Помоги проекту - поделись книгой:
— В обиде? Нет.
— Ну и хорошо, мы оба погорячились.
«Да, совсем расслабился. Переспал, что ли. Как же я мог забыть? Это же не год и не месяц, в конце концов...»
— Я не погорячился, — сказал Турецкий.
— Ну хорошо, я погорячился. Но сегодня остыл. Подумал-подумал: что нам делить? И порвал твое заявление.
Вчера случился у них идеологический спор. Турецкий сорвался, кричал, стучал кулаком, на себя был не похож. Ну - накипело. Ни одно дело, которое Турецкий раскручивал в последнее время, так и не было доведено до конца. Как только добирался он до настоящих заказчиков, до мозговых центров, до шишек, ему тут же командовали — стоп! Не время. Погодим. Вот он и взорвался, бросил на стол заявление, а начальник тут же его и подмахнул, даже без двухнедельной отработки, поэтому-то Турецкий и был свободным с сегодняшнего дня.
Настоящую причину своего срыва Турецкий даже себе назвать не хотел. Нет, обиды копились давно. Но Александр Борисович перешагивал через них, не до этого было. В конце концов он делал свое дело, а уж дальше... Что ж, противно, что акулы и киты уходили, а оставались пескари, но это на совести тех, кто наверху. Хотя и с себя ответственности он не снимал. Но было столько других горячих злободневных дел, что только поспевай. И за этой суетой и напряженкой глохло недовольство, притуплялось, отступало. Но вот последняя капля — и все. Сорвался.
И теперь некого было винить. Он сам упустил преступника. Не он его разоблачил, не он довел дело до суда. Не успел. Преступник покончил с собой. И в этом промахе Турецкий считал виноватым только себя.
Это и была настоящая причина срыва. Александр, решил, что потерял чутье, смекалку, волю, интуицию, перестал быть профессионалом.
— Нет, — сказал он снова. — Я больше не могу
— Саша, я тебе клянусь. Мы не оставим ни одного твоего дела нерасследованным, — серьезно сказал начальник. — Я сам прослежу. Я сам буду ходить по кабинетам.
— Не в этом дело, — вдруг перебил Турецкий. — Дело во мне.
— Ты из-за чина обиделся?
Турецкий промолчал. Действительно, он должен был получить звание госсоветника юстиции третьего класса, по-армейски генерал-майора. Но указ не подписали наверняка и потому, что последнее дело он...
«Да, чего уж там, я провалил его. А значит, так мне и надо».
— Нет, повторяю, дело во мне. Понимаешь, во мне самом.
— Как это? — опешил начальник. — Я кураж потерял, знаешь, что это такое?
— Ты из-за этого самоубийцы?
— Да. Я должен был догадаться, я должен был успеть... А я не успел.
— Да это глупо, Саша. Сколько раз такое бывало... И подожди, надо же Меркулова дождаться. Вот вернется из Парижа, сядем втроем, все обсудим...
— Нет, больше не могу. Прости, что вчера на тебя кричал. Но я больше не могу работать в прокуратуре.
Начальник управления еще что-то говорил, утешал и стыдил, уговаривал и грозил, но Турецкий только повторял свое «нет».
А когда положил трубку, почувствовал вдруг жуткую пустоту. Впереди — целый день. Неделя, месяц. Может быть, год. Да он с ума сойдет от безделья, если раньше не помрет с голоду...
Глава вторая ТИШИНА
Вода неподвижна.
Она будто задержалась на одном месте, застыла до весны, словно боясь спугнуть тишину и покой, царящие только здесь и сейчас.
Может быть, где-то в эту минуту катастрофы, пожары, войны... Но это в другом мире.
— Господи, хорошо-то как!
Это было похоже на счастье. Что-то мелькает похожее в воспоминаниях...
Глаза мамы на утреннике в детском саду, когда Андрюшка читал стихотворение про зайчика...
Первое прикосновение холодного носа щенка, его, Андрюшкиного, собственного, для него купленного...
Поцелуй девчонки, о котором Андрей мечтал не один месяц...
Первая улыбка, подаренная ему ночью из детской кроватки его ребенком...
Замершее дыхание во время первого парашютного прыжка...
Слова хирургической сестры: «Пульс есть!»
— Господи, как хорошо, — подумал Андрей Чесноков.
Господи, как плохо...
Он, капитан армейского спецназа, парень с крепкими руками, ясной головой, трудолюбивый и честный, сидит на берегу речушки. И не просто сидит, а ловит рыбку в проруби.
— М-да... — выдохнул Андрей и не узнал своего голоса.
После отъезда жены с дочкой он, и прежде мало разговорчивый, как бы онемел. На приветствия деревенских отвечал слабым кивком, отводя глаза в сторону.
Он как будто посмотрел на себя со стороны— серое, заросшее, дурно пахнущее существо. Онемел, обесчувствел, даже мороза не ощущает.
Андрей саданул кулаком по ноге, чтобы убедиться, может ли он испытывать боль и вообще остались ли у него хоть какие-то чувства.
Чувства были: обида и досада на самого себя.
А что, собственно, произошло?
Да, была грандиозная идея — создать рай в отдельно взятой деревне.
Рай под За-рай-ском.
И ведь поначалу все получалось: уговорил жену бросить город, получил разрешение районного начальства. И самое главное — деревенские поверили ему, что не за горами «молочные реки с кисельными берегами». Не просто поверили, а приносили свои малые крестьянские сбережения. Андрей брал эти крохи, хотя его собственных денег, полученных за последнее дело, хватило бы на то чтобы прокормить несколько таких деревушек, да и не один год. Он брал деньги не от жадности — это чувство у него было атрофировано. Был расчет. Расчет на человеческую заинтересованность — все хозяева. А он, Андрей, не денежный авторитет, а их лидер... А уж когда на берегу Чесни встала аккуратно вырубленная, освященная приехавшим из города священником часовня — все старушки деревни стали называть его сынком.
Да, идея была хорошая, только Андрей не учел: его рай земной — это малюсенький островок среди океана злобы, насилия и беспредела.
Он-то хотел все по-доброму, законно, честно. Поэтому искренне удивился, когда к нему в дом ввалились здоровые бритые «мальчуганы» с дебильными физиономиями и сообщили, что если он, Андрей Чесноков, хочет спокойно трудиться, то должен отстегивать «бабки» какому-то Марату.
Чесноков послал их подальше...
А когда однажды ночью берег реки осветился всполохами пожара, он не пытался вместе со всеми спасти часовенку, а, не дожидаясь утра, поехал «расплачиваться»...
Марата он не нашел, но «мальчуганы», что к нему наведывались, получили по «полной программе». Сначала он у них спросил: ребята, а часовня-то при чем? Вы же верующие, вон у каждого золотой крестик на цепи. Они даже не смутились, даже не наморщили хоть на секунду свои узкие лбы. Они нагло улыбались.
И тогда Андрей бил их долго и со смаком.
После этого ждал налета. Но налета не было. Видно, «мальчуганы» были мелкими сошками и никто за них не обиделся.
Но это были только цветочки.
Вскоре у Андрея Чеснокова и брать было уже нечего. Все деньги, собранные на «мечту» — строительство мясомолочного комбинатика по американской технологии: специально везли проект из Калифорнии, — тоже «сгорели», только уже вместе с банком «Стройпромторгдоргоринвест», в котором хранились.
И за это морду бить было некому.
Андрей ездил в город, ходил по инстанциям — пытался вернуть хоть что-нибудь. Пусто.
Тогда продал машину и вообще все, что можно было продать...
Люди захаживали к Андрею, кто с вопросом, кто с обидой, кто с утешением, кто с самогоночкой... Сколько мог, он им вернул. И тогда они стали проходить мимо его дома.
Чесноков начал попивать, замкнулся, осунулся.
— Андрей, это не может больше так продолжаться! Давай уедем! Дочке скоро в школу идти. Устроимся на работу, — просила жена.
— Я не могу бежать отсюда. Я не имею права.
— А чем ты можешь им помочь? Ты им не нужен... И вообще, что ты будешь здесь делать?
— Буду жить, как они.
Жена с дочерью уехали...
Андрей резко встал на ноги и дернул удочку. Леска примерзла, пришлось разбивать ледок.
Слух Андрея уловил вдруг знакомый звук. Звук, который он никак не ожидал услышать здесь. А через минуту нашел в небе приближающийся армейский вертолет.
— Вот, блин, разлетался! — подумал Чесноков. — Рыбу пугает.
И как бы в подтверждение его мыслей вертолет сделал боевой разворот надо льдом речушки и завис прямо над ним. Обдал его знакомым запахом отработанной соляры, снежной пылью и, отлетев чуть в сторону, опустился на землю.
Лопасти вертолета еще двигались, когда открылся люк и на снег спрыгнули громилы в камуфляжной форме.
— Вы, летуны! Делать больше не хрен? Всю рыбу распугали! — зло глядя на «камуфляжей», проговорил Чесноков.
«Камуфляжи» не ответили.
«Больно круто для Маратика вертолетные прогулки к моей персоне, — подумал Андрей. — Да и зачем я теперь этому самому Маратику? Пустой я!..»
Вперед шагнул один из них, голубоглазый, и, не отрывая глаз от глаз Чеснокова, расстегнул ширинку и начал мочиться в сторону Андрея.
— Ах ты, щенок! — И Андрей пошел на хама.
Но голубоглазый оказался далеко не «щенком».
Отведя в сторону прямой удар Андрея, он неуловимым и точно выверенным движением приложил свой жесткий кулак в середину лба Чеснокова, да с такой силой, что Андрей оказался сидящим на земле.
Как ни странно, но этот удар не «отключил» его. Наоборот, Андрей почувствовал: злоба и ярость куда-то пропали и на их месте появились ясность и холодный расчет. Ожившее вдруг тело сработало раньше мозга — захват ноги, рывок на себя, резкий подъем, и вот уже они поменялись местами. Андрей стоял и видел перед собой сидящего на заднице голубоглазого громилу.
Остальные не двигались с места, просто смотрели.
В следующее мгновение Андрей едва успел отклонить назад голову и ощутить запах гуталина от просвистевшего в миллиметре от его носа шнурованного десантного ботинка.
Чесноков отступил на шаг назад, как бы отдавая территорию противнику. «Камуфляж», решив занять эту территорию, послал свое тело вдогонку. Андрей поймал его на противоходе, высоко подпрыгнул и с разворотом в воздухе на триста шестьдесят градусов вогнал жесткую кожаную подшивку своего валенка туда, куда и хотел, — точнехонько в ухо голубоглазому. Голубоглазый хрюкнул и, долю секунды постояв в состоянии «неустойчивого равновесия», плавно опустился в сугроб.
— Ну и ладушки! — проговорил Андрей, наклоняясь к лежащему навзничь «камуфляжу», прислушиваясь к его дыханию и искоса поглядывая на остальных. Те по-прежнему не двигались. — Ты полежи пока, а я к проруби сбегаю, водички принесу. Мы тебя водичкой отольем и узнаем, по чью душу ты сюда явился!
— По твою! По твою, Чесноков! — услышал Андрей и увидел: в открытом люке вертолетной кабины сидит, свесив, ноги, полковник Савелов.
— А-а-а! Это ты, полковник. — В голове у Чеснокова мгновенно пронеслись все последние события, связанные с этим человеком. Но события эти не вызвали в нем прежней злобы и ярости: видно переболело, да и прощать Андрей научился. - Ну здравствуй! Так это твой бобик меня на вшивость проверял?
— Мой, Андрюша, мой.
— Тогда забирайте своего засранца, кладите его в «вертушку» и чешите отсюда.
— Нет, Андрей, не почешу. Да ты и сам этого не хочешь. И знаешь почему? — спросил Савелов и, не дождавшись ответа, продолжал: — Я тебе сейчас нужен, ох как нужен! Не скрою, ты мне тоже очень нужен, но я тебе — больше! Ты живой, сильный, жить хочешь! Поехали в Москву.
— Не поеду я никуда, — не очень уверенно сказал Чесноков.
— А чего тебе тут делать? — сказал полковник, махнув рукой в сторону деревни. — Ишь, выстроились!..
Андрей обернулся и обомлел. На пригорке стояли деревенские.
Даже детишки не подбегали к диковинной летучей машине. Люди стояли на почтительном расстоянии в каком-то напряженном ожидании. Они как будто понимали важность момента. И по-прежнему верили в него — Андрея Чеснокова.
— Нет, — помотал головой Чесноков. — Я не поеду.
— Как знаешь, — полковник даже как бы зевнул и коротко бросил «камуфляжам»: — Берите его.
На Андрея навалились профессионально, как ни пытался он отбиться, через пять минут наручники уже сковывали его руки и ноги.
— Что-то новенькое, — сквозь разбитые губы прошепелявил Андрей Савелову. — Не мытьем, так катаньем...
— Все законно. — Савелов подошел к лежащему снопом на земле Чеснокову и ткнул ему под нос оформленное честь по чести постановление о задержании.
— А такой вот необычный вопрос, — снова сплюнул красную слюну Андрей, — за что?
Поделиться книгой: