Ощутив тяжесть в груди, я хотел было закрыть папку, как вдруг заметил за правым ухом девочки маленький розовый кружок.

– Что это?

– Слуховой аппарат. Ко всему прочему Айрит была и глухой. Частично на одно ухо и полностью на другое.

– О Боже! – Я закрыл папку. – Айрит Кармели. Итальянка?

– Израиль. Ее отец – какая-то шишка в израильском консульстве. Вот почему там в Управлении все с ума сходят, чтобы вытянуть хоть одну ниточку.

– Прошло больше трех месяцев. В газетах я не встретил об этом ни слова.

– И не встретишь. Прессе ни о чем не сообщалось. Дипломатический этикет, видишь ли.

– Да, и в самом деле висяк. Абсолютно холодный.

– То есть настолько, что хоть в меха кутайся. Только это не поможет. Еще что-нибудь скажешь?

– Он никуда не торопился. Я имею в виду, что девочка была похищена почти сразу после прибытия. Когда ее видели в последний раз?

– Никто не знает. После того как детишки высыпали из автобуса, начался, сам понимаешь, кавардак. Ведь не ожидалось никаких неприятностей – они выезжали туда раньше, и с детьми ничего не случалось.

– Как убийце удалось пробраться туда незамеченным?

– По одной из боковых дорог, наверное. Их там хватает: со стороны Вэлли, потом от Санта-Моники плюс еще развилки в конце бульвара Сансет. Заметь, что дороги и зона пеших прогулок везде разделяются широким поясом зелени с отдельными разрывами, так что подонок, будь он на машине или на своих двоих, должен хорошо ориентироваться на местности. Если он прибыл на колесах, автомобиль ему пришлось оставить где-то довольно далеко, поскольку в пыли проселков поблизости от места убийства не было обнаружено никаких следов шин.

– Итак, он паркуется, проходит сквозь заросли и отыскивает полянку, откуда может следить за детьми. А на более отдаленных дорогах что-нибудь заметили?

– Ничего особенного – по ним слишком интенсивное движение. К тому же никто не бросился сразу изучать каждый дюйм, ведь поначалу все были просто заняты поисками отставшего ребенка, мысль о преступлении никому и в голову не приходила. Позже, когда к учителям, спасателям и поисковикам с собаками присоединился отец девочки и сонм его сослуживцев, там вообще невозможно стало что-либо распознать.

– Какие-нибудь детали были на месте преступления?

– Фактически ничего, за исключением мелких обломков веток, про которые лаборатория говорит, что вместе они могли составлять нечто вроде метлы или веника. Видимо, эта тварь еще и подмела за собой.

– Аккуратист. Это соотносится и с тем, как он расположил тело.

Я заставил себя еще раз всмотреться в фотоснимки, пытаясь представить склонившееся над девочкой дьявольское лицо, хотя и знал, что мы имеем дело вовсе не с демоном, а с человеком. Натурой артистической. Предусмотрительной. Аккуратной.

– Удушение и последующее размещение тела жертвы обычно свидетельствуют об изнасиловании. Есть ли уверенность в том, что его не произошло?

– Полная. Она была и осталась девственницей. А потом ты и сам знаешь, как насильники обходятся с телом: раздвигают жертве ноги, выставляя гениталии на всеобщее обозрение. Тут же все наоборот, Алекс. Когда я увидел первый снимок, поза показалась мне просто нереальной, будто лежит кукла.

– Игра в куклы, – слова эти почему-то получились у меня хриплыми.

– Прости, что пришлось взвалить на твои плечи еще и это.

– Насколько умственно отсталой она была?

– В деле утверждается, что «незначительно».

– Похищена и унесена на милю от сверстников. Сколько она весила?

– Восемьдесят фунтов.

– Значит, мы имеем дело с выносливым типом. Не могло ли случиться так, что девочка сбилась с тропинки и сама угодила в его лапы, что ей, так сказать, не повезло?

– Такая возможность тоже рассматривается. В соответствии с другой он выбрал жертву, руководствуясь какими-то мотивами. Если никто не слышал криков, то, вероятно, он прикрыл ей рот ладонью и потащил в сторону. Причем зажал не очень сильно – на коже ни царапин, ни даже следов пальцев.

– То есть ничто не указывает на то, что девочка сопротивлялась?

Майло покачал головой.

– А не была ли Айрит еще и немой?

– Говорить она умела, хотя и не слишком внятно. В основном на родном языке, иврите.

– Но кричать-то могла?

– Полагаю, да. – Майло допил молоко и смял пакет.

– Видимо, он исподволь выбирал жертву. Отыскивал самого слабого ягненка в стаде. Сколько всего детишек приехало?

– Сорок два школьника. Плюс четыре учителя и двое их помощников. Некоторые ребята были в инвалидных колясках и требовали особого присмотра. Тем большей свободой пользовались все остальные.

– И все же – столько народу и никто ничего не видел?

Указав на папки, Майло вновь качнул головой.

– Со всеми переговорили по два-три раза. С учителями, водителем автобуса, детьми – в той мере, в какой они могли отвечать.

– Часто школа организует подобные выезды?

– Раз в год на протяжении последних пяти лет.

– Администрация парка знала о предстоящей экскурсии?

– Да, туда приезжают из многих школ округи, и администрация всегда в курсе.

– Выходит, человеку, имеющему отношение к парку, не составило бы особого труда выяснить, когда и куда должны приехать больные дети. Легкая добыча.

– Приехавшие на место первыми Горобич и Рамос опросили всех школьных работников и сотрудников парка, включая и бывших. Единственное, что они раскопали, было давно закрытое дело против старой супружеской пары садовников, обвиненных когда-то в жестоком обращении с собственными детьми. Но и у них на тот день абсолютное алиби.

– Тщательно поработали, ничего не скажешь.

– Оба достаточно опытны, а поскольку преступление совершено против ребенка, отец которого к тому же дипломат, расследование было сразу взято под особый контроль. Как бы то ни было, результат остался нулевым, обоих отозвали и посадили на кражи автомобилей. Телефоны в Управлении надрываются от звонков.

– И начальство решило заменить двух детективов одним? Мне известны твои таланты, но...

– Да-да, я задал им тот же вопрос. Лейтенант только пожал плечами и спросил: "Как, Стерджис, разве ты не считаешь себя гением?" Не могу придумать ничего другого, кроме того, что израильтяне решили потихоньку убрать из нашей команды всех, кого считают ничтожествами, и не допустить утечки информации, которая подскажет какому-нибудь арабскому террористу идею открыть сезон охоты на детей других дипломатов. Относительно же того, почему выбор остановили на мне, – Майло пожал плечами, – скажу только, что, возможно, начальство вспомнило о деле Дивэна.

– Другими словами, ты обязан размотать все быстро и без лишнего шума. Ответственная миссия.

– От нее разит безысходностью, Алекс. Такое чувство, что кто-то просто подставил меня. Уж слишком много улыбок расточал лейтенант. – Майло принялся барабанить пальцами по картонной коробке.

Я раскрыл новую папку. Страница за страницей шли протоколы опросов членов семьи, школьных учителей. Полицейская поэма в прозе. Выплеснутая на бумагу человеческая боль без намека на сколь-нибудь стоящую информацию. Папка отправилась в коробку.

– Так, – буркнул Майло, – что еще мы имеем?

– Методичный, последовательный и трусливый. Может принадлежать к типу тех, кто предпочитает действовать на природе. Физически крепок. Возможно, был в детстве надоедливым ребенком, склонным к подглядыванию, с одной стороны, и выставлению себя напоказ – с другой. Достаточно умен, чтобы выждать, выбирая жертву, и затем замести за собой следы. Не исключено, что в повседневной жизни – педант. Насиловать жертву не захотел, ощущение опасности и погони было, видимо, для него более приятным. Главное – выследить дичь и загнать ее в угол.

Отыскать самого слабого в стаде...

– Не могу понять одного, – продолжал рассуждать я, – если он и в самом деле сознательно выбрал Айрит – то почему именно ее? Из всех детишек ее одну?

– Хороший вопрос.

– Тебе не кажется, что это может быть как-то связано с должностью ее отца?

– Отец утверждает, что нет. Если бы подоплека была политической, израильтяне приняли бы меры личной безопасности.

– Как дочь дипломата, обучалась ли Айрит каким-нибудь приемам самозащита? А может, особенности развития сделали девочку более легковерной и наивной, чем следовало быть ребенку ее возраста?

– Горобич сказал, что спрашивал ее отца об этом, но тот только отмахнулся от него, подчеркнув: убийство никак не связано с внутренним миром его дочери. Еще он заметил, что Лос-Анджелес – это дырка в заднице человечества, где полно маньяков и никто не может чувствовать себя в безопасности.

– И никого от этих слов не передернуло – как же, важная птица.

– Да, к тому же Горобич и Рамос фактически были согласны с ним. Как-то не походило, чтобы все дело упиралось в девочку. Скорее, какой-то долбаный извращенец сидел в кустах в ожидании любой маленькой и беззащитной жертвы. Как ты сам заметил, ему захотелось поиграть. Все было как бы понарошку. Господи, как я его ненавижу.

Майло заходил по кухне, раскрыл холодильник, заглянул в него, хлопнул дверцей и уставился в окно.

– С родителями ее ты виделся? – спросил я.

– Звонил. Отец обещал сообщить, когда сможет встретиться.

– Три месяца без каких-либо известий. Их скорбь легко могла уже перейти в ярость. Разговор с ними предстоит тяжелый.

– Да, – согласился Майло. – Но до этого время еще есть. А вот деревья лишены нервов, так почему бы нам не съездить на место?

Глава 4

Нам потребовалось менее получаса, чтобы, свернув с бульвара Сансет направо и оставив сбоку Пасифик-Палисейдс, добраться до парка. Никаких табличек или рекламных щитов – люди, которые уважают и любят природу, не станут портить ее приметами цивилизации.

Небольшая улочка, застроенная средних размеров особняками в стиле ранчо, незаметно влилась в сужавшееся шоссе. Жесткие, как щетки, ветви густого кустарника непременно оставили бы на бортах школьного автобуса свои отметины.

Выкрашенные в горчично-желтый цвет металлические ворота были закрыты на задвижку, но не заперты. Первое увиденное нами объявление оповещало посетителей о времени доступа в парк. До открытия оставался еще час. Я выбрался из нашей машины, на которой не было номерного знака, распахнул ворота, и мы въехали на территорию. Кустарник вдоль извилистой дороги сменился хвойными деревьями: сосны, кедры, кипарисы. Они росли так тесно, что образовывали настоящую стену – рельефную, темно-зеленую, почти черную. За ней могло скрываться что угодно.

Асфальт внезапно кончился, и машина въехала на довольно просторную поляну, напоминавшую по форме ложку. Земля, расчерченная запылившимися белыми линиями, поделена на одинаковые прямоугольники – стоянка. Майло заглушил мотор. Ближе к лесу тянулась полоса высохшей, вытоптанной травы футов десять шириной, на которой стояли три шатких складных столика, газонокосилка и несколько набитых, по-видимому, травой и мусором глянцево-черных пластиковых мешков. Дальше начиналась чаща.

Следом за Майло я направился к вкопанному у начала размокшей от росы тропинки шесту с двумя расположенными одна под другой табличками. Надпись на верхней гласила: ПРИРОДНЫЙ ПАРК. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ СХОДИТЕ С ТРОПЫ. Стрелка указывала налево. Нижняя, разрисованная от руки различными по форме листьями, дикими ягодами, белками, зайцами и прочей мелкой лесной живностью, предупреждала о том, что с началом весны, когда дни становятся все длиннее и жарче, из своих нор выползают на поверхность ядовитые гады.

Мы зашагали вниз по спускавшейся длинными ступенями вдоль пологого склона тропинке. Вскоре в стороны от нее побежали другие, часто едва приметные дорожки. Сквозь густую зелень лишь местами падал на землю луч солнца.

На ходу мы оба молчали. Я продолжал строить свои теории, и Майло, судя по выражению его лица, был занят тем же. Минут через десять он свернул с тропы и углубился в лес. Аромат хвои усилился, напомнив своей резкостью пронзительный запах из аэрозольного баллончика с освежителем воздуха. Землю под ногами покрывал слой иголок, то и дело приходилось наступать на шишки.

Прошло довольно много времени, прежде чем Майло подошел к небольшой и ничем особо не примечательной полянке. Точнее, не полянке даже, а какой-то прогалине меж огромных, с потрескавшейся корой стволов старых сосен, выстроившихся подобно колоннаде греческого храма. Впечатление было такое, что находишься в помещении. Комната под открытым небом.

Крипта для жертвоприношений.

Чертог смерти... Я произнес эти слова вслух, но Майло на них никак не отозвался.

Издалека доносилось пение птиц и жужжание насекомых. Деревья, только стволы деревьев вокруг, за которыми ничего не видно, ни дорог, ни тропинок.

Большим пальцем Майло ткнул куда-то за плечо.

– Чаща заканчивается метрах в трехстах отсюда. Потом начинается пустошь с дорогами, за ней горы и опять дороги. Некоторые из них выходят на шоссе, но большинство обрывается тупиками. Вчера я тут все облазил, на машине и пешком, но не заметил ничего интересного за исключением белок да пары крупных ястребов. Они кругами парили в вышине, и я еще подумал, что они высмотрели какую-нибудь поживу, но ошибся. Там тоже было пусто. Других хищников тут нет.

Я обернулся. За густой растительностью ни намека на просвет.

– Как поступили с телом девочки?

– Доставили самолетом в Израиль и похоронили. Летала вся семья. Пробыли там с неделю, затем вернулись.

– По еврейским обрядам траур длится неделю.

Он вопросительно поднял брови.

– Когда-то работал в отделении раковых больных, – пояснил я.

Майло зашагал по прогалине, его фигура казалась несоразмерно огромной в тесном замкнутом пространстве.

– Тихое местечко, – заметал я. – Всего миля от автобуса, и так уединенно. Он наверняка хорошо знал окрестности.

– Беда в том, что это не сужает круг поисков. Здесь вечно полно народу.

– Но в тот день, к сожалению, поблизости не случилось ни души. Хотя, с другой стороны, может, кто-то и был.

– Что ты имеешь в виду? – Майло остановился.

– Молчание прессы. Кому известно, что именно нас здесь интересует?

Он задумался.

– Нужно посоветоваться с родителями. Только, боюсь, все равно поздно.

– Может, тебе удастся склонить их к компромиссу, Майло. Пусть газеты сообщат об убийстве, не называя имени жертвы. В общем-то, шансов мало, я согласен.

Майло пнул ногой ствол, забормотал что-то и вновь принялся мерять шагами землю.

– Что-нибудь еще у тебя есть?