Помоги проекту - поделись книгой:
Приводимые ниже расстояния от Харбина до станций Западной линии не стоит переводить в километры — ведь эта русская дорога строилась и рассчитывалась
Желающие же могут заняться таким переводом, памятуя о том, что 1 верста — это 1,06 км.
Но вначале — несколько любопытных характеристик некоторых станций КВЖД из воспоминаний моего отца Василия Георгиевича Мелихова:
«Небезынтересно отметить, что многие станции и железнодорожные буфеты КВЖД пользовались прочной и определенной славой. Дело было в том, что пассажирские поезда долгое время не имели вагонов-ресторанов, поэтому любителям вкусно поесть было хорошо известно, что на Западной линии в буфете станции Дуйциньшань продавались необыкновенно вкусные блинчатые пирожки, на станции Аньда — чудесные молочные продукты; Цицикар славился летом и осенью своими арбузами, Чжаланьтунь — великолепными борщами и т. д. Южная линия снабжала фруктами, а, например, станция Яомынь давала неисчислимое количество кур, гусей, уток и, думается, тысячи мешков птичьих потрохов. Восточная линия была известна своими ягодными плантациями, виноделием и отличным пивом. Конечно, все это было только лишь небольшой частью огромных разнообразных богатств Маньчжурии, но важно было то, что они были освоены и развиты русскими».
Итак, Западная линия (расстояния от Харбина в верстах):
Крупными городами с довольно большим русским населением были: Хайлар, Маньчжурия и Цицикар.
«Революционный бум» в Харбине 1917 г. в общем-то мало воздействовал на периферию, занятую своими насущными делами, исключая, пожалуй, город Маньчжурия, вследствие его непосредственной близости к границам России, и, отчасти, по той же причине станцию Пограничную на востоке.
Город Хайлар обязан своим возникновением русско-китайскому Кяхтинскому договору 1727 г., завершившему разграничение пределов двух империй «по Аргуни». Ведь согласно букве предыдущего Нерчинского 1689 года договора, левый берег этой реки от истоков до устья признавался владением России, а истоком Аргуни является, как известно, река Хайлар, берущая свое начало в Большом Хинганском хребте… На этом основании весь северо-запад современной Маньчжурии вплоть до Большого Хингана Россия совершенно правомерно считала собственной территорией и осуществляла на ней географические экспедиции (например, экспедицию Мессершмидта по окрестностям озера Далай-нор и другие), не встречая здесь никаких признаков присутствия маньчжуро-цинских чиновников и войск.
Но по Кяхтинскому договору ради добрых и мирных отношений со своим соседом Россия, проводя границу между двумя государствами в Монголии, уступила территорию Барги Цинской империи. Вот тогда-то для того, чтобы обозначить на этих землях свое присутствие, маньчжуро-цинское правительство и поспешило заложить здесь крепостицу Хайлар — со сложенными из самана стенами и крошечным маньчжуро-китайским гарнизоном. Затем Хайлар стал резиденцией высшего чиновника края — амбаня, пунктом торговли с монголами и местом принесения народами и племенами всей огромной Барги податей маньчжурскому правительству. Эти свои функции Хайлар сохранил практически до 1932 г.
КВЖД оставила Старый город Хайлар в стороне, на расстоянии 5 км от своей линии. На дороге, и к тому же на противоположной стороне ее полотна, она построила благоустроенный поселок русских железнодорожников Залинья — с каменными домами, 2-этажными школой и административными зданиями, Железнодорожным собранием, окруженным тенистым садом. Здесь же была воздвигнута и красивая деревянная Спасо-Преображенская церковь (1903 г.). В дальнейшем пустырь между железнодорожным поселком и Старым городом был застроен домами беженцев из России; после устройства фирмой «Братья Воронцовы» лесной гавани в устье Имингола была освоена и территория Острова. Сложился современный город с районами-поселками (кроме названных выше): Подгорный, Роща, Присячи.
Улицы назывались: Александровская, Николаевская, Романовская, Тверская, Первая, Вторая и Третья Восточные, Первая и Вторая Западные.
Хайлар был многонациональным городом — здесь бок о бок проживали китайцы, русские, татары, евреи, монголы и другие. Он был небольшим, лежал как бы в котловине, окруженный невысокими песчаными сопками. Дующие весной сильные ветры с соседней пустыни Гоби засыпали его песком, от которого не было спасения ни дома, ни на улице. Скромной достопримечательностью Хайлара был Городской сад в центре города с увенчанным двуглавым орлом обелиском, воздвигнутым в 1913 г. в честь торжественно отмеченного в Маньчжурии 300-летия Дома Романовых (см. «Маньчжурия далекая и близкая», книга первая, с. 254–256). Тут же, рядом друг с другом, находились две школы — Хайларская русская школа (10 классов) и татарская (4-летняя). По окончании ее татарские дети продолжали учиться в русской школе. По теплым воспоминаниям абитуриентов (Е. Тулакин. Мой Хайлар // НСМ, февраль 1996, № 28; Пана Мунгалова. Хайларские зарисовки // Русские в Китае, Екатеринбург, 1996, № 3 [далее РвК]), преподавателей, подвижников своего дела, любили. Вспоминают имена Михаила Алексеевича Кузьмина, Лидии Фроловны Шамшуриной, В. К. Левашко, Н. К. Иванова («прославившегося» своей фразой, обращенной к девочкам, бегавшим по залу: «Эй, вы! Эфирные создания, что вы топаете, как табун лошадей?!» (Е. Тулакин), Петра Николаевича Поручко, А. И. Тавчева, П. И. Кречетова, И. А. Куклина, преподавателя китайского языка Н. И. Сметанина, других.
К Хайлару на Западной линии КВЖД в экономическом и административном отношении тяготела и вся бескрайняя Барга. Я давно мечтал рассказать об этом совершенно особом, прекрасном районе в северо-западной части Маньчжурии. Это совершенно иной, чем вся Восточная Маньчжурия, мир. Он изумителен и великолепен.
От остальной части края Баргу отделяет огромный горный хребет Большой Хинган. Его каменистые склоны покрывают дремучие леса — хвойные (лиственница, стволы до 40 м в длину при 2 м в диаметре) и березовые, богатые всевозможным зверем. К западу же от хребта и простирается эта самая Барга — типичная степь, но степь монгольских плоскогорий, не ровная и бескрайняя, как в России, а с сопками и горочками разной высоты и формы, с падями, перевалами, долинами многочисленных рек и речушек — притоков р. Хайлар-Аргуни, прозрачного как слеза Имингола, Халхи и других — с берегами, покрытыми густой растительностью. С озерами — солеными и пресными, среди которых Далай-нор — Большое Священное озеро… Действительно, большое — его площадь до 1000 кв. км. И исключительно богатое рыбой, которой отсюда снабжалась вся Маньчжурия и даже Северный Китай.
Чудесный уголок страны!
Я хорошо знаю эти места: одно время я в начале каждого лета приезжал в Хайлар, а отсюда на телегах, с обозом, по разбитой проселочной дороге мы с дедом ехали вдоль Имина в казачью станицу Хунхульди. Здесь дед с бабушкой жили постоянно и держали большое хозяйство. И все лето и осень — с бесконечными баснословно удачными рыбалками (память о которых осталась на всю жизнь!), покосами, ягодой, дальними прогулками, поездками на курорт Халун-Аршан, на Ганьчжурскую ярмарку, в гости к друзьям деда — монголам в их кочевые юрты — были моими с утра и до вечера…
Дед Петр Павлович много лет работал на лесных концессиях бр. Воронцовых в Якеши, Хайларе, Хунхульди и, последнее время, на Ядоре, большую часть года проводил вдали от семьи. Был подрядчиком, управляющим и доверенным лицом. Человек исключительной честности.
Ядор — живописнейшее место на Большом Хингане: вокруг горы, леса хвойных пород. Контора концессии — дом для администрации, бараки для рабочих — русских и китайцев. Мама говорит, что Воронцовы не притесняли рабочих, эксплуататорами не были. Снабжение продуктами было хорошее. Еда готовилась в соответствии с национальными привычками — отдельно для китайцев и для русских. У Хунхульди лес был смешанный, окружающие пологие сопки покрывал ковер цветов…
Происходил дед из крестьян Тобольской губернии, Курганского уезда, Белозерской волости. Жил какое-то время в Чите. Здесь обзавелся семьей, здесь же родились две дочери — моя мама, Любовь Петровна (1907), и тетя Надя (1909). Служил приказчиком в обувной торговой фирме бр. Самсоновичей. Фирма приняла решение перевести свои торговые операции в Китай, в Харбин, и дед перебрался сюда тоже.
После продажи Пассажа Самсоновичей Чурину (он был перестроен и стал чуринским магазином на Пристани) дед оставил службу и решил обосноваться в Хунхульди, примерно в 120 км к югу от Хайлара. Там у них была большая усадьба, прямо на берегу Имингола или Имина («гол» — по-монгольски «река»), просторный дом, хозяйственные постройки. Они с бабушкой завели огромное хозяйство — коровы, бараны, табун лошадей (занимались также племенным коневодством), пасека, посевы пшеницы, благодаря чему в доме всегда было изобилие хлеба и муки. Имели заимку, все необходимые сельскохозяйственные машины, кроме трактора.
Здесь уже родились мой любимый дядя Алеша (1914) и тетя Вера (1920).
Дед был страстным охотником, имел коллекцию ружей, метко стрелял, хорошо разбирался в охотничьих собаках; в доме всегда было несколько натасканных, обученных охотничьих псов — главным образом, сеттеров — ирландских, гордонов, лавераков. По работе и охоте дед поддерживал постоянную связь с местными прирожденными охотниками — ороченами, приезжавшими на концессии за продуктами и привозившими пушнину. «Беличьи кухляночки у нас всегда были, — вспоминала мама. — И говорить умел на их птичьем языке». Был большим другом местных кочевых монголов, конечно, знал и их язык, и все обычаи, часто бывал у них в гостях.
И рыбак такой же азартный. Когда ему подарили спиннинг, постоянно приносил домой тайменей, ленков (крупная форель). Однажды сильный пудовый таймень утащил его в реку, так дед на мелководье катался на нем верхом…
Дружил особенно тесно с местным тоже крупным хозяином «стариком» Окладниковым, у которого было четыре сына — Всеволод, Виктор, Георгий и Валентин — Михайловичи, все самостоятельные подрядчики на лесной концессии, и дочь Елизавета.
Бабушка Вера Васильевна… Среднего росточка, со спокойным приветливым лицом. Ла-а-сковая, мягонькая, теплая… На всю жизнь останутся со мною ее терпение, заботливое внимание, любовь и доброта. Семьянинка, труженица — четверо детей, которых она почти одна поила, кормила, обшивала — ведь купить что-то готовое подчас было негде; воспитывала. А ведь на плечах было еще и большое хозяйство!
Мало того что врожденная кулинарка — она умела еще и все блюда как-то украсить, исключительно красиво подать на стол…
Степь Барги с ранней весны пестрела всевозможными цветами — первоцветами, ландышами, багульником, диким горошком, ирисами, ярко-оранжевыми лилиями-саранками, синими колокольчиками, по берегам Имингола — заросли тальника, огромные кусты диких белых и красных пионов, непроходимые дебри дикой малины, ежевики, смородины…
А на плоскогорьях самое огромное богатство этих степей — трава-острец, один из видов злаковых, чрезвычайно ценная в питательном отношении и дающая превосходное сено.
Климат Барги суровый. Зима малоснежная и продолжается пять месяцев, морозы достигают 45 градусов. Но лето очень жаркое и влажное, и температура поднимается до 40 и выше. Главная река региона — Хайлар (с левым притоком Иминголом); после впадения в нее Мутной протоки получает название Аргунь.
Великая Аргунь.
Она с XVII века разделяет границы двух государств — Китайского и Российского: по правому берегу ее — Китай, а по левому — Россия. У Аргуни тоже мощные притоки. Левые — Быстрая, Келлари, три правых — Хаул, Дербул и Ган, давшие название своему бассейну — Трехречье. Район компактного расселения русских казаков в Маньчжурии, славившийся плодородием («посади оглоблю — телега вырастет», — говорили казаки). Но о Трехречье попозже.
Юго-Западная Барга — исконный край великой монгольской культуры и языка, где они, монголы, всецело доминировали. Ламаистские монастыри — дацаны — были источником познания глубоких тайн буддизма и седой древности, премудростей и неограниченных возможностей монголо-тибетской медицины. Монастыри эти переполняло огромное число монахов — лам, что объяснялось обычаем обязательно отдавать в монахи одного сына из семьи. Монголы кочевали по необозримым просторам этого края со своими пестрыми войлочными юртами и стадами верблюдов, рогатого скота, огромными отарами овец, табунами низкорослых выносливых лошадок, прозванных «монголками», сохраняя в неприкосновенности свой исконный быт, веру и традиционное гостеприимство. Каждого гостя встречали как посланного Небом, угощали кирпичным чаем — с молоком и бараньим салом, огромными кусками баранины, сваренными в таком же большом котле, незабываемым для меня «кирстеном» — поджаренной на открытом огне вместе со шкуркой спинкой молодого барашка…
Какая-то мудрая терпимость, понимание тебя, бесконечная доброта и гостеприимность этого разделенного народа — вот что всплывает в памяти о тех далеких днях. Монголы делились на множество племен и родов (аймаков), но помнили всех своих предков в десятках поколений и своего великого Чингисхана; ощущали себя единым национальным целым.
А по лесистым склонам Малого Хингана в северо-западной части Барги обитали ее коренные народности — тунгусы, солоны, дауры, орочены, манегры — испокон веков большинство из них тоже вело кочевой образ жизни, занимаясь и добывая себе средства к жизни исключительно охотой. Солоны и орочены всегда славились как отличные стрелки. Бесстрашие, простодушие, доверие, непоколебимая верность старым друзьям — вот отличительные черты этих людей, которые всегда подчеркивал мой второй дед, Петр Павлович Меньшиков, рассказывая о своих встречах с ними. Он, как и многие русские в Барге, знал язык монголов и ороченов и в качестве старожила этих мест пользовался у них громадным уважением.
Барга — она была очень разная, и рассказать о ней можно только постепенно — отдельно о станциях Западной линии КВЖД — Мяньду-хэ, Якеши, Чжаромтэ, Чжалайноре, административном центре края — Хайларе, городе Маньчжурия, курорте Халхин-Халун-Аршан (халхаские минеральные горячие источники), монастыре Ганьчжур и знаменитой ярмарке при нем… Сколько тем, затрагивающих жизнь местного русского и монгольского населения, сколько вопросов! Их нельзя обойти стороной, но о каждой/каждом придется говорить на своем месте… Вернемся к Харбину.
Всеми муниципальными делами в городе ведало Харбинское общественное управление (ХОУ), а земельный фонд города принадлежал КВЖД в лице ее Земельного отдела, и дорога распоряжалась им по своему усмотрению.
В самом начале 1917 г. Совет управления КВЖД одобрил проект этого Земельного отдела по устройству за Механическими мастерскими дороги поселка Чжэнъянхэ (известного харбинцам как Ченхэ). Участки здесь должны были предоставляться исключительно рабочим и мастеровым Главных мастерских, по цене 4–3 руб. за сажень с условием 10-летней рассрочки выкупной платы без начисления процентов. Собирались немедленно же приступить к работе по планировке площади поселка и улиц, а также к проведению от города к поселку шоссейной дороги. Но помешали революционные события, пришлось эти планы отложить.
Осуществил их несколько позднее новый управляющий КВЖД инженер Остроумов (на дороге — со 2 февраля 1921 г. по 3 октября 1924 г.), реально раздавший дешевые строительные и дачные участки рабочим и служащим. Ченхэ быстро превратился в цветущий сад и стал называться Остроумовским городком. С приходом на дорогу советской администрации это название она постаралась забыть…
Теперь на столе передо мной другой — многоцветный, более ранний, «План города Харбина», выпущенный издательством Семена Митрофановича Фоменко в 1920 г.
Собственно городом (т. е. в ведении ХОУ) на нем показана только часть современных Пристани и Нового Города. Большой проспект ограничивался на западном своем отрезке Железнодорожным проспектом; будущие Саманный и Корпусной городки на карту нанесены еще не были. Но район Миллеровских и Московских казарм уже обозначен.
На востоке Новый Город пока «заканчивался» современной Телинской улицей (т. е. простирался в этом направлении всего только на один квартал от Старого кладбища, Костела и Кирхи). По свидетельству старожилов, далее тянулась незастроенная, покрытая разнообразной растительностью местность, за которой на значительном отдалении от центра города лежало Новое (Успенское) кладбище. На месте будущего китайского монастыря Цзилэсы (Тилосы) (построен в 1923 г.) — показана только группа деревьев. Пристань ограничивалась на западе Диагональной ул., с размеченными по ее левой стороне 1-й — 13-й Линиями, пока не застроенными. Депо Пожарного общества на стыке Офицерской и Новогородней улиц смотрелось в этой части города последним жилым островком, соседствующим с пустошью, болотом на месте будущего Сунгарийского городка (Нахаловки), застройка которого имеет свою известную многим драматическую историю. За этим в то время пустым пространством — вдали показаны Главные механические мастерские КВЖД. Естественной границей Пристани служит Путевая ул. и высокая насыпь железнодорожного полотна Западной линии КВЖД. Мостовой поселок с его мельницами и складами присутствует на своем месте — за Путевой.
Поселок Модягоу, который до середины 20-х годов не входил в городскую черту, с Модягоуской (Свято-Алексеевской) церковью в центре, обозначен в границах: Бельгийская-Брусиловская ул. на севере, Пограничная — на юге, Батальонная и Раздельная на западе и востоке. ХОУ во время революционных событий в Харбине в 1917 г. обсуждало вопрос о том, включать ли Модягоу в городскую черту, и решение снова было принято отрицательное. Решено было только строить в Новом Городе Торговые ряды («Пассаж ХОУ»).
Славянский городок, очевидно, только начинал застраиваться — на его месте показаны лишь контуры будущих улиц. От Хорватовской гимназии к югу (по Старохарбинскому шоссе) тянулся пустырь с одинокими китайскими могилами.
Гондатьевки, созданной приехавшим в Харбин в 1918 г. и ставшим начальником Земельного отдела КВЖД Н. Л. Гондатти, тоже пока нет на карте.
Таковы границы Харбина на плане 1920 г.
С. М. Фоменко — многолетний председатель Харбинского общества спортсменов (ХОС), автор нескольких интересных путеводителей и издатель различных календарей. Один из них — отрывной на 1944 год — последний год жизни издателя (он скончался в Харбине 1 июня 1944 г.) — целенький, лежит сейчас передо мной. Святцы на каждый день, много полезных советов — актуальных даже и на сегодняшний день, афоризмов и анекдотов, в основном бытового и политического содержания. Замечательный, интересный и сегодня календарь!
С. М. Фоменко работал, опережая свое время: им был подготовлен и издан Календарь на 1945 год… Адрес его был неизменно простой: Большой проспект, № 80, у Собора.
А в городе…
Начиналась неуверенная застройка района Нахаловка (больно уж место было болотистое) — разрешенная горсоветом и запрещенная Управлением дороги. Это создало определенные коллизии. К 1920 г. строительство здесь стало форсированным, энергичным, несмотря на все запреты — нужда заставляла: Харбин был переполнен бездомными беженцами, дома спешно возводились за одну ночь, в них тотчас же затапливалась печь, что, по китайским законам, уже не позволяло их разрушить. Серьезный конфликт с Управлением, долго и жестко угрожавшим все эти незаконно возведенные на территории дороги постройки снести, разрешился, к счастью, благополучно. Поселение твердо обрело название «Нахаловка», но отмечу: позднее американцы ставили возникновение этого района Харбина в пример — как образец высоких, настоящих американских(!) темпов быстрого роста и развития Харбина на протяжении всех 20-х годов.
Перед Яхт-клубом еще только стояла проблема приобретения на берегу Сунгари участка земли для устройства веранды, которая до сих пор существовала на «поплавке». А барка, на которой держался этот «поплавок», пришла в полную ветхость и была готова в любую минуту тихо затонуть…
В 1918 г. сгорела дотла, очевидно в результате поджога безбожниками, старая деревянная Благовещенская церковь Харбинского Подворья Российской Духовной Миссии в Пекине; из ее уничтоженного огнем внутреннего убранства остался совершенно невредимым только образ Пресвятой Богородицы.
Уже на следующий год церковь была отстроена вновь — но на новом месте — «через улицу», на углу Полицейской и Китайской. Здесь же на Китайской в 1918 г. начал возводиться «небоскреб», как его тогда называли, японского магазина «Мацуура» — самого высокого здания Харбина, которое строил известный в городе техник-строитель Александр Адамович Мясковский. Им были построены также: Первое Высшеначальное училище на Артиллерийской ул., громадное здание магазина «Тун Фа Лун» на углу Мостовой и Новогородней, дом Международного Сберегательного общества (на углу Китайской и Школьной).
Отец мой — тогда еще, конечно, просто Вася Мелихов (год рождения 1903, Харбин), продолжал учиться в Харбинских Коммерческих училищах, с частью воспоминаний о которых мы уже ознакомились в первой книге.
Вот еще его некоторые, по моему мнению, любопытные, записи о преподавателях — характерные для представления о той общей атмосфере, которая царила в этих училищах, о том как проходили каникулы у многих русских школьников в благодатной (или как ее назвала Е. Рачинская — «благословенной») Маньчжурии. У отца в младших классах каникулы проходили, конечно, на прекрасной природе нашего родного Бухэду.
А о школе — вот они, эти записи:
«Я уже называл некоторых преподавателей, — пишет папа. — Вообще-то их было очень много, и все они, конечно, были по-своему разные, некоторые были отличными, другие просто хорошими, но не было плохих и равнодушных. Нет нужды перечислять фамилии их всех, но стоит назвать некоторых, непосредственно связанных с какими-то, пусть даже и незначительными, но памятными случаями в нашей ученической жизни, и тех, кто своими организаторскими способностями и энтузиазмом, помог создать замечательные учебные залы и кабинеты.
Нашим инспектором был Николай Федорович Волонцевич, занявший эту должность после Гарри Карловича Варда (из обрусевших англичан, он преподавал английский язык) и Федора Федоровича Романова, преподававшего русский. И Г. К. Вард, и Ф. Ф. Романов уехали, получив назначение в Россию. Н. Ф. Волонцевич, инженер-химик и технолог по образованию, преподавал у нас товароведение. Он был одним из создателей нашей химической лаборатории, — передовой по тем временам, и отличного зала товароведения, в котором было огромное количество всяких материалов и машин, связанных с этой дисциплиной. В этих двух помещениях нами производились всякие анализы и испытания материалов.
У Николая Федоровича было ласковое прозвище — „Соловей“, данное учениками, вероятно, за его приятную манеру говорить и за мягкую обходительность, сочетавшуюся временами со строжайшей требовательностью.
Василий Николаевич Орлов преподавал русскую литературу. Немножко мешковатый по внешности, несколько вялый, близорукий, со слегка красным носом, он, казалось, был идеальным „объектом“ для всяких „фокусов“ учеников. Но „фокусов“-то и не было! Его уважали. Знаток литературы, он мог блестяще рассказывать о литературных образах, завораживая аудиторию. И все же один раз (уже в 8-м классе) мы подшутили над Василием Николаевичем, но шутка, правда, была вполне безобидной.
Заканчивалась малая перемена, следующий урок — русская литература. Я, дежурный по классу, подошел к окну закрыть форточку; на улице большими хлопьями шел снег — явление обычное, но всегда чарующее! И вдруг у меня мелькнула неясная еще мысль, а я уже начал собирать лежащий за окном снег в большой ком. Подбежал к учительскому столу и с силой подбросил этот ком снега к потолку. Вышло так ловко (и нарочно такого не сделаешь!), что ком прилип над столом как раз между чернильницей и стулом преподавателя, почти над краем стола.
Звонок!
И через несколько секунд вошел Василий Николаевич. Ребята видели мой „фокус“ и все напряженно смотрели на прилипший ком. Василий Николаевич только успел сесть, держа еще классный журнал в руках, как снег звонко шлепнулся о стол!
Все моментально вскочили, подбежали к столу, начались „охи“ и причитания: „Падает штукатурка! Ведь это опасно! Ведь потолок может обрушиться! Не пострадали ли Вы, Василий Николаевич?“ Одни причитали, а другие быстро вытирали поразительно быстро таявшую „штукатурку“.
Василий Николаевич, оглушенный всем этим шумом, так, видимо, и не понял, что произошло! А мы все были довольны: все обошлось хорошо, никто не пострадал, а урок на несколько минут задержался! Наш учитель литературы, вероятно, ничего не сказал о происшедшем, а то бы инспектор Эдгар Мартынович несомненно начал бы расследование — какая такая штукатурка падала?
Геометрию преподавал Александр Александрович Васильев, инженер. Блестящий преподаватель, он своими объяснениями просто „вкладывал“ знания в учеников. Впоследствии он читал высшую математику в Харбинском политехническом институте. Я очень любил геометрию, а решать задачи для меня просто было любимым развлечением. Но раз вышло так, что однажды я и объяснения урока не слушал, и дома в учебник не заглянул, а Александр Александрович вызвал меня к доске.
Ну что можно сказать, когда не имеешь представления о том, что нужно говорить! Не помогла, конечно, и „сигнализация“ товарищей, стремившихся выручить меня. „Плавать“ я не привык, а потому и сказал, что урока не знаю, за что и получил, естественно, двойку.
Время шло, приближался конец четверти, а Александр Александрович меня не вызывал. Он был очень строгим, и его, откровенно говоря, боялись. Но пришлось набраться храбрости и обратиться к нему. Произошел следующий диалог: „Александр Александрович, прошу вызвать меня до конца четверти.“ — „Почему?“ — „Хочу исправить оценку.“ — „Какую?“ — „Двойку.“ — „Зачем?“ — „Чтобы удержаться на прежней отметке.“ — „Какой?“ — „На пятерке“. — „Гм, посмотрим“. Лаконично, не правда ли?
Он вызвал меня, много спрашивал, и все окончилось хорошо.
В противоположность А. А. Васильеву, преподававший алгебру Степан Васильевич Корецкий давал минимум объяснений, предоставляя самим ученикам доходить до сути. Это тоже было неплохо! И со Степаном Васильевичем, и с алгеброй я жил в ладах.
Но вот однажды я вышел по вызову к доске. Известно, что при долгом и не совсем спокойном сидении, рубашка топорщится, выползает из-под ремня, и я, пользуясь тем, что Степан Васильевич склонился над журналом, решил заправить рубашку как следует. Обернувшись, он увидел это и, что называется „с места в карьер“, сказал мне:
— Идите из класса!
Пошел, походил по коридору, скучно! Решил просить извинения. Открыл двери И… В этот момент, внезапная шалая мысль подвела меня! В расчете на то, что Степан Васильевич не заметит или не обратит внимания, я почтительно сказал:
— Степан Васильевич, я извиняюсь!
В ответ на это я услышал:
— Идите к директору!
Это было что-то невероятное! Мы вообще смутно только слышали, что кто-то когда-то отсылался к директору. Пошел.
К директору пропустили, конечно, не сразу. Узнав в чем дело, Николай Викторович (Борзов) сказал:
— Вы должны бы быть примером для класса, а делаете Бог знает что! Придется занести вас в черный журнал.
Что это был за журнал, и был ли он в училище вообще, я не имел представления. Не знаю, занесли ли меня в этот журнал, но отметку по поведению не сбавили. А со Степаном Васильевичем, как будто ничего и не было, опять установились хорошие отношения!
Географию вел К. С. Барашков. Обычно занятия проходили в классе, а когда объединялись два-три класса для изложения общего материала или для демонстрации диапозитивов, занятия велись в географическом зале. Столы и скамьи в нем были расположены ступенчатообразно, зал был полон всяких карт, глобусов и т. д. Прекрасное изложение учебного материала во многом способствовало моему увлечению филателией, которая на всю жизнь стала моею „страстью“.
К. С. Барашков когда-то пострадал за политические убеждения, но революционный дух жил, по-видимому, в нем постоянно. Поэтому революция 1917 г. привела его в чрезмерно возбужденно-радостное состояние. Его организм не выдержал напряжения, и он, к глубокой печали всех, помешался и вскоре умер.
В отлично оборудованных классах физики и естественной истории „царствовали“ Г. Д. Ясинский и К. Д. Федоров. По всем разделам физики нам демонстрировали разнообразные приборы, и мы проделывали многочисленные опыты. Ботаника и зоология изучались непосредственно по разнообразным гербариям, отличным коллекциям насекомых, чучелам птиц. На практических занятиях мы препарировали лягушек, работали с микроскопами.
Организованный при училище „Спортивный кружок“ включал две группы спортсменов, занимавшихся по четвергам и воскресеньям. Я не был ахти уж каким гимнастом, но мне несколько лет довелось быть инструктором второй группы. У нас была лучшая в городе молодежная команда футболистов — „Кружок футболистов“.
В Харбине в это время было несколько команд: „Орел 1“, „Орел 2“, „Ворон 1“, „Ворон 2“. Лучшей командой была „Орел 1“, но их футбол и футбол других команд был очень грубым, игроки часто „по ошибке“ били по ногам соперников, нередко не подчинялись решениям судей и т. п. В играх же с нашими футболистами они были достаточно корректны и наших ребят не калечили.
Я, к счастью, никогда не был „тихим“ мальчиком и сам относился и теперь отношусь недоверчиво ко всем „тихим“! Немного авантюризма, смелости, любознательности и любопытства, а также, иногда, большой увлеченности — было вполне достаточно, чтобы временами совершать поступки, за которые можно было тяжело поплатиться! Так было в 3-м классе, когда я с папиросой „попался“ инспектору и получил за это в четверти по поведению „три с предупреждением“, — а это было очень опасно! Так могло быть и тогда, когда мы захотели научиться играть на бильярде и, увлекшись игрой, частенько сразу же после уроков, используя всякое свободное время, устремлялись в бильярдную некоего Гросса. Любая облава там, а они производились! — послужила бы причиной нашего исключения из училища. Кстати, я, будучи уже взрослым, избегал ходить по вечерам мимо этой бильярдной — такова была ее „слава“!
Можно было расстаться с училищем и из-за „китайских ракеток“ — связки из 30–40 штук маленьких петард, начиненных порохом, соединенных общим фитилем, и взрывающихся одна за другой при поджигании этого фитиля. А ведь однажды мы затолкали такую связку в замочную скважину одного класса, в котором шел урок, и подожгли фитиль. Мы успели убежать и потом доказать свое „алиби“, но шума было в училище много!
Достаточную смелость я проявил, будучи в 7-м классе, при первом посещении оперетты. Я слонялся по фойе и собирался уже войти в зал, чтобы „притаиться“ на своем месте, когда буквально „нос к носу“ встретился с А. А. Васильевым, который был, по-видимому, дежурным преподавателем в этот вечер.
— Ну, что ты тут делаешь?
— Да вот, хочу пройти в читальный зал…
— Гм, в читальный зал? Сомневаюсь!
Разговор на этом закончился, а я после этой встречи с самым строгим преподавателем уверовал, что оперетты-то уж я буду слушать! Действительно, с двумя-тремя одноклассниками я посещал оперетты весь сезон и теперь с удовольствием вспоминаю об этом. И очень рад, что это было! По-видимому, администрация училища если и не поощряла, то во всяком случае и не чинила особых препятствий для посещения учащимися оперетт, а для меня это было одной из сторон моего музыкального развития при общем интересе к музыке, — интересе на всю жизнь!
Ну, а все школьные каникулы я, конечно, проводил у родителей в Бухэду, славившемся красотою, ягодными и грибными богатствами своих мест.
Достопримечательностями станции были: Малая речка — никогда не пересыхавший ручей, питавшийся болотами, в котором ребята ловили пескарей и плотвичек; Большая речка — это были верховья р. Ял, которая изобиловала форелью. Большая падь за поселком Теребиловка вела к огромной солнечной поляне, заросшей ландышами, которые в мае собирали здесь все жители Бухэду, и букетиков этих скромных белых цветиков хватало на всех. Летом „работы“ тоже было „по горло“!
По землянику все бухэдинцы ездили на поездах на разъезд Петля (в 18 км от Бухэду), являвшийся преддверием знаменитого Хинганского туннеля. Живописнейшее место! Здесь железная дорога, подбираясь к туннелю, делала огромную петлю, а насыпь, пересекающая поперек долинку между двумя горными кряжами, казалась огромной и мощной — как бы пытающейся и самой дорасти до вершин гор!
С учетом особенностей этой „петли“ всегда составлялось и расписание движения пассажирских поездов — № 3 (из Харбина) и № 4 (в Харбин). До секунд регулировались их отправления с разъезда, и когда № 3 тяжело (с двумя паровозами) поднимался вверх, в эти же самые секунды точно под ним проходил № 4, мчавшийся под уклон!
Чуть позже поспевала черная смородина, но за нею нужно было ехать километров за двадцать. Мы, ребята, выезжали за нею обычно часа в два ночи; ехали на телеге и, конечно, мирно спали на ней остаток ночи. Смородина росла в обширном невысоком лесочке, который прорезался ручьями чуть ли не во всех направлениях. Вода в них была почти молочно-белой — по-видимому, где-то размывались известняки.
С большим нетерпением я ожидал всегда поспевания нежной фиолетово-черной жимолости. Ее было немного в лесочке, тянувшемся вдоль реки, — обычно я не набирал и полного бидончика. То ли о ней не знали (вряд ли!), то ли таким малым количеством ее не интересовались — во всяком случае, варенье из нее было только у нас! Я никогда не ел варенья вкуснее этого! То же говорили и наши гости, всегда при этом восклицавшие: „Ну, где же вы достаете эту изумительную ягоду!“
Сбором позже поспевавших брусники и голубики мы не занимались, а покупали их у сборщиков-продавцов этих ягод — китайцев. Бруснику не собирали потому, что ее заготавливали много, а собирать такое количество было слишком трудоемким занятием. Голубику — потому, что росла она на каком-то „Ягоднике“, километров в 45 от Бухэду. Этот Ягодник долгое время оставался для меня загадкой — где он и что это такое… Побывать там мне пришлось только в середине 20-х годов. Представьте себе пологий склон шириной в два с половиной и длиною в полтора километра, сплошь покрытый голубикой! Это и был тот Ягодник…
Поделиться книгой: