Операция "Фауст"

  — Вот теперь шарада. Ребус. — Моисеев беспомощно взъерошил волосы.

  — Почему ребус? «Но погиб Леха от пули душмана...»

  —Не думаю, Александр Борисович. Между «Лехой» и «пулей» не две буквы, а больше. Скорее —-«Но погиб Леха не от пули душманов, а от своих...» Совсем коротенькое слово!

  — ...А от своих рук! Семен Семенович! — взмолился я. — Подождите минутку. Вернее, запишите все, что вам удается разобрать.

  Я вышел в коридор, закурил и сел на допотопный сундук. Что за Фауст свалился на мою голову? И не много ли Фаустов для одной недели? Или это один и тот же — тот, кто взрывал метро, и вот этот — в письме из Афганистана? Я стряхиваю пепел прямо на пол, сидеть на покатой поверхности было неудобно, а крики футбольных болельщиков за дверью не давали сосредоточиться. Я ждал, что Моисеев позовет меня, но, когда я достал третью сигарету, начал в этом сомневаться. Я открыл дверь чуланчика: Семен Семенович положив седую голову на столик, мирно посапывал.

  Я взял исписанный Моисеевым листочек. «Но погиб Леха не от пули душманов, а от своих рук. Он мне сказал, что послал вам документы(?) о нехороших делах в Афганистане... солдатами... А Леха не согласился(?), и он заспорил с нашим командиром. Леха говорил, что у него в Москве есть хорошая знакомая и что она учится на юриста... рассказать куда следует(?) Дорогая Ким! Это все вранье, что Леха закрыл грудью командира от пули. Они дрались ножами. И ... зарезал(?) вашего друга... Алексей(?) Фауст, то есть производят государственные преступление Дорогая Ким! Сохраните Лехины документы. Я вам еще напишу вскорости и даже приеду на ваше местожительство. Надо эти документы отдать в наши высшие органы власти и КПСС. Остаюсь незнакомый вам друг А. Морозов? Молоков, Мосолов?»

  Уложив пленку и записи в чемоданчик, я разбудил криминалиста»

  Не зажигая света, я ходил из угла в угол своей квартиры. Я не знал, что делать. Провел по всем правилам следственной науки обыск и в телевизионной тумбочке обнаружил почти полбутылки коньяку. В холодильнике было пусто, и только одинокий апельсин пламенел в белом безмолвии. С бутылкой и апельсином я устроился в удобном кресле. Пил прямо из горлышка крупными глотками и жадно вонзал зубы в кислую ледяную мякоть. Полная физическая расслабленность прояснила мозг — теперь я мог думать, сопоставлять факты...

  Следственная версия, как известно, представляет собой вероятное объяснение расследуемого события, его обстоятельств, отдельных фактов. Разумеется, природа версии как вероятного суждения допускает возможность ее ошибочности. Надо выдвигать и проверять все достаточно обоснованные версии. Из которых, в конечном счете, ни одна может не оказаться доброкачественной. Теоретические споры о классификации проверки версий с учетом их очередности — последовательности или одновременности — сводятся к одному: надо интенсивно проверять наиболее опасную версию.

  Итак, прежде всего мне увиделась связь: бомбу в метро подложил человек по имени Фауст, в письме к Ким говорится о каком-то Фаусте. Моисеев дал ему имя — Алексей. Потому что в письме был обрывок слова — «леке». Но это большой вопрос. Это просто догадка. А что, если Ким было известно о взрыве в метро? Почему она тогда никому в прокуратуре не сказала об этом? Она была весела и беззаботна до последнего дня. О чем она хотела сказать мне и Меркулову? И вообще — каким образом война в Афганистане могла быть связана с взрывом в метро? И как могла военная цензура пропустить письмо такого содержания, да еще через границу? И уже совершенно дико выглядело убийство девушки.

  Я переставлял факты, выдвигал на первый план одни из них, потом другие — с каждой новой попыткой ощущая, что у меня ничего не выходит. С одной стороны, описание бритых парней в куртках согласовывалось с новобранцами и Афганистаном. С другой — Розовский утверждает, что удар кинжалом был нанесен профессиональной, тренированной рукой, а это не вяжется с новобранцами.

  Как бы то ни было, мне предстояло интенсивно проверять наиболее опасную версию—взрыв в метро — афганские военнослужащие — убийство Ким. Значит, надо копать армейскую среду, прощупать военкоматы Москвы и Подмосковья, поездить по воинским частям, войти в контакт с Главной военной прокуратурой и самим Министерством обороны... В нашей стране вооруженные силы — это не только армейские части. Они состоят из трех видов войск: помимо Министерства обороны, это внутренние войска МВД и пограничные КГБ... Ничего себе намечается работенка. Сомневаюсь, что мне удастся справиться с таким объемом следственно-оперативных мероприятий, даже если завтра весь отдел Романовой поступит в мое распоряжение. Я «выжал» из бутылки последние капли коньяка себе в горло и, не раздеваясь, лег на незастеленный диван.

6

  В семь утра я прикатил в 78-е почтовое отделение. Несмотря на бессонную ночь и сверхдостаточное количество выпитого, я чувствовал себя довольно бодро. Начальница отделения, наступая огромной грудью и мигая фиолетовыми веками, защебетала:

  — Ах, товарищ Турецкий, Александр Борисович, дорогой! Разве можем мы помнить какое-то письмо? Вам известно, какое огромное количество почтовых отправлений проходит через наши руки?!

  Я отступил под натиском декольтированного бюста в угол и плюхнулся на стул. Начальница уселась рядом, обдавая меня запахом едких духов и еще более едкого пота.

  — Вы знаете, что наша советская почта перевозит десять миллиардов писем в год, а это в шестнадцать раз больше, чем перевозилось в царской России в 1913 году — не унималась начальница и, неожиданно громко захохотав, добавила: — Знаете, ведь они перевозили почту на почтовых - лошадях с бубенцами!

  — Пригласите, пожалуйста, почтальона, обслуживающего дом «Тысяча мелочей», — сказал я.

  Она, захлопнув рот, обиженно виляя задом, выплыла в коридор и заорала:

  — Афанасьева! Тут тебя следователь вызывает! Афанасьева! Сколько можно повторять!

  Через минуту я допрашивал в освободившемся кабинете начальницы почтового отделения молодую деваху с наивными голубыми глазами.

  — Скажите, Афанасьева, вы можете вспомнить, кому разносили почту в субботу, пятнадцатого числа?

  — Всех — нет, некоторых — могу, — спокойно ответила она, разглаживая ладонями подол юбки.

  — Меня интересует корреспонденция квартиры номер 322.

  — Я так и думала. Да, было одно письмо для Ким Лагиной.

— Вы что, ее знаете? То есть знали?

  — Я знала Лагину. Мы с ней вместе кончили школу.

Ничего себе! Хороши наши оперативники, пропустили такого свидетеля!

  — Какое это было письмо — обычный конверт или треугольник армейского образца?

  — Письмо было обычное, с маркой, брошенное в почтовый ящик в Москве.

— Откуда это вам известно?

  — На конверте был штемпель «Москва, ПДДЖ, Казанский вокзал».

— Вы помните обратный адрес?

  — Нет. Но, по-моему, там стоял номер почтового ящика и роспись. Неясная.

  - Разве можно это помнить при таком ежедневном обилии корреспонденции?

  — Можно, — не смущаясь, ответила Афанасьева, — Ким просила письмо от ее парня, Дубова, из Афганистана, отдавать ей лично, а не бросать в почтовый ящик. Но от него уже долго не было писем.

— Вы знаете, что кто-то поджег почтовый ящик? — Знаю. Это у нас случается часто. Это хулиганы.

— Вы уверены, что это просто хулиганы?

  — Да, я их знаю, шестиклассники из моей бывшей школы, охотятся за марками, а если не удается открыть замок, то поджигают почту. У нас есть копия акта, милиция задержала их в соседнем подъезде утром в воскресенье; теперь приходится менять замки. Слесари должны были еще вчера это сделать, но наша начальница не могла до них дозвониться.

— Она мне об этом не сказала.

— Наша начальница немножко... невнимательная.

  Вот сопляки паршивые, подумал я, испортить такое доказательство!

— Вам известно, что случилось с Лагиной?

— Конечно. Об этом знает весь район.

  — У вас есть какие-то подозрения... Кто бы мог это сделать?

— Нет... Подозревать не моя профессия...

  Беседы с Меркуловым всегда доставляют мне эстетическое удовольствие. Я не боюсь этого слова — именно эстетическое. Лениво льется наша речь, как за кружкой пива в пивном баре. Но леность эта кажущаяся: мы взвешиваем слова, ищем точные определения. И постепенно вырисовывается картина...

  Беседа, которую мы с Меркуловым вели в это утро, никакого удовольствия мне, однако, не доставляла. Тем более, не вырисовывалась картина.

  Меркулов стоял у окна, плюща нос о стекло, — наблюдая, как ветер сбивает капли дождя в маленькие ручейки и прижимает их к раме. Приближалась гроза.

  Время от времени Меркулов оборачивался ко мне, и тогда я видел темное пятнышко на кончике его носа — пыль с оконного стекла. Князь немного сдал за последний год, заботы начальника следственной части Мосгорпрокуратуры прибавили седины к его русым волосам и проложили две глубокие борозды от крыльев носа к подбородку. Но серо-голубые глаза моего начальника по-прежнему пытливо и всепонимающе смотрят на беспокойный мир. Он прерывает меня очень редко, в основном для замечаний вроде: «Повтори еще раз, но оставь теорию, только факты», или: «Теперь скажи, что ты сделал потом, но предположения отложи на неопределенное время». Но я все-таки и теоретизирую, и предполагаю, потому что иначе вообще ничего не получается и факты опровергают друг друга. Наедине с Костей меня еще больше давит сознание своей вины: если бы я тогда выслушал, что мне хотела сказать Ким...

  — А ты сегодня ел? — неожиданно прервал меня Меркулов и, не дожидаясь ответа, открыл дверь в приемную. — Клава, пожалуйста, принеси нам из буфета кофе и каких-нибудь бутербродов... штук шесть.

  — Ой, Константин Дмитриевич, что это у вас с носом? — испугалась секретарша и вытащила из своей сумочки надушенный платочек и пудреницу с зеркалом.

  Маленькое происшествие с меркуловским носом некоторым образом нас развлекло, и я действительно ощутил ужасный голод. Меркулов порылся в тумбочке стола, вытащил оттуда газету, отчертил ногтем какую-то статью на последней полосе.

— На-ка, почитай...

  Секретарша притащила поднос с кофе и бутербродами с ветчиной. Меркулов отхлебнул горячего кофе, по-детски выпятив губу, и пошел к двери.

— Як шефу, ненадолго. А ты пока съешь бутербродик и почитай.

   За окном уже хлестал ливень, сверкало и громыхало. В комнате стало темно. Я включил настольную лампу и уселся в меркуловское кресло. Газета московского военного округа «На страже Родины» была двухмесячной давности. Статья называлась «Десантники». Жуя хлеб с ветчиной и запивая их невкусным кофе, я начал читать.

   «...Взвод отрабатывает приемы рукопашного боя. Не на ковре в спортзале — на шершавом, как наждак, асфальте, под моросящим дождем парни «колют» друг друга штыками, «бьют» прикладами автоматов, саперными лопатами, сверкает сталь ножей. Пока бойцы увлечены уроком, поднимаю нож. Заточен, как бритва...

  — А вы думали — бутафория? — усмехается комбат. — Условности не для нас. Что прежде всего должен подавить парень в берете десантника? Страх!»

   Меркулов не просто так подсунул мне эту газету. И я внимательно вчитываюсь в каждое слово, написанное корреспондентом — как его? — Савкиным.

   «...Нынешние части спецназначения с входящими в них танковыми, артиллерийскими, саперными и другими подразделениями находятся в составе воздушно-десантных войск Министерства обороны СССР. Высаживаясь в качестве тактических десантов, они способны самостоятельно захватывать острова, военные базы, порты и аэродромы.

   Служба в батальоне спецназа требует особой подготовки. Среди тех, кто воспитывает и командует молодыми десантниками, случайных людей, отбывающих службу, а не отдающих ей все сердце, все силы, нет. Вот только один из батальонов спецназа. Сержанту Алексею Дубову...»

   Я машинально запихнул в рот целый бутерброд. Допил остатки меркуловского кофе.

   «...Сержанту Алексею Дубову 23 года. Судьба не раз испытывала его на излом. Он вырос в трудовой семье железнодорожников, в Бирюлеве, под Москвой. Попал в военно-воздушные войска спецназначения. Его подразделение было переброшено в ДРА. Однажды... Впрочем, пусть сам расскажет.

   — Мы помогали воинам афганской армии эвакуировать раненых из селения, подвергшегося нападению душманов. Я вошел в один из домов и почувствовал на себе взгляд. Резко обернулся: на меня летел с кинжалом здоровенный детина. Успел подставить приклад автомата. Удар отбил, но клинок вспорол кисть руки. Подсечкой опрокинул душмана. Тот в падении пытался заколоть меня кинжалом. Но не успел. Мой нож был быстрее...

   — Не считали, сколько у вас было таких стычек — один на один?

   — Почему же, считал. Их не забудешь. Двадцать две...» Я отложил газету. Которая же из них — двадцать третья, двадцать седьмая, — оказалась для тебя роковой?

   Гроза стихла. И как в хорошем спектакле, на пороге возник Меркулов. Он удовлетворительно осмотрел опустевшие чашки и блюдца. Достал из папки еще одну газету.

— У нас что — политзанятия?

  — Занятия по криминалистике, — ответил Меркулов тоном, каким учитель объясняет урок отстающему ученику.

  На этот раз статья называлась «Шаг в бессмертие», опубликована в «Красной звезде».

  «Взвод под командованием Владимира Ивонина получил задачу закрепиться на выгодном рубеже у ущелья в провинции Кунар. Сюда, по имеющимся данным, направлялась крупная банда душманов. В дозор командир взвода назначил сержанта А. Дубова и А. Морозова, а также рядовых Халилова и Смирнова с задачей не допустить внезапного нападения противника с тыла.

  И тут же в упор по командиру взвода лейтенанту Ивонину ударил пулемет притаившегося в кустах душмана. Но на мгновенье раньше на пути свинцовой струи встал сержант Дубов, грудью защитив командира...»

Я бросил на стол газету.

  Первый раз за три дня после смерти Ким нечто большее, чем бесконечные, многозначительные домыслы, выстраивалось у меня в голове... Это еще не было знанием. Меркулов называл это «предметно думать о будущем».

  Если автор письма — сержант из взвода Ивонина по фамилии Морозов, то мы можем найти одного свидетеля гибели Алексея Дубова. Если мы с Моисеевым правильно прочитали письмо к Ким, то ее убийство имеет непосредственное отношение к контакту с Дубовым. Ведь она хранила какие-то документы, присланные ей Дубовым. И судя по всему, этот Морозов знает их содержание. Убийцы, вероятно, искали у Ким эти бумаги и нашли... Надо искать воинскую часть, а точнее, взвод, которым несколько месяцев назад командовал лейтенант Ивонин. Надо разыскать также рядовых Халилова и Смирнова. Надо узнать, что в действительности произошло у них там, в Афганистане, потому что все это один узел, завязанный непостижимым образом. Но прежде всего нам нужен сержант А. Морозов...

  — Мы же договорились, Саша, берем только отдельные факты и вертим их со всех сторон, не связывая воедино. Пока...

  Веселое дело! Я даже не заметил, что говорю вслух, а Меркулов при этом послушно стоит около меня, восседающего в начальственном кресле.

  — Но мне кажется, что наличие «Фауста» в моем деле и в деле Гречанника не случайно, — все-таки говорю я, — нам надо попросить Жозефа и этого комитетчика, Балакирева, помочь нам в оперативной разработке военнослужащих. У лубянцев больше возможностей для того, чтобы пощупать подходы к военным, выяснить их причастность к этим двум убийствам. Согласитесь, что я прав.

  — Если ты хочешь, чтобы комитетчики у тебя отобрали дело, тогда ты прав... И не смотри на меня так остервенело, надо же предметно думать о будущем. Да, да, именно предметно, и нечего иронически вздыхать. Мы не поедем к товарищам лубянцам. Мы поедем к «боярам».

  «Боярами» у нас величали Главную военную прокуратуру: во-первых, она размещалась в старинном боярском особняке на улице Кирова, бывшей Мясницкой, во-вторых, военные прокуроры и следователи фактически подчинены другому ведомству—военному — и в сравнении в нами, штатскими, явно выигрывают в зарплате и всяческих льготах. Военная прокуратура сильна еще тем, что имеет определенную власть над КГБ: в случае провинности сотрудника госбезопасности его дело попадает на стол военного прокурора...

  — И будем считать это, — продолжал Меркулов, —началом операции под кодовым названием... -«Фауст».

— Ты что, Костя, издеваешься?

  — А чем плохое название? Название миленькое, как в детективном романе. Тем более что, кроме нас с тобой, кроме Турецкого и Меркулова, оно, как и сама операция, никому не должно быть известно.

  Он подошел к зеркалу, прихорошился, подмигнул самому себе и, обернувшись, пропел:

Брось сердиться, Саша, Ласково взгляни! Жизнь прекрасна наша В солнечные дни!

Я засмеялся:

  — Ну, ты пока пой, а я состряпаю Грязнову задание.

  — Только быстро, Саша, нам надо успеть до обеда. Ты дай Клаве напечатать, она попросит подписать, скажем, Гречанника и отправить в МУР.

  Я уже строчил Грязнову ориентировку — определить местонахождения Морозова, рядовых Халилова и Смирнова и через пятнадцать минут доложил Меркулову о готовности.

— Заводить мотор, Константин Дмитриевич?

  — Заводить, Александр Борисович! — И когда я был уже в дверях, он окликнул меня: — Саша. Нам нужна особая осторожность. И конспирация.

  Честно говоря, я так и не понял, шутил он или говорил серьезно.

  Мы с Меркуловым сидели одни в громадной приемной военного прокурора. Вообще -то мне эта аудиенция нужна, как рыбке зонтик. Сиди и жди милостыни от главного боярина — все военнослужащие и работники оборонных предприятий охвачены юриспруденцией военной прокуратуры. По моим подсчетам, это около пятнадцати миллионов человек. Моя бы воля — я бы сейчас махнул в Шереметьево, на самолет — и в Афганистан. А там бы разобрался что к чему. Но без высочайшего повеления нельзя, заграница все-таки.

  —   Костя, как ты думаешь, сколько сейчас наших в Афганистане? Я имею в виду этот... «ограниченный контингент».

Меркулов посмотрел на меня и рассмеялся:

  — Я тебе не рекомендую употреблять это словосочетание вслух с таким явным отвращением.

  — Так ведь это бред какой-то! Чем он ограничен, этот контингент? Я каждый раз, когда вижу эту муру в газете, то чувствую, как меня хотят убедить: вообще-то афганцы это заслуживают, чтобы мы на них пять миллионов напустили, а мы — нет, мы очень ограниченно отправляем на тот свет ваших и наших...