Операция "Фауст"

  — Мне с тобой все равно в госпиталь идти, пусть она твою черепушку проверит. И хребет. Остальное чепуха... Да, крепенько он тебя приложил... — Жуков снял с меня полосатый халат и осмотрел мое тело. — ...Живого места нет.

  — Черт с ними, с синяками, — сказался Жукову, а вслух подумал: — Не умер все-таки! Женя, я не могу лететь с вами в Москву.

  — У тебя, видно, с головой не совсем в порядке. Это мы с тобой летим, а не ты с нами. Тебя надо срочно отсюда эвакуировать.

  — Я не окончил намеченное в Афганистане расследование, у меня по плану было — найти однополчан Дубова и выяснить причину его гибели. У меня есть фамилии —Смирнов, Халилов. Я не могу уехать, не поговорив с ними. Через них я смогу выйти на второго убийцу Ким. Ведь он существует, Женя! И он для меня даже важнее. Ведь именно его знала Ким, она ему открыла дверь. Ивонин не врал — он ее видел впервые в день убийства.

  — Очень впечатляюще. Но если ты не вылетишь отсюда немедленно, тебя вряд ли что-либо спасет от молодчиков генерала Серого. Что же касается Смирнова и Халилова, то мы со Славкой раскопали списки ивонинского взвода: со времени гибели Дубова трое откомандированы на курсы, семь погибло... Уточняю: на сегодняшнее число — девять... Остальные — госпитализированы.

— Ранены?

— Вот тут заморочка. Все наши раненые поступают в Большой госпиталь, дольше чем на сутки в полевых не задерживаются. Но в списках раненых ни один из взвода Ивонина не числится. Анаит подозревает, что они в секретном отделении.

— Кто такой Анаит?

— Это она. Моя... знакомая.

   Жуков вытащил из кармана джинсовой безрукавки сложенный вчетверо лист и протянул мне. На бланке Главного медицинского управления Министерства обороны СССР текст:

«Начальнику Центрального госпиталя города

Кабул (Афганистан)

генерал-майору мед.службы

товарищу Валояту Хабиби

Уважаемый товарищ Хабиби!

  Для изучения культуры вирусного штамма меробиуса направляются микробиологи Главного медицинского управления Министерства обороны СССР майор медицинской службы тов. Клочков Виктор Петрович и главный психиатр ташкентского отделения Центрального института усовершенствования врачей кандидат медицинских наук тов. Осипов Борис Ильич.

   Предлагаю Вам обеспечить указанных товарищей необходимым материалом (история болезней лиц, находящихся на излечении в отделении АБ Вашего госпиталя), а также контакт с больными по представленному списку. Поскольку действие вируса меробиус, переносчиком которого является азиатский комар мерби, оказалось молекулярно-активным в значительно более высокой степени, чем мы предполагали, просим оказать товарищам Клочкову и Осипову всяческое содействие незамедлительно.

Начальник Главного медицинского управления Министерства обороны СССР генерал-полковник медицинской службы...»

  — Кто это такие — товарищи Клочков и Осипов? —- спросил я Жукова, напряженно вчитываясь в строчки и стараясь понять их смысл.

  — Я думаю, что микробиолог — это ты, а психиатр —я... Не напрягайся, Саш, кроме подлинных фамилий генералов, все остальное псевдонаучный вздор, который мы вчера со Славкой изобрели. Боюсь, что времени у нас уже нет. До прихода врачей осталось два часа. Мы же не знали, что с тобой такая заморочка получится, надо было идти ночью...

  — Женя, мы сейчас же поедем в госпиталь, понимаешь, сейчас же... Только как же я в таком виде?..

   Жуков пристально посмотрел на меня и хлопнул ладонью по столу:

— Ладно.

   Он ушел в другую комнату, откуда доносилась разноголосица храпа Грязнова и Бунина, и вернулся в одной руке с костюмом на вешалке, в другой — со свертком.

  — Поскольку моей Анаит удалось спереть только одну форму военврача из каптёрки, мне приходится оставаться штатским.

  — Подожди, Женя. Ну какой из меня микробиолог, я ни одного термина даже не знаю, да еще синяк под глазом...

  — Синяк сейчас загримируем. Насчет терминологии я тоже не силен. Ты просто должен издавать звуки как микробиолог. Сегодня ночью дежурит врач-диетолог Клопова, она же жена главного хирурга. В микробиологии она понимает столько же, сколько и ты. А в психиатрии — меньше, чем я.

  — Слушай, а комар этот, как его?— меробил — он действительно существует?

  — Весьма возможно, — невозмутимо ответил Жуков, натягивая голубую рубашку. — Кстати, еду с одним условием: сначала пусть Анаит проверит твою башку и хребет. Она специально приедет в полседьмого.

— Женя, сейчас не до этого.

— Ну, тогда я снимаю новые штаны...

— Хорошо. Десять минут — согласен.

  — Давай натягивай форму, я вывожу из гаража мотоцикл.

  Мне очень хочется выглядеть мужественным перед этой потрясающе красивой женщиной, и я делаю громадные усилия, чтобы не морщиться от легких прикосновений ее пальцев к моим ушибам и царапинам. Но мой стоицизм нисколько не трогает Анаит: она смотрит на Женю Жукова через мое плечо, вернее, они смотрят друг на друга, причем так, как будто в кабинете, кроме них, никого нет. Глаза у нее такие голубые, что мне просто непонятно, как это могут быть такими голубыми глаза у женщины по имени Анаит Седдык.

Она что-то сказала Жукову, тот перевел:

  — Тебе надо сделать рентген. Два ушиба головы и удар по позвоночнику, это плохо. И она просит тебя не притворяться, потому что ты путаешь клиническую картину.

Анаит засмеялась, и я кое-что заподозрил.

— Вы знаете русский?

—Да, конечно. Я закончила Первый медицинский институт в Москве. Только акцент у меня ужасный. Я показал Жукову кулак.

— ...И я не всегда ищу правильные слова.

— Может быть, можно без рентгена?

— Нет. Нельзя.

Ого. Характер.

  — Это скоро. Десять минут. Или надо сказать «быстро»?

— Вы хирург? — зачем-то поинтересовался я.,

  — Нейрохирург. Я проходила практику в институте Бурденко.

  При этих словах они с Жуковым так смотрят друг на друга, что я догадываюсь: они там и познакомились, у Бурденко. Жуков месяца три провел в этом институте по какому-то делу, которое он вел года два с половиной назад. И еще я догадываюсь, что главной причиной Женькиного бегства в Афганистан было вовсе не знание фарси.

  — Надо подождать две или три минуты, — сказала Анаит, сделав штук десять снимков на различных рентгеновских аппаратах, и провела меня в маленькую комнатушку.

  Где-то пели под гитару. Я подумал: «Не спится ребятам»,— и приоткрыл дверь, прислушался. Какой-то знакомый мотив, но слова я слышал впервые:

Рассеял ветер над Кабулом серый дым.

Девчонка та идет по улице с другим,

Девчонка та, что обещала: «Подожду».

Растаял снег — исчезло имя на снегу...

Рыдает мать, и словно тень стоит отец,

Как много их, невозвратившихся сердец,

Как много их, не сделав в жизни первый шаг,

Пришли домой в суровых цинковых гробах...

  — Можно одеться, — услышал я голос Анаит. — Что-нибудь случилось?

— Н-нет... Можно мне посмотреть, кто это поет?

  — Вам понравилось? Они очень хорошо поют.

Больше грустные песни.

  Анаит открыла дверь в палату: на кроватях сидели молоденькие ребятишки, как и полагается раненым — у кого голова, у кого рука перевязана.

  — Привет! — сказал я им, по-моему, чересчур громко.

  Анаит посмотрела на меня с удивлением. Не мог же я ей объяснить, что мне надо было обязательно посмотреть на этих ребят, мне показалось — поют мертвецы.

* * *

  — Сотрясения мозга нет, позвоночник не поврежден, трещин на черепных костях нет...

  Анаит водит указкой по бело-серым пятнам на освещенном экране.

  — Но надо избежать... избегать стресс, шок, полгода, даже год, поскольку внутричерепные гематомы».

  Я не очень внимательно вслушиваюсь в то, что она говорит, и откровенно поглядываю на часы. Одно понятно: я должен обеспечить себе безмятежную жизнь по крайней мере на ближайшие шесть месяцев. Вот это-то я как раз не могу обещать.

  Дежурный врач Клопова взмахивает полными ручками и томно говорил

  — Ну, расскажите же, как там в Москве? Ведь здесь такая провинциальность, такая провинциальность...

  У меня есть подозрение, что мадам Клопова в Москве бывала только проездом, но я сочувственно киваю головой и говорю твердо.

  — Товарищ Клопова, мы очень ограничены временем, поскольку активизация меробиуса принимает угрожающие размеры. Мы с большим удовольствием предадимся воспоминаниям по окончании нашей работы.

— Да, да, товарищи, конечно. Идите.

  — Мы просим товарища Седдык нас сопровождать, — добавил Жуков, — нам понадобится ее помощь не только как врача, но и переводчика.

— Понимаю, понимаю!

  Что она понимает, трудно сказать. Мадам Клопова на наше счастье глупа как пробка.

  Дежурный прапорщик отдает мне честь и стоит навытяжку как перед старшим по званию. Я умышленно держу белый халат в руке, чтобы дежурному были видны мои майорские погоны. Он внимательно изучает «письмо из Министерства». Я со страхом ожидаю, что он попросит предъявить документы. Но прапорщик неожиданно разливается широкой улыбкой к Жукову.

  — Так вы мой земляк! Я с Госпитальной. А где вы живете, товарищ Осипов!

  У меня остановилось дыхание. Но только на секунду, потому что Жуков весело хлопает прапорщика по плечу:

  — В самом центре! На улице Двенадцати Тополей.

  — Так это ж рядом со мной. Вот три года сижу в этом Ховнистане, да что же я вас, земляки, задерживаю. Идемте, я вам все покажу. Только вот документы-то хранятся в сейфе товарища Хабиби, вам придется его подождать. Но он скоро придет...

— А где кабинет товарища Хабиби?

  — На первом этаже. А сейф с историями болезней вот за этой дверью, — радостно сообщает прапорщик.

  «Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — говорят англичане в таких случаях. Воистину сильна сила землячества вдали от родных мест.

На двери табличка: «Отделение АБ». Солдат в афганской военной форме лениво открывает дверь по знаку прапорщика. Длинный коридор. У окна столик. За ним — молоденькая медсестра. Прапорщик обращается к ней начальственным тоном —демонстрирует перед земляками власть:

— Оля, дай списки больных товарищей.

— Все?! — испуганно спрашивает Оля.

— А их много? — осведомляюсь я.

— Около двухсот... Ничего себе...

— Да, конечно, все.

  Мы с Жуковым просматриваем списки. Я вижу сразу: Смирнов. На следующей странице—еще один Смирнов. И еще один. Совершенно не к месту вспоминаю детский стишок: «Много на свете Смирновых, чуть меньше, чем Ивановых»...

  — Начнем с палаты номер четыре, — говорит Жуков, — все товарищи могут быть свободны, за исключением доктора... простите, забыл вашу фамилию...

— Седдык, — еле слышно отвечает Анаит.

  В четвертой палате двое. На спинках кроватей таблички с фамилиями и кратким анамнезом на латыни. Но я и без таблички знаю, что один из них Халилов. Он делает летающие движения руками, потом, увидев нас, смеется и залезает с головой под одеяло. Анаит снимает таблички.

  — У обоих тяжелая форма. Ускользающее сознание. Амнезия.

  — Вы можете его вернуть в реальность каким-либо способом?

  — Это очень опасно. Я могу сделать инъекцию, это, как вы сказали, вернет его в реальность, но не больше, чем на пять минут.

— Я прошу вас, Анаит.

  Анаит резким движением отбрасывает одеяло и берет вялую руку Халилова. Парень никак не реагирует на укол. Но лицо его постепенно приобретает выражение — он испуган.