое главное из всех, какие когда-либо совершали, по крайней мере, по мнению самого сэра Бернарда, вызвало лавину ещё более трудных вопросов.
«Оно позволило нам дать ответ на величайший вопрос о начале Вселенной, — сказал сэр Бернард в интервью лондонской „Дэйли мэйл“. — Незадача в том, что с ответом у нас теперь ещё больше проблем, чем было с вопросом…»
Корреспондент Энгус Макферсон спросил: «Человеку, возможно, всего несколько миллионов лет — в то время как Вселенной — десять тысяч миллионов. Но в первые же три минуты творения, может быть, даже в первую же секунду стало ясно, что Человек — или, по крайней мере, кто-то очень похожий на него — непременно должен появиться».
На что сэр Бернард ответил ему: «Шансы, что это было простое совпадение, стремятся к нулю. Это весьма экстраординарное событие, и причины его нам пока не ясны».[62]
И какое же отношение, можете поинтересоваться вы, всё это имеет к алхимии?
Самое прямое.
В своём введении к английскому изданию первой потрясающей воображение книги Фулканелли «Тайна соборов»[63] Уолтер Лэнг пишет:
«Когда Абсолют дифференцирует первичную субстанцию, производя из неё феноменальный мир, он тем самым осуществляет алхимическое деяние. Создание галактической материи из энергии и энергии — из материи есть алхимия.
Далее он добавляет:
«Распад ядра радия с высвобождением радиоактивной энергии тоже есть алхимия.
Взрыв ядерной бомбы — это тоже алхимия.
К сожалению, уравнение это не всегда работает в обе стороны. Иными словами, оно не означает, что если человек смог осуществить в своём мелком масштабе действие, подобное тому, которое в большом масштабе осуществил Бог, то он сам стал подобным Богу. Ключевой элемент — а именно вдохновение духовности и разума — здесь отсутствует.
Алхимики же попытались предусмотреть в своей формуле всё. Традиционно они рассматривали космос (от греческого kosmos — «порядок») как результат колоссальной алхимической операции, произведённой некой Высшей Силой. Они всегда подозревали то, что только сейчас начинает обосновывать академическая наука — что человек не есть случайный каприз природы или результат произвольного столкновения космических сил.
Как полагает сэр Бернард и замечает Уолтер Лэнг, со статистической точки зрения «эволюция просто не могла иметь место». И тем не менее, это произошло. И поскольку это так, и мы — живое тому доказательство, рассуждали алхимики, стоит попробовать разобраться, как и почему всё случилось.
Допуская, что мы — и все прочие формы жизни — есть результат, или, скорее, один из этапов некоего вселенского лабораторного опыта, было бы естественно предположить, что какие-нибудь избранные индивидуумы, обладающие суперразвитым интеллектом, могли бы попытаться хотя бы частично понять природу этого эксперимента. Возможно даже, что кто-то действительно поставил перед собой такую цель и обрёл это знание ради неких надмирных, неведомых нам целей.
Именно это, согласно Высшей Оккультной традиции, происходит с добившимися успеха мастерами алхимии, получившими Философский камень и поднявшимися до состояния Высшего Просветления — то есть до уровня Адепта.
На первый взгляд это может звучать абсурдно. Но по зрелом размышлении это куда менее абсурдно, чем многие попытки сформулировать более-менее приемлемую теорию космо- и антропогенеза с религиозной или философской точки зрения. Такая версия событий не более невероятна, чем лабораторные опыты с обезьянками или крысами, которые поднимаются над своими менее сообразительными соплеменниками, быстро научившись добывать пищу путём нажатия на правильную кнопку. Опытный образец может даже заподозрить, что им управляют некие внешние сверхъестественные силы, — и попытаться сбежать.
С точки зрения алхимиков, многочисленные основатели различных религиозных направлений и школ светской философии были такими потенциальными «эскапистами». Алхимики считали все эти системы весьма несовершенными и приблизительными, основанными на шатких концепциях и неправильно развивающимися. Важнее всего для них был непосредственный личный опыт, а не мудрёное теоретизирование. Подлинный алхимик не испытывает ни малейшего желания «сбежать», но лишь хочет знать, понять и принять участие.
Снова процитируем Лэнга:
«В широком смысле слова, эволюция и её конечный продукт, человек, были изобретены силами, не принадлежащими к системе (в данном случае к биосфере), в которой это произошло. Подобная операция, подразумевающая сознательное манипулирование энергией на разных уровнях, может восприниматься как алхимический эксперимент.
Был ли „художник“, осуществивший этот великий труд, одиночным Разумом или то был консорциум Разумов, уже представляется несущественным; однако мифы и классические предания о полубогах выглядят до крайности убедительными».
Если человек действительно есть одна из промежуточных стадий некоего колоссального космического эксперимента, тогда, возможно, путём управляемого использования ментальных процессов (ритуальной магии?) или даже путём намеренного восстановления унаследованных от предков воспоминаний (возрождённый атавизм?) он может получить информацию о своём собственном создании, которой на генетическом уровне изначально обладает. Если это так — а большинство мифов о Творении это подтверждают, тогда прозрения, откровения и видения различных мистиков, созерцателей, визионеров, видящих и алхимиков, приобретают куда большую значимость.
Алхимики утверждают, что это уже произошло. И, как и в случае с искусством, действительная работа придерживающихся такого образа мыслей алхимических школ, или, если угодно, цепочки посвящённых, уходящей в глубину веков, заключается в распространении ростков этого знания — незримо для несведущих.
Есть ли какие-то свидетельства этого?
Как я уже говорил, алхимия взращивалась в Египте — и, возможно, одновременно в Китае. И ещё до того, как эти великие цивилизации склонились к упадку и исказили свою исконную культуру, знание пустило корни, и ростки тайного учения об Искусстве были вывезены за их пределы. Тщательно охраняемой мудрости причастились Иудея, Аравия, Персия, Индия и Греция. Подобно библейским семенам, знание это иногда падало на неплодородную почву. К примеру, Греция и позднее Рим не смогли правильно взрастить доставшиеся им зёрна алхимии. Как и в случае с математикой, Греция производит ложное в своей основе впечатление — упрямо сохраняющееся и по сей день, — что именно она была источником и колыбелью всей науки и философии. На самом же деле она лишь взлелеяла и передала дальше неполное и частично утраченное знание, которое её учёные мужи вынесли из храмов Египта.
В куда более чистой форме Герметическая наука сохранялась и развивалась в Аравии и Иудее, чьи учёные прошли посвящение в Египте. Две эти ветви окончательно переплелись, когда учителя той и другой встретились в сарацинской Испании. Именно там, а в особенности в Севилье, Гранаде, Толедо, Кордове и других центрах, еврейские и суфийские учителя произвели мощный «подпольный» алхимический эксперимент, волны от которого, как от брошенного в воду камня, ещё долго расходились по всей Европе.
Как и общее влияние Искусства на умы человечества, которое по сей день остаётся незримым, воздействие этого масштабного и длительного эксперимента вряд ли возможно в полной мере оценить по достоинству.
Вот что говорит по этому поводу Идрис Шах:
«Количество и разнообразие учителей в суфизме воистину не знает границ, поскольку они считают себя неотъемлемой частью органического процесса. Это означает, что их воздействие на человечество может иметь место без всякого сознательного усилия или даже ведома со стороны человечества».[64]
Уолтер Лэнг в ответ на это замечает:
«Природу этой ноуменальной структуры невозможно постичь с первого взгляда, а её основы, лежащие в высших измерениях, даже трудно себе представить. Она проявляется во внешнем мире в виде множества компонентов культурного характера, в совокупности составляющих большую часть западной цивилизации».
Тем не менее, именно по этим «компонентам культурного характера» можно хоть в какой-то мере судить о степени и объёме суфийского и алхимического влияния, длившегося, следует заметить, веками.
Давайте рассмотрим некоторые из них и попытаемся оценить их значимость, предположив в чисто исследовательских целях, что они чётко различимы и дифференцируемы, ибо на самом деле они прочно вплетены в ткань нашей культуры и комплементарны друг другу.
Считается, что первый исламский рыцарский орден был основан в VII веке самим пророком Мухаммедом для защиты великих караванных путей и прежде всего переправлявшихся по ним женщин и товаров. Точно так же три века спустя Гуго де Пейн и Годфруа де Сент-Омер в 1118 году основали орден рыцарей Храма, чтобы взять под защиту пути паломничества в Святую землю.
Арабское слово для обозначения рыцарства — ахдар, означающее также «прекрасных женщин» и происходящее от корня KHDR. От него берёт начало и множество других слов, в том числе Хидр — святой покровитель суфийских групп, именуемых халка,[65] или круг тринадцати. Хидр идентичен святому Георгию, пришедшему из Персии и ставшему около 1350 года святым покровителем имитативного псевдорыцарского ордена Подвязки, основанного английским королём Эдуардом III. На арабском слово, обозначающее подвязку, символизирует мистическую связь между отдельными халка.
Рыцарство и его символическая система идентификации — геральдика — породили собственный тайный язык, который ныне известен только халка и который в униженной и умалённой форме стал достоянием западной геральдической науки, занимающейся родовыми и государственными гербами. Однако важно, что стандартный голубой шерстяной плащ с капюшоном и символические голубой и золотой цвета, означающие связь между телом и духом, земным и небесным, остались неизменными и у позднейшего британского ордена Подвязки.
Имя суфийского святого — Хидр — означало также и «Тот, кто зелен», а зелёный цвет у суфиев традиционно символизировал посвящение. Здесь стоит вспомнить, что соратники легендарного Робина Гуда, которого иногда рассматривают как главу тайного рыцарского или, наоборот, гражданского наблюдательного союза, а иногда — как руководителя языческой ведьмовской общины, одевались всегда в ярко-зелёное. Связь ордена Подвязки с колдовством могла, как рассуждает Идрис Шах, оказаться и результатом попытки замаскировать прерванный ритуальный (дервишский) танец. Вспомним, что популярная версия истории возникновения этого ордена такова: король Эдуард III подобрал подвязку, которую уронила во время танца Джоанна, графиня Солсбери, и, возвращая её даме, приподнял край своего одеяния, чтобы продемонстрировать, что и у него такая есть. Считается также, что специально для других гостей король сказал — поскольку при этом предположительно присутствовали непосвящённые: «Позор тому, кто дурно об этом подумает». Эти слова сейчас написаны на знаке кавалера ордена Подвязки.
Девизом суфийских халка остаётся тайное арабское изречение, содержащее намёк на некоего «хранителя чаши». Но Идрис Шах указывает, что перевод этой фразы на персидский язык звучит с фонетической точки зрения почти идентично средневековому французскому девизу рассматриваемого ордена: «Honi soit qui mal y pense». (См. ил. 3)
Символизм «хранителя чаши» даёт основание провести параллель между рыцарской традицией и так называемым артурианским циклом легенд с его поисками Чаши, впоследствии идентифицированной христианством как Святой Грааль. В свете того, что идеалом суфизма является Совершенный Человек, эта чаша, передаваемая от одного посвящённого к другому, символизирует тайные методы достижения этого состояния. Христос, являвшийся, без сомнения, Совершенным Человеком, и был подлинным объектом поисков Святого Грааля, символического сосуда, по преданию использованного во время Тайной вечери и затем ставшего вместилищем его святой крови во время распятия. Грааль в данном случае был лишь идеограммой самого процесса передачи знания. Иосиф Аримафейский, позаботившийся о теле Христа после распятия, согласно преданию, отвёз чашу в Англию и спрятал где-то в районе Гластонбери. Поиски, предпринятые рыцарями Круглого стола короля Артура, были на самом деле символическим путешествием, призванным повторить путь самого Христа и сделать из рыцаря Совершенного Человека. В легендах доступ к Граалю и понимание этого феномена обретал лишь тот, кто задавал правильные вопросы, что в действительности было отражением техники вопросов и ответов, используемой в разных формах в суфийском учении.
Возвышение женщин, начало которому положили защитные функции основанного Мухаммедом рыцарства, развилось в их идеализацию как воплощения Тайны — загадочного и непостижимого духа Природы. Позднее эта тенденция нашла выражение в любовной поэзии трубадуров — странствующих менестрелей и сказителей, чья традиция, пришедшая, разумеется, из сарацинской Испании, расцвела на юге Франции и в Италии между XI и XIV веками.
Слово «трубадур» происходит от арабского корня TRB, означающего среди всего прочего того, кто играет на лютне. Лютня и виола были традиционными инструментами бродячих менестрелей. Однако есть и ещё одно значение этого слова — «тот, кто ищет скрытое», от французского trouver — «искать» или «находить», и trouvere — изобретатель, первооткрыватель. Подобно рыцарям Святого Грааля, трубадуры тоже искали и стремились к просветлению.
Этот поиск был тщательно замаскирован образом идеальной Женщины, нашедшим выражение в культе куртуазности и теме странствующего рыцаря, столь характерных для средневековой Европы, и прославленном такими авторами, как Жан де Мен («Роман о розе») и Данте Алигьери («Новая жизнь» и «Божественная комедия»). Это были аллегории суфийского идеала. Как объяснил Данте в своём «Пире»,[66] таинственная женщина, которую искали и которой возносили свои поэтические хвалы художники того времени, была не кто иная, как «Дама Филососфия, дочь Властелина Вселенной». Иными словами это была персонификация Пути к самопознанию и очищению — темы, достигшей у Данте своего наивысшего выражения в «Божественной комедии».
Отцы церкви поступили с этой концепцией точно так же, как и со всеми прочими, которые они не вполне понимали, но которые были широко распространены и обладали значительным влиянием на умы, вожделенным для них самих — они включили её в доктрину христианской церкви, превратив в культ Девы Марии.
В труде «Наследие ислама» — антологии, изданной Альфредом Гийомом, — писатель Д. Б. Тренд говорит:
«Один из аспектов любовной поэзии, возникшей в сарацинской Испании — а именно возвеличивание женского начала, — был немедленно подхвачен церковью, превратившей его, как неоднократно отмечали историки, в культ, идеализирующий Деву Марию».[67]
Профессор П. К. Хитти в своей «Истории арабов» подтверждает:
«Восхваление Девы Марии есть логическое развитие излюбленной трубадурами темы идеализации Дамы — хозяйки замка; нельзя не отметить, что поэзия трубадуров с точки зрения предмета, формы и стиля была непосредственно связана с арабским идеализмом и арабской же поэзией, пришедшей из Испании».[68]
Подлинное происхождение безымянной дамы поэзии трубадуров и рыцарских романов указывают статуи так называемой Чёрной Девы, или Черноликой Мадонны, обнаруженные во многих церквах и соборах средневековой Европы. Как будет показано позднее, Фулканелли не только привлекает внимание читателей к этому образу, но и вполне понимает его подлинное, эзотерическое значение. Смешение арабских слов фехам (чёрный) и фахам (мудрый), о котором мы уже говорили, привело к тому, что лики этих статуй, изображавших Мудрую Деву, были выкрашены в чёрный цвет. И разумеется, между нею и Девой позднейшей христианской догмы, матерью Христа, было довольно мало общего. Она была гораздо, гораздо древнее.
Мэнли П. Холл, посвятивший целую жизнь изучению древних мистерий посвящения, утверждает: «Только посвящённые знали, что эта дама была не кто иная, как Исида Саисская, София гностиков и Диана эфесцев».[69]
Несмотря на то что Холл ни словом не обмолвился о суфийском влиянии на трубадуров и родственные им течения, он всё же отмечает, что во Франции трубадуры пользовались поддержкой сходно мысливших альбигойцев.[70] Эта дуалистическая секта, подобно рыцарям храма и катарам, была уничтожена христианской церковью по обвинению в ереси. (См. ил. 4 и 5.) (На самом деле они просто отказывались принимать догматы искажённого церковью учения и предпочитали придерживаться древних, более традиционных идеалов.) Однако традиция трубадуров выжила и сохранилась у миннезингеров, а позднее у мейстерзингеров Германии, куда попала из Прованса, одного из последних форпостов как трубадуров, так и альбигойцев.
Термином Minnesange, от немецкого minne — «любовь», называли песню или стихотворение, написанное рыцарем в подтверждение его любви и преданности Таинственной Даме. Начало позднейшей традиции мейстерзингеров, музыкантов бюргерской Германии, положила, по преданию, гильдия, состоявшая из двенадцати поэтов, которых вдохновляли трубадуры и миннезингеры. О духовной преемственности этого нового ордена говорит число двенадцать — обычно именно столько было членов внутреннего круга: двенадцать олимпийских богов, двенадцать патриархов, двенадцать апостолов и так далее. Вместе с духовным наставником это давало тринадцать, что, в свою очередь, отражено в образах Христа и его апостолов, количестве кавалеров ордена Подвязки, количестве членов языческой общины и во многих других производных.
Современное франкмасонство представляет собой умозрительную систему, берущую начало от средневековых ремесленных гильдий, строго хранивших секреты своего мастерства и защищавших их сложной системой паролей, условных знаков, рукопожатий и ритуалов. Эти вольные каменщики, как их ещё называют, зашифровали своё тайное знание в геометрических пропорциях и алхимическом символизме готической архитектуры.
Некоторые черты сходства в структуре, а также использование во франкмасонской традиции определённых слов и символов говорят о том, что его подлинные корни через пресловутые ремесленные гильдии восходят к суфийскому ордену, именовавшемуся «Строители» и основанному Дху'л-Нуном в X веке.
Сами же франкмасоны считают, что их традиция берёт своё начало от времён строительства храма Соломона, а может быть, даже от Древнего Египта. Если принимать во внимание, что Дху'л-Нун, согласно легенде, вынес суфийскую мудрость — в том числе алхимию и тайны землеизмерения — из Египта, можно считать, что это отчасти правда.
К сожалению, у нас нет возможности подробно рассказать здесь о весьма значимых параллелях между суфийским и масонским учением. (Большая часть последнего всё ещё используется на практике и считается очень важной для инициации в обеих традициях.) И всё же, опираясь на указания Идриса Шаха, мы можем совершить некий общий экскурс.
Во франкмасонстве, в том числе в Великих Ложах Англии и Шотландии, существует тридцать три степени посвящения. В арабской нумерологии записанное одними согласными имя пророка Мухаммеда — MHMMD — также даёт число тридцать три:
М Н М М D
40 + 8 + 40 + 40 + 4 = 132(32 + 1 = 33)
Роберт Грейвз в достаточно категоричной манере утверждает, что франкмасонство зародилось как «суфийское общество, достигло Англии в правление короля Этельстана (924–939) и укоренились в Шотландии под видом ремесленной гильдии в начале XIV века при несомненном посредстве тамплиеров».
Далее он добавляет: «Реформа франкмасонства, проведённая в начале XVIII века в Лондоне группой протестантских мудрецов, ошибочно принявших сарацинские термины за еврейские, в конечном счёте исказила многое из его первоначальной традиции».[71] В примечании Грейвз указывает: «Тот факт, что продвижение по степеням означало действительно прохождение через определённый духовный опыт, в аллегорической форме представленный в их ритуалах, представляется не столь очевидным».
Далее он соглашается с Идрис Шахом, утверждая, что три внешних символа масонского ремесла первоначально представляли три молитвенные позы. Именно их обозначали, как считает Шах, три арабские буквы, форма которых напоминала итоговые масонские символы: алиф, преклонение коленей (квадрат); ба, простирание ниц (уровень), и лам, «верёвка, связывающая всё в одно целое», действительно имеющая форму куска верёвки, загнутого с одного конца.[72]
Система франкмасонства — в его оригинальной суфийской форме — была нацелена на взращивание высшего духовного существа из теперешнего несовершенного состояния. Эту цель символизировал призыв восстановить Иерусалимский храм, который суфии, кстати говоря, вовсе не считали храмом Соломона.
Вот что пишет по этому поводу Роберт Грейвз:
Поделиться книгой: