Помоги проекту - поделись книгой:
Джоджо быстро пошел обратно по дорожке Жиллетта, вернулся к «аннигилятору» и поехал в сторону колледжа Крауниншилд. Устраивать отдельные общежития для спортсменов, согласно новым правилам НАСС, больше не разрешалось. Официально полагалось размещать их вместе с остальными студентами. Таким образом администрации университета приходилось хитрить. Например, игроков баскетбольной сборной поселили в одном крыле на пятом этаже общежития Крауниншилд. Ради удобства молодых спортивных дарований даже провели частичную перепланировку: стены между двумя соседними спальнями обычных помещений снесли, так что каждый игрок получил одну большую спальню — со специальной кроватью гигантской длины — и собственную ванную, а гостиная была одна на двоих. Чтобы восполнить пространство, потерянное из-за удвоения спален спортсменов, некоторые кладовки и неиспользуемые кухни переоборудовали в маленькие одноместные комнаты для обычных, рядовых студентов, не блиставших спортивными успехами. Помимо прочей роскоши, комнаты баскетболистов были оборудованы централизованной системой кондиционирования воздуха.
Еще на подходе к своей комнате Джоджо ощутил, с каким удовольствием он сейчас бросит свое большое усталое тело в кресло и, вдыхая охлажденный кондиционером воздух, будет лениво щелкать пультом, переключая каналы на огромном телеэкране в их с Майком гостиной, отвлекаясь от дурацких мыслей. Надо промыть мозги, или что у него там в черепе вместо них. Он открыл дверь…
…На ковре, застилавшем пол в гостиной, прямо посреди комнаты лежала абсолютно голая молодая пара, оба белые. Кругом были беспорядочно разбросаны футболки, джинсы, нижнее белье и кроссовки. Руки и ноги парочки были переплетены, и из всего увиденного Джоджо мог сделать только один вывод: ребята трахаются прямо на ковре перед телевизором. Раз-два, раз-два, и девушка ритмично вскрикивает: «Ах-ах-ах». Оба лежали на боку, ногами к входной двери, так что в основном видны были мясистые ягодицы и налитые ляжки, а грива вьющихся светлых волос закрывала лицо Майка. Внезапно Джоджо стало интересно, бреет ли эта девчонка свою киску. За последние полгода он повидал их немало, и большинство из них было побрито наголо — хотя девчонка, которую он подцепил пару дней назад, сообщила кавалеру, что пользуется не бритвой, а каким-то «бразильским воском». Больше всего его интересовало, насколько быстро эта мода распространилась среди студенток в университете. Будучи игроком баскетбольной сборной, Джоджо без труда мог бы собрать вполне репрезентативную статистику относительно того, как распространяется мода на интимные стрижки и бритье среди студенток разных факультетов, но вот как сами девчонки оказываются в курсе всего этого? Обсуждают между собой такие вещи, или что?
— Это ты, Джоджо? — спросил Майк, не поднимая головы.
— Ну.
— Хорошо. В смысле — хорошо, что ты, а то я уж подумал, что это уборщица. — Говоря все это, Майк не прервал своего приятного занятия и даже не сбился с ритма. — Эй, поздоровайся с Джоджо.
Но девчонка тоже не хотела отвлекаться и хотя бы на миг возвращаться к реальности из мира яростных страстей, так что она по-прежнему прижималась лицом к Майку и продолжала свои «ах-ах-ах».
— Джоджо, поздоровайся с… как тебя зовут-то?
— Ах-ах-ах Эшли ах-ах-ах.
— Поздоровайся с Эшли, Джоджо.
— Я вообще-то телевизор хотел посмотреть, — сказал Джоджо. — Где пульт? Извиняйте, ребята.
Он переступил через парочку, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить
«Твою мать, — подумал Джоджо, — совсем уже охренели». (Сам того не замечая, он и думать стал на хренопиджине.) Взяв пульт, лежавший на телевизоре, он снова буркнул что-то вроде «извиняйте» и перешагнул назад через сгоравшую от страсти парочку. Добравшись наконец до своего любимого кресла, Джоджо развернулся и только начал опускаться в него, но так и завис — не опустив свою пятую точку на подушку кресла, о которой столько мечтал. Нет, вот уж действительно охренеть так охренеть. Вот ребята дают. Майк и эта, как ее там, Эшли, так и остались на полу между креслом и телевизором, издавая все те же звуки и продолжая свои «раз-два», явно намереваясь закончить начатое дело, не сходя с места.
И при всем этом Майк еще смеет бросать в его сторону недовольные взгляды. Нет, вообще-то Майк всегда отличался трезвостью суждений и в качестве соседа по общежитию был едва ли не идеален, но иногда… Вот спрашивается, чего такого особенного он нашел в этой телке, что повалился с ней прямо на пол в гостиной, не дойдя трех шагов до своей спальни? В конце концов, любой из членов команды мог ткнуть пальцем в любую девчонку в кампусе, и через десять минут она уже будет в его комнате. Так что хвастаться ему перед Джоджо особо нечем. Как-то раз здесь у них собрались сразу четыре девицы… все четыре, кстати, в интимных местах были чисто выбриты… Эти воспоминания на какой-то момент встряхнули Джоджо, но усталость и нервное напряжение сделали свое дело. Джоджо отчетливо понял, что ему сейчас не до развлечений. Уж больно тяжелый выдался денек. Последние десять минут он мечтал только об одном: как вернется домой, сядет в любимое кресло в гостиной и уткнется в телевизор. И что же он получил? Прямо перед ним, а вернее, между ним и телевизором, извивалось в безумной похоти двуединое существо, стонущее, чавкающее и всхлипывающее.
Осуждающе вздохнув, Джоджо швырнул пульт на кресло и отправился в свою комнату, хлопнув напоследок дверью. Далеко не сразу он сумел избавиться от навязчивого образа парочки, развлекающейся на ковре в гостиной. Не успел Джоджо отключиться от этого, как в его памяти всплыли воспоминания об одной старой обиде и незажившей ране, хотя он постарался как можно быстрее избавиться от них.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Краснеющая русалки
В кабине пикапа они сидели втроем: отец за рулем, мама с краю у пассажирской дверцы, а Шарлотта — втиснувшись между ними, как начинка в сэндвиче. Старенький грузовичок осторожно выехал на Астор-вэй — самую шикарную подъездную дорогу к Дьюпонтскому университету. Его украшали два ряда выстроившихся по обочинам раскидистых платанов. Ветви деревьев сплетались над дорогой, образуя сейчас, летом, изумрудно-зеленый туннель, сквозь свод которого то и дело пробивались солнечные лучики. Платаны росли двумя безупречно ровными линиями на одинаковом расстоянии друг от друга. Шарлотте они напомнили колоннаду, виденную в Вашингтоне, где они были с мисс Пеннингтон.
— Вот это да! — воскликнула мама. — Никогда в жизни…
Ей, видимо, не хватило слов, чтобы закончить фразу, и она раскинула руки и сомкнула их перед собой, показав этим жестом и улыбкой, какой восторг охватил ее, когда они въехали под своды зеленых платанов. Было около двух часов дня. С половины пятого утра — с того момента, как они еще затемно выехали из Спарты, мама мысленно готовила себя к встрече с Дьюпонтом и готова была восторгаться любой ерундой.
Папа свернул на затененную деревьями парковку, обозначенную указателем «Малый двор». Вокруг творилось что-то невообразимое. Их старенький пикап стал частью целого парада, который составляли легковушки, мини-вэны, джипы и даже по меньшей мере один взятый напрокат грузовик «райдер». Они выстроились здесь бесконечными рядами. Из автомобилей выгружались только-только поступившие в университет первокурсники, их родители, дорожные сумки, рюкзаки, чемоданы на колесиках, настольные лампы, стулья, телевизоры, музыкальные центры, коробки… коробки на коробках… еще коробки… коробки всех возможных форм и размеров, даже таких, какие Шарлотта и вообразить не могла. Господи, да сколько же всего можно напихать в эти коробки? Интересно, чем их набили ее новые соученики — и самое главное, что такое важное не взяла с собой она? Впрочем, поток свежих впечатлений быстро отвлек девушку от набежавших было сомнений.
Множество молодых людей в шортах защитного цвета и лиловых футболках с желтой надписью «Дьюпонт» на груди помогали вновь прибывшим выгрузить багаж, складывали на солидные, как на каком-нибудь складе, тележки и везли все это барахло со стоянки по направлению к ближайшему зданию. В документах, полученных Шарлоттой, было сказано, что ее поселят в Эджертон-Хауз. Слово «хауз» специально использовалось администрацией Дьюпонта вместо безликого бюрократического оборота «секция Е, общежитие первокурсников». Уничижительное «общага» тоже вряд ли было применимо к этому зданию. Это был действительно дом, выходивший фасадом на площадь, называемую Малый двор. Малый двор и окружающие его здания ежегодно становились домом для тысячи шестисот поступивших в Дьюпонт ребят и девушек. Это были самые старые общежития в университете. Впрочем, лет сто назад одного Эджертон-Хауза хватало на всех студентов Дьюпонта.
Парковка была так тесно заставлена машинами, а деревья имели такую густую листву, что Шарлотта едва могла разглядеть само здание общежития. На самом деле оно было огромное и выглядело более чем внушительным благодаря тому, что стеньг его были облицованы грубо обтесанными коричневатыми камнями. Ближайшая к парковке стена вытянулась на целый квартал, и никакая крепость не могла бы выглядеть более неприступной. Впрочем, сейчас Шарлотте Симмонс было не до восхищения архитектурными красотами. Во время десятичасовой поездки из Спарты она только и думала о том, какой окажется ее соседка по комнате, и с еще большей опаской — о том, что же это на самом деле за штука, которая называлась таинственным термином «совмещенное общежитие».
Всю весну и все лето Дьюпонт был для нее какой-то абстракцией, вознаграждением, почетным призом всей жизни для девочки из затерянного в горах маленького городка, в общем — воздушным замком. И вот Шарлотта оказалась у стен этого замка, и здесь ей предстояло прожить, по меньшей мере, ближайшие девять месяцев. Что же ее тут ждет? Ее соседкой по комнате должна была быть девушка по имени Беверли Эймори из города Шерборн в штате Массачусетс, имевшего население 1440 человек. Больше о Беверли Эймори Шарлотта ничего не знала. Оставалось утешать себя тем, что соседка тоже из маленького городка, а не из мегаполиса. А значит, скорее всего у них будет много общего… О совмещенном общежитии и о правилах поведения в нем Шарлотта знала еще меньше. Единственное, в чем она могла признаться себе, так это в том, что это выражение при всей своей нейтральности настораживало, если не сказать — пугало ее.
Шарлотта и ее родители выбрались из пикапа, и папа направился к заднему борту кузова, на который он перед поездкой даже не поленился водрузить фибергласовый кожух с двумя крошечными окошечками, гордо именовавшийся в семье Симмонсов кемпером. Едва отец открыл багажник, как около пикапа словно из-под земли вырос молодой человек с тележкой и сказал:
— Добро пожаловать! Будем заселяться?
— Ну, типа того, — осторожно ответил отец Шарлотты.
— Могу я вам помочь?
Молодой человек добродушно улыбался им, но выражение папиного лица оставалось непроницаемо-серьезным.
— Нет, спасибо.
— Вы уверены?
— Я же сказал.
— Ну ладно. Если передумаете, зовите любого из нас. — С этими словами парень взялся за тележку и покатил ее к следующей машине.
Обернувшись к маме, отец наставительным голосом сказал:
— Чаевые бы пришлось давать.
Мама многозначительно кивнула, гордая той проницательностью, с которой ее супруг встретил очередную провокацию враждебного и порочного мира, начинавшегося сразу за перевалами Голубых гор.
— Вряд ли, папа, — возразила Шарлотта. — Мне кажется, это просто студенты.
— Какая разница, — отрезал отец. — Вот увидишь. Сейчас поднимемся в твое общежитие, и там эти «студенты» будут ждать, пока люди роются в карманах и ищут чаевые. А потом, у нас и вещей не так много, чтобы нужна была помощь. Сами управимся.
Отец открыл фибергласовый «кемпер» и откинул задний борт. Багаж у Шарлотты и в самом деле был довольно скромный — большая дорожная сумка, два чемодана и коробка с книгами. Пластиковую крышку папа надел не столько для того, чтобы защитить вещи от непогоды (судя по прогнозам, в ближайшие дни дождей не ожидалось по всему Восточному побережью), сколько для того, чтобы обеспечить хоть какое-то подобие крыши над головой, если им с мамой вдруг по каким-то причинам пришлось бы остаться здесь ночевать. В глубине кузова лежали спальные мешки, а в самом дальнем углу был закреплен большой термос-холодильник с запасом бутербродов и воды.
Отец, никогда не бросавший слов на ветер, взялся лично перенести в общежитие два самых тяжелых места их багажа. Большую сумку он повесил на плечо и каким-то образом умудрился подхватить другой рукой тяжеленную коробку с книгами. Как ему это удалось? Да кто его знает, но если учесть, сколько физической работы этот человек переделал в своей жизни, то неудивительно, что он стал силен как бык. В брошюрке, присланной из Дьюпонта, было сказано, что приезжать в университет рекомендуется в одежде, подходящей «для заселения», и отец Шарлотты воспринял эту рекомендацию буквально: сегодня он красовался в старой выцветшей фланелевой рубахе с короткими рукавами, которую надел навыпуск поверх столь же заслуженных, неоднократно порванных и заштопанных брюк, в которых обычно ходил на охоту. Шарлотта тотчас же оглядела ближайшую часть парковки и с облегчением обнаружила, что отцы первокурсников по большей части одеты в таком же духе, как и папа: обычные повседневные рубахи, далеко не новые брюки, а в некоторых случаях и шорты… хотя некоторая разница в одежде с ее отцом все же была. Конечно, присмотрелась девушка и к тому, как одеты другие первокурсницы. Первый беглый осмотр немного успокоил ее. По правде говоря, Шарлотта опасалась, что остальные студентки явятся в университет при полном параде, хотя и надеялась на обратное. Почти все девушки были в шортах — как и сама Шарлотта. Собственно говоря, на ней были джинсовые шорты с высокой талией и хлопчатобумажная блуза без рукавов с цветным рисунком — «блузой» ужасно старомодно называла этот предмет одежды мама; с точки зрения мамы, этот «ансамбль» должен был выгодно подчеркнуть не только длинные и по-спортивному сильные ноги дочки, но и ее тонкую талию. Что касается обуви, то Шарлотта тотчас же отметила, что большинство девочек носят шлепанцы или кроссовки. Ее белые кеды не должны были казаться чем-то из ряда вон выходящим на фоне кроссовок. Другое дело мама: никто из матерей первокурсниц не мог сравниться с ней по оригинальности наряда: на ней была футболка, а поверх нее — джинсовый балахон длиной ниже колен. От полосатых кроссовок навстречу подолу балахона поднимались спортивные гольфы. За всю свою жизнь Шарлотта так и не набралась духу, чтобы высказать некоторые… ну, что ли сомнения… относительно маминых предпочтений в одежде. Подвергнуть сомнению мамин вкус было равносильно тому, чтобы оспорить ее главенство и авторитет в доме. Мама — она и есть мама, и это все, что можно сказать о ней в такой ситуации.
Мама взяла один чемодан (тот, что побольше), а Шарлотта другой. Оба они были довольно тяжелые, но то, за что взялся папа, было сродни если не подвигу, то уж, по крайней мере, рекорду. Попадавшиеся навстречу люди глазели на него — скорее всего, подумала Шарлотта, удивляясь тому, что один человек может тащить такую тяжесть; Шарлотта испытала что-то вроде гордости, но тут же получила щелчок по носу: ее взгляд упал на руку отца, которой он держал коробку с книгами. Тяжесть заставляла папу напрягать все мышцы, и при этом становилась еще заметнее, чем обычно, проклятая вытатуированная русалка… К напряженным мускулам сильнее приливала кровь, и чертова русалка вдруг покраснела, словно от смущения. А может, как раз на эту картинку они все и смотрят? Шарлотта мысленно отругала себя за то, что позволила себе усомниться в отцовском вкусе и устыдиться чего-то в его облике, в частности — русалки, однако ничего не могла с собой поделать. Чувство неловкости не покидало девушку.
Вместе с целым караваном тележек Симмонсы прошли через высокий арочный вход и каменный коридор в пятнадцать футов высотой и очутились в Малом дворе, который оказался, несмотря на свое название, квадратной площадью размером с футбольное поле, представлявшей собой сплошную зеленую лужайку, тут и там украшенную клумбами с крупными красно-оранжевыми маками в обрамлении лавандово-голубых незабудок и обсаженную кустами и старыми деревьями. Соединяя корпуса друг с другом, по лужайке раскинулась целая сеть узких пешеходных дорожек и тропинок, проложенных аккуратно, как будто они всегда были тут. Присмотревшись повнимательнее к зданиям, окружавшим площадь со всех сторон, Шарлотта обнаружила, что построены они в разное время и в разных стилях. Больше всего это напоминало старинную крепость, плац в центре которой каким-то волшебным образом превратился в уголок райских кущ со всеми полагающимися атрибутами в виде мягкой травки, разнообразных цветов и даже чистенькой, будто подметенной рощицы. Грохот, скрип, звон, скрежет и лязг перегруженных багажных тележек — все эти звуки словно рикошетом отражались от стен, из-за чего становились еще громче. Молодые люди в лиловых футболках тянули, толкали и тащили на себе груды, нет, целые горы самых разнообразных вещей. На входе в Эджертон-Хауз эти же парни грузили вещи первокурсников в лифт. Естественно, отец Шарлотты решил обойтись без этой услуги, посчитав ее провокацией. Он втащил свою ношу сам, не позволив никому на себе нажиться. Папа весь вспотел, и теперь красотка-русалка не только разрумянилась, но и залоснилась.
Шарлотта перехватила взгляды двух молодых парней в дьюпонтовских футболках, явно заметивших татуировку. Один негромко сказал другому: «Вот чувак дает. Клевая наколка». Второй студент не без труда удержался от смеха. Девушка готова была провалиться сквозь землю.
Комната Шарлотты — № 516 — находилась на пятом этаже шестиэтажного здания. Выйдя из лифта, они оказались в конце длинного мрачного коридора, по которому от одной двери к другой суетливо бегали хмурые родители первокурсников, как всегда, недовольные Бог знает чем. Сам коридор казался несообразно узким и даже извилистым из-за загромождавших его пустых коробок, имевших порой совершенно гигантские размеры. Вскрытые, с поднятыми крышками и вывалившимися пенопластовыми или бумажными внутренностями, они напоминали не то разрушенный бомбежкой город, не то каких-то неизвестно почему взорвавшихся изнутри мертвых животных. В дверях своих комнат флегматично стояли парни и девушки, старательно делая вид, что все происходящее их ни в коей мере не волнует и не может вывести из равновесия. Мысленно же все они, пусть и в разной степени, сгорали от стыда за то, что их родители осмелились появиться здесь в первый день их новой студенческой жизни и «засветиться» перед соседями и однокурсниками.
Ребята в лиловых футболках прокладывали себе путь, толкая тяжелые тележки сквозь этот картонный хаос, как ледоколы, пробивающие льды для каравана судов. На лестничной площадке у самого лифта стояла исполинских размеров мусорная корзина цвета слегка обветрившегося мяса, уже до краев заполненная смятыми коробками, целлофаном, оберточной бумагой, кусками пенопласта и прочим мусором — неизбежным спутником любого переезда. На полу холла, по крайней мере, там, где он не был скрыт слоем «культурных отложений», перекатывалась собравшаяся в шарики пыль… Господи, да столько пыли Шарлотта за всю свою жизнь не видела… а тут пыльные шарики были повсюду. Неожиданно в дальнем конце коридора девушка заметила двоих парней. Оба были босиком. На одном были лишь рубашка-поло с коротким рукавом и полотенце, обмотанное вокруг бедер. У другого на плечи была наброшена рубаха с длинными рукавами, которая свисала над боксерскими трусами, а полотенце было перекинуто через плечо. Боксерские трусы? Судя по полотенцам и туалетным принадлежностям в прозрачных пакетах, ребята направлялись в мужскую душевую. Но… где же их брюки? Шарлотта была шокирована Она опасливо посмотрела на маму и с облегчением вздохнула, поняв, что та ничего не заметила. Мама была бы не просто шокирована, а потрясена, да что там — просто убита таким зрелищем. Зная маму… Шарлотта в ужасе представила себе, как та взывает к Богу, прося его обрушить все громы, молнии и прочие кары небесные на головы тех, кто осмелился показаться на людях в таком виде. Чтобы избежать ненужных жертв, Шарлотта поспешила завести маму в комнату 516, до двери которой они как раз дошли.
Учитывая величие и славу Дьюпонтского университета а также то, что не в последнюю очередь он славился именно своей роскошью, можно было удивиться скромности, чтобы не сказать — бедности обстановки в комнате, которая вообще выглядела запущенной. Ремонта тут, как и в коридоре, явно не было уже много лет. Два высоких, расположенных рядом двустворчатых окна с желтоватыми жалюзи, но без занавесок выходили в университетский двор. Отсюда с высоты, этот двор казался еще больше, чем снизу, а через высокие окна комнату заливал свет. Но это, пожалуй, было единственным ее достоинством. Яркий свет не только не скрывал, но наоборот, подчеркивал убожество и ветхость находившейся тут мебели, которой, впрочем, и было немного: пара узких односпальных кроватей с дешевыми металлическими сетками и далеко не новыми матрасами, два деревянных комода, явно знававших лучшие времена, два маленьких деревянных стола, которые лишь с большой натяжкой можно было назвать письменными, а также пара деревянных стульев с прямыми спинками. Некогда окрашенные охрой и имевшие приятный золотистый цвет стены буквально взывали к людям с просьбой пройтись по ним валиком или кистью, плинтуса и потолочные бордюры некогда наверняка были вполне презентабельными и даже могли считаться элементами декора, но теперь представляли собой жалкое зрелище. Что же касается деревянного пола, то о его истинном цвете можно было только догадываться: он равномерно посерел… и на нем там и сям виднелись шарики пыли.
Отец расстегнул молнию на дорожной сумке, тем самым дав женщинам понять, что пора приступать к делу — доставать постельное белье и застилать кровать, но Шарлотта осторожно возразила, что не стоит ей одной, без соседки решать, кто какую половину комнаты будет занимать, и мама согласилась. Потом мама подошла к окну и сказала, что отсюда видны верхние этажи библиотеки и две дымовые трубы. Папа высказал предположение, что, судя по этим трубам, в Дьюпонте есть собственная котельная, что и неудивительно, если учесть размеры университетского городка. И они стали ждать.
Из холла и коридора доносились грохот тележек и треск вскрываемых и сминаемых картонных коробок. Было слышно, как вздыхают, пыхтят, а временами и негромко чертыхаются ребята в лиловых футболках, ставшие на время грузчиками. В какой-то момент по всему этажу прокатился радостный визг двух девушек, выразивших таким образом взаимный восторг от встречи старых знакомых. Шарлотте стало не по себе. Ей как-то не приходило в голову, что здесь, в общежитии для новичков, могут оказаться знакомые и друзья. Затем где-то в районе лифта послышался голос парня:
— Здорово, чувак! Ну чо, типа, приехали?
На это последовал ответ:
— Да, блин, конкретно, чего-то не в кайф мне пока здесь.
Наставительно-манерный голос взрослой женщины проговорил:
— Аарон, будь любезен… избавь нас от своей любимой «цветной» лексики.
Ребята попытались отшутиться, но даже не видя их, Шарлотта поняла, что такая демонстративная грубость в разговоре была нужна им обоим, чтобы скрыть свои страхи и нервозность и доказать соседям, особенно мужского пола, что они уже взрослые крутые мужики, а психовать по поводу какого-то там поступления в университет им и в голову не придет.
Вдруг где-то совсем рядом заговорила, будто сама с собой, какая-то девушка:
— Да, в Эджертоне. Ну вот, только что приехали. Ну-у-у-у-у, слушай, просто помойка какая-то, все мусором завалено, а уж пылища… Интересно, здесь везде так? Если честно, пока что мне кажется, это больше на какие-то трущобы похоже… — Незнакомка явно приближалась к двери их комнаты. — М-м-м, что? Да, успела… Ничего, симпатичный… Вроде бы Кен — или Ким? Я не расслышала. А парня разве могут звать Ким?.. Скажешь тоже! Не могу же я так запросто подойти и спросить: «Так как тебя все-таки зовут?»… М-м-м, да нет, вряд ли, хотя еще посмотрим… — Теперь голос раздавался прямо за дверью. — В качестве свежатинки? Да, пожалуй…
На пороге комнаты появилась высокая девушка с прижатым к уху мобильником и холщовой сумкой через плечо… Она была такого роста, что Шарлотта мысленно сразу же определила ее в фотомодели! Высокая, густые и длинные прямые каштановые волосы с мелированными светлыми прядями… Большие голубые глаза, эффектный загар на лице… но до чего же лицо-то у нее худое, вдруг дошло до Шарлотты, когда она присмотрелась получше, до того худое, что нос и подбородок незнакомки выглядели слишком крупными, придавая лицу несколько лошадиный облик. Длинная, до ужаса тонкая шея девушки торчала из ворота бледно-голубой, словно выцветшей футболки… Эта демонстративная потертость ткани не могла обмануть даже неискушенную в тонкостях моды Шарлотту — футболка из тонкого хлопка явно не из дешевых; она была надета навыпуск поверх шорт цвета хаки… от которых до земли тянулись загорелые, длинные-предлинные, о-о-о-очень тонкие ноги… до того тонкие, что колени казались для них слишком крупными… впрочем, как и локти чересчур костистыми для невероятно худющих рук. Не отрываясь от мобильного телефона, девушка каким-то пустым взглядом смотрела прямо перед собой, как будто не видя комнаты… Неожиданно она как-то хищно, даже чуть злорадно усмехнулась и сказала в телефон:
— Ну-у-у-у-у, все в кайф, Аманда! Не успела приехать, а уже подцепила свежачка.
Только сейчас она посмотрела сверху вниз, обнаружила Шарлотту, ее маму и отца, и — не отрывая мобильника от уха — широко раскрыла глаза, улыбнулась во весь рот и в знак приветствия махнула свободной рукой. Потом снова уставилась куда-то в пустоту, будто переключившись на другой канал, и произнесла в трубку:
— Аманда, Аманда… Аманда… извини, мне пора. Как раз нашла свою комнату. Ага, конечно. Ну, перезвони попозже. Пока.
Наконец она нажала кнопку на мобильнике, сунула его в сумку и снова широко, во все тридцать два зуба улыбнулась маме, папе и Шарлотте.
— Привет! Извините! Ненавижу эти телефоны. Я Беверли. А ты Шарлотта?
Шарлотта поздоровалась и даже изобразила на лице улыбку, хотя на самом деле ей стало страшно. Эта девушка вела себя так уверенно, словно переселяться в общежитие было для нее привычным занятием. Она как-то сразу заполнила собой комнату, сделав ее своей. Кроме того, у нее здесь, в Дьюпонте, уже появились, по всей видимости, друзья. Девушки пожали друг другу руки, и Шарлотта робко сказала:
— Познакомься, это мои родители.
Беверли лучезарно улыбнулась папе, посмотрела ему прямо в глаза и протянула руку со словами:
— Привет, мистер Симмонс.
Папа открыл было рот, но так и не нашелся, что ответить на это приветствие. Он только молча кивнул с неожиданно церемонным видом и пожал руку соседки… так неловко, что к чувствам Шарлотты помимо страха прибавился и стыд за отца О Боже, еще и русалка! Шарлотте показалось, что взгляд Беверли скользнул по предплечью папы… Ее ладонь практически исчезла в папиной медвежьей лапе. Интересно, что она ощущает при прикосновении этой мозолистой ладони к своей тонкой коже?
Девушка тем временем обернулась к маме.
— Привет, миссис Симмонс.
Вот мама нисколько не собиралась пугаться. Пожав руку, она чуть нараспев сказала:
— Здравствуй, здравствуй, Беверли! Очень рада с тобой познакомиться! Мы уже давно тебя здесь дожидаемся!
Послышался женский голос:
— Вот это вроде бы пятьсот шестнадцатая?
Все обернулись к дверям.
На пороге появилась женщина средних лет с копной светлых, явно крашеных волос персикового цвета, начесанных и как-то по-особому взбитых, а за ней возник высокий, заметно лысеющий мужчина примерно такого же возраста На женщине было простое платье без рукавов, чуть-чуть не доходившее до колен, на мужчине — белая рубашка-поло с открытым воротом, обнажавшим целый каскад из второго, третьего и так далее подбородков, брюки защитного цвета и кожаные мокасины на босу ногу. Вслед за ними вошел молодой человек в лиловой футболке… довольно симпатичный, как отметила Шарлотта… с большим трудом вкатил в комнату тележку, сверх всякой меры нагруженную багажом. Весила тележка, должно быть, не меньше тонны, поскольку груда коробок достигала шести, а то и семи футов в высоту.
— Мамочка, — сказала девушка, — познакомься, это Симмонсы. Папа…
С широкой, доброжелательной улыбкой мужчина подошел к отцу Шарлотты, и они обменялись рукопожатиями — Шарлотта могла бы поклясться, что тот бросил взгляд на русалку.
— Здравствуйте, очень приятно. Давайте знакомиться, я Джефф Эймори!
— Билли, — ответил папа.
Это было все, что он смог выдавить из себя: «Билли». Шарлотта чуть со стыда не померла. Мистер Эймори бросил взгляд на папины серые рабочие брюки. А Шарлотта посмотрела на защитного цвета брюки мистера Эймори и на платье миссис Эймори. Для девушки, свалившейся с Луны, равно как и приехавшей из Спарты, штат Северная Каролина, они были одеты примерно так же, как ее родители. Она совершенно не могла понять, что в их облике…
Мистер Эймори поспешил представиться и маме:
— Здравствуйте, меня зовут Джефф Эймори!
Затем он обернулся к Шарлотте, откинул голову, расплылся в еще более широкой улыбке и, раскинув руки, будто готовясь встретить и обнять друга, с которым не виделся много лет, воскликнул:
— Ну, а ты у нас, наверное, Шарлотта?
Девушка, хоть убей, не могла придумать, что на это ответить, кроме:
— Да, сэр.
Чувствовала она себя при этом как маленький ребенок в обществе взрослых.
— Сегодня очень важный день в вашей жизни, — сказал мистер Эймори. — Ну что, вы готовы ко всему этому? — Он повернулся к окну и раскинул руки, словно намереваясь обнять весь кампус.
— Думаю, да, — ответила Шарлотта. — По крайней мере, я надеюсь.
Да что это такое, почему ей никак не удается придумать что-нибудь в ответ, кроме этих инфантильных формул вежливости?
— Я помню тот день, когда сам приехал сюда и стал первокурсником Дьюпонта…
— Это было еще во времена раннего Средневековья, — съязвила его дочь.
— О, спасибо, дорогая. Вот видишь, Шарлотта, какая у тебя будет любезная соседка! И все-таки, насколько я припоминаю… — он криво усмехнулся дочери, — …сквозь окутывающий меня густой туман болезни Альцгеймера… — он подмигнул Шарлотте, — мне тогда показалось, что я попал в огромный новый мир. Может, это только казалось, но во всяком случае я думаю, что вы быстро освоитесь здесь, в университете.
Тем временем мать Беверли подошла к отцу Шарлотты:
— Добрый день, меня зовут Валери Эймори. Я так рада с вами познакомиться. Вы давно приехали?
Прежде чем папа успел собраться с мыслями и что-нибудь сказать, мистер Эймори заявил:
— Ах да, мы же совсем забыли про нашего младшего брата. Слушай, старина, давай прикинем, куда сгружать все это барахло.
Эти слова были обращены к молодому человеку, стоявшему, опершись на ручку тележки. Он был высокий, стройный, спортивного вида… несколько прядей выгоревших на солнце волос небрежно спадали на лоб. Шарлотта подметила про себя каждую деталь. Тележка была действительно сверх меры нагружена всяким… как выразился отец Беверли, барахлом.
Миссис Эймори тем временем познакомилась с мамой. Она пожала ей руку и сказала с улыбкой, заглядывая в глаза и голосом давая понять, что она прониклась к матери Шарлотты каким-то необъяснимым, но совершенно искренним доверием:
— Миссис Симмонс… я Валери Эймори. Очень приятно с вами познакомиться.
— Ой, что вы, Валери, — всплеснув руками, ответила мама, — мы тоже… мы ужасно рады, что с вами познакомились. Зовите меня Лизбет. Меня почти все так зовут.
Поделиться книгой: