Я - Шарлотта Симмонс

Закончив есть, они остались сидеть на самодельных скамейках за столом, и папа включил телевизор. Увидев на экране скучные, с их точки зрения, вечерние новости, Бадди и Сэм отправились играть на улицу. Какой-то корреспондент — не то уже знакомый, не то просто похожий на всех остальных, одетый в куртку в стиле сафари, стоял на фоне полуразрушенной хижины с микрофоном в руках и рассказывал о событиях в Судане. Сегодня Шарлотта была слишком подавлена, чтобы интересоваться мировой политикой, поэтому она встала из-за стола и отправилась к себе в комнату. Впрочем, назвать комнатой чулан футов в пять шириной можно было лишь при наличии некоторой фантазии. Его выгородили из одной из двух спален в доме Симмонсов после того, как родился Бадди. Шарлотта растянулась на кровати с книгой из серии «Знаменитые люди викторианской эпохи», которую взяла в библиотеке по рекомендации мисс Пеннингтон, и стала читать про Флоренс Найтингейл. Она хотела отвлечь себя чтением от грустных мыслей, но ничего не получилось — Флоренс Найтингейл не удалось завладеть ее вниманием. Шарлотта смотрела на пляшущие в луче заходящего и бьющего прямо в окно солнца пылинки и думала о том, что теперь будет. Наверняка уже сейчас по всему округу судачат о том, что случилось сегодня в доме Шарлотты Симмонс после выпускной церемонии. Она была в этом уверена Девушку охватила паника. Ведь люди всё узнают со слов Чаннинга Ривза а какова будет его версия, сомневаться не приходится. Они с Мэттом, Рэндаллом и Дэйвом отправились поздравить Шарлотту после выпуска, и оказалось, что у Симмонсов вечеринка, но их там никто не захотел видеть, и вместо того, чтобы обойтись с гостями вежливо, родители Шарлотты натравили на них шерифа, а отец девушки и вовсе чуть не набросился на Чаннинга с громадной вилкой для гриля и еще угрожал кастрировать парня, если он еще когда-нибудь хотя бы близко подойдет к его ненаглядной гениальной доченьке…

Из гостиной раздался голос папы:

— Эй, Шарлотта, иди сюда, посмотри-ка, что тут показывают!

Шарлотта с недовольным вздохом слезла с кровати и вернулась в большую комнату.

Отец, все еще сидевший на скамье за складным столом, махнул рукой в сторону телевизора.

— Дьюпонт, — сказал он, довольно улыбаясь. Папа явно считал, что репортаж об университете непременно улучшит настроение дочери.

Шарлотта остановилась у стола и посмотрела на экран. Да, это действительно Дьюпонтский университет, поняла она с каким-то чувством опустошенности. Оператор дал панораму главного университетского двора с умопомрачительной башней библиотеки в одном его конце и толпой народу посередине. Шарлотта была в Дьюпонте всего один раз, во время ознакомительной поездки, когда абитуриенты-стипендиаты подавали документы в приемную комиссию, но даже сейчас, спустя несколько месяцев, ей не составило труда узнать знаменитую площадь с шикарно стилизованными под готику зданиями по периметру.

— …Приехал сегодня в свою «альма матер», чтобы участвовать в церемонии стопятидесятого выпуска студентов в прославленном университете, — донесся до Шарлотты голос телекомментатора.

Панорама университетского двора сменилась общим планом собравшихся людей. Торжественным маршем через площадь проследовало каре молодых людей, облаченных в лиловые мантии и такого же цвета бархатные академические шапочки. Процессия остановилась у мемориальной библиотеки имени Чарльза Дьюпонта — громадного, словно собор, здания с парящей башней и огромной, высотой в три этажа, аркой, нависавшей над главным входом. Возглавлял процессию человек в лиловом одеянии и с большим позолоченным жезлом. Это зрелище настолько поразило Шарлотту, что она невольно подалась вперед и впилась глазами в экран телевизора, напрочь позабыв о случившихся с нею сегодня неприятностях. Вот кадр сменился… на переднем плане появилась трибуна… перед ней колыхались лиловые мантии; на флагштоках взвились яркие знамена в средневековом стиле. Затем камера приблизилась к трибуне вплотную, и оператор навел объектив на стоявшего за стойкой из полированного темного дерева человека — также облаченного в лиловую мантию, высокого, с волевым лицом и квадратным подбородком, горящим взглядом и густыми седыми волосами. Человек, перед которым на трибуне была закреплена чуть ли не дюжина микрофонов, что-то говорил… Было видно, как двигаются его губы, как он жестикулирует, как развеваются рукава лилового одеяния, но при этом был слышен лишь голос корреспондента телевидения:

— Выступление губернатора Калифорнии перед студентами, выпускниками и преподавателями родного университета нельзя рассматривать иначе как первоначальные тезисы его предвыборной речи для президентской кампании будущего года, а то, что он собирается выставить свою кандидатуру от республиканской партии, уже ни у кого не вызывает сомнения. Ключевым понятием в его программе, очевидно, станет «переоценка», как называет это он сам, а наиболее ярые его оппоненты считают это «реакционным социальным консерватизмом».

Наконец губернатора показали крупным планом, сопроводив видеоряд фрагментом его речи:

— В течение ближайшего столетия скелет старых ценностей обрастет новой плотью, и многое будет заменено, а многое подвергнется серьезному пересмотру. Вашему поколению предстоит определить, что взять с собой из прошлого, а что начать с нуля.

На экране вновь появилось лицо журналиста:

— Губернатор призвал нынешнее поколение студентов колледжей и университетов создать новый моральный климат как для самих себя, так и для всей нации. Губернатор прибыл в Честер два дня назад, специально выбрав время, чтобы в живой неформальной обстановке пообщаться со студентами и затем точнее сформулировать для себя тезисы сегодняшнего выступления на выпускной церемонии.

Следующим событием, о котором ведущие вечерних новостей решили проинформировать зрителей, была авария на сталепрокатном заводе в Акроне, в результате которой резак для стального листа случайно отсек головы двум рабочим. Однако Шарлотта мысленно все еще оставалась там — в сорока милях к юго-востоку от Филадельфии, штат Пенсильвания, в Дьюпонте… Это были не какие-то местные новости, это были новости общенационального канала, и выступал на церемонии выпуска не абы кто, а знаменитый политик, известный всей стране, и этот человек, сам закончивший в свое время Дьюпонтский университет, выступал на Главной площади — в дыопонтской лиловой мантии! — и он призвал создавать новые моральные устои нынешнее поколение студентов — ее поколение! Прилив оптимизма оживил совсем было упавшую духом Шарлотту. Спарта, Аллегани-Хай, школьные компании, флирт, алкоголь, бойкот одноклассников, пауки в банке — мисс Пеннингтон была абсолютно права. Все это было уже где-то далеко, отделенное от Шарлотты высокими, окутанными туманной дымкой горами, со всем этим было покончено, как с прожитым днем…

— Ты только подумай, Шарлотта, — сказала мама, обращаясь к дочери с такой же ободряющей улыбкой, как и отец, — Дьюпонтский университет. Каких-то три месяца — и ты тоже будешь там.

— Да, мама. Я как раз сейчас об этом думала. Нет, до сих пор не верится. Это просто невероятно.

Шарлотта наконец тоже улыбнулась. Ко всеобщему — включая и ее саму — облегчению, улыбка девушки на этот раз была абсолютно искренней.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Весь этот черный баскетбол

На самом верхнем ряду зрительской трибуны огромной, уходившей вниз кратером вулкана чаши баскетбольной арены сидели трое мужчин в рубашках-поло и брюках цвета хаки. Они были так далеко от игровой площадки, что снизу их лица выглядели как три белых теннисных мячика. Ниже на бесконечных рядах сидели тысячи — нет, действительно тысячи людей, которые каким-то образом — знать бы, каким — прознали, что здесь происходит, и набились на сиденья первых двадцати-тридцати рядов. Почти полный зал в межсезонье, в среду, в солнечный августовский полдень — событие в самом деле редкое.

Лишь немногие из зрителей были студентами. Осенний семестр официально начинался только через две недели. Сегодня лучшие места на VIP-трибуне занимали толстые усатые дядьки в бейсболках и рабочих рубашках, на нагрудных карманах которых красовались их имена. Возможность им представилась редкая: абонемент на эти места на пятнадцать домашних матчей команды Дьюпонтского университета стоил тридцать тысяч долларов. О таком обслуживающий персонал мог только мечтать… подумать только, сидеть на лучших местах Чаши Бастера… получить сюда свободный вход!

На самой площадке, залитой не отбрасывающим теней светом хитро развешанных по всему потолку люминесцентных светильников, не происходило ничего особенного. Просто-напросто десять молодых парней (восемь черных и двое белых) играли в баскетбол. Матч был неофициальный, и участвовали в нем члены одной и той же клубной команды — разделенные тренером на «Одетых» и «Раздетых». Все пятеро «Одетых» в шортах и футболках, но все футболки и шорты были разные, не относящиеся к клубной форме. Единственным, что объединяло всю команду, был рост. Все выше шести футов, а двое — один черный и один белый — даже подбирались макушками к семи. Это было сразу заметно. Руки и плечи у всех десятерых накачаны, как у культуристов. Трапециевидные мышцы, сбегающие от шеи к спине, выпуклые, как дыни. Эти силачи-великаны, покрытые потом, так и сверкали в свете люминексовских ламп, который переливался на дельтовидных, грудных, трапециевидных и косых мышцах. Особенно эффектно выглядели при этом чернокожие игроки.

Во время очередной возникшей по ходу игры паузы, когда мяч улетел куда-то далеко за пределы площадки, один из двух белых игроков, игравший сегодня за «Одетых», подошел к другому белому — «Раздетому» — и сказал:

— Слушай, Джоджо, что происходит? Может, у меня с глазами что-то не в порядке, но по-моему, этот сопляк собирается вышибить из тебя дух.

Эти слова были сказаны достаточно громко, чтобы тот, кого назвали Джоджо, опасливо оглянулся, проверяя, не услышал ли их кто из чернокожих. Удостоверившись, что вопрос остался незамеченным, он криво ухмыльнулся и кивнул головой в знак согласия — мол, все так и есть. Голова у него была почти наголо обрита с боков и на затылке, и только на макушке оставлено немного коротких светлых вьющихся волос. С такой прической парень слегка смахивал на солдата. Он был крепко сложен, на сильном мускулистом теле, опиравшемся на чрезвычайно длинные ноги, не заметно ни капли жира. Ростом этот баскетболист был шесть футов десять дюймов и весил при этом двести пятьдесят фунтов.

Кивнув приятелю, он сказал, понизив голос:

— Если хочешь знать, Майк, это еще полбеды. Этот мудак долбаный еще и херню всякую про меня говорит.

— Какую такую херню?

— Да вот такую: «Слушай, что ты за хрен такой хренов? Стоишь на площадке, как хрен вкопанный. Не умеешь двигаться, так вали из спортзала на хрен». Вот такую хреновину он и несет. А сам, между прочим, первокурсник хренов.

— «Стоишь на площадке, как хрен вкопанный»? Он так и сказал? — Майк не мог не усмехнуться. — Знаешь, Джоджо, подмечено точно, а главное, остроумно, сам прикинь.

— И не говори, сдохнуть от смеха можно. Да еще толкает меня своими хреновыми локтями, и рубит, и подсекает. Сопляк хренов! Смотри, как под ребра заехал. И откуда он тут взялся?

Сам того не сознавая, Джоджо говорил на самом модном в нынешнем году среди студентов диалекте, называвшемся среди посвященных «хренопиджином». В этом языке слово «хрен» и его производные использовалось в самых разных значениях, представляя собой все возможные части речи: его можно было использовать в качестве междометия («Вот хрен!» или просто «хрен там» с восклицательной интонацией или без таковой) — для выражения несогласия или реакции на непредвиденное осложнение; в качестве прилагательного («хренов мудак», «сопляк хренов», «хреновы локти») — для выражения отрицательного отношения к тому или иному лицу или предмету; в качестве наречия или категории состояния для усиления прилагательного («ни хрена не понятная книга») или в качестве глагола («охренеть можно», «да ты охренел совсем»); использовалось оно и как существительное самой широкой семантики («ну что это за хрен тупой» или «на кой хрен мне все это нужно?»); вполне возможно было и вычленение отдельного значения этого слова как элемента высказывания, выражающего несогласие с кем или с чем бы то ни было («да иди ты на хрен!»); тот же глагол мог быть использован в значении «устать, быть измученным» — физически, материально и даже политически («совсем я охренел от этих занятий»): список этих понятий чрезвычайно широк — охренеть можно было от безделья, от большого количества спиртного, от обозначенной стоимости того или иного предмета либо услуги («просто охренеть!») и так далее; естественно, нельзя забывать и об императивной конструкции, выражающей намерение говорящего прервать акт коммуникации («пошел ты на хрен!», «а пошло оно все на хрен!»). Иногда — впрочем, это значение слова «хрен» можно уже считать архаизмом — оно использовалось для обозначения мужского полового органа и применялось в вульгарном разговорном стиле («Он вставил ей свой хрен прямо на ковре перед телевизором»). Ботаническо-гастрономическую этимологию данной лексемы можно считать уже практически утраченной.

Вышеупомянутый хренов первокурсник стоял примерно в двадцати хреновых футах от двух охреневших приятелей. У него было мальчишеское лицо, зато прическу он себе соорудил уже по всем правилам настоящего профессионального баскетбола: волосы заплетены во множество плотно прижатых к черепу косичек-дредов, концы которых свободно болтались на затылке. Такой стиль позволял ему быть похожим на самых «плохих парней» среди черных звезд баскетбола, таких как Латрелл Спрюэлл и Аллен Айверсон. Он был почти такой же крупный и высокий, как Джоджо, и по всей видимости, еще продолжал расти. Его шоколадно-коричневая кожа была туго натянута выпиравшими изнутри мышцами. Не заметить такие бугры мускулов было просто невозможно. Парень даже не отрезал, а просто оборвал рукава своей футболки, отчего оставшаяся ее часть стала напоминать дизайнерскую разработку костюма для какого-нибудь обезумевшего борца-рестлера.

«Одетый» по имени Майк спросил у Джоджо:

— Ну и что ты ему на это сказал?

Джоджо помолчал, словно сомневаясь, стоит ли отвечать.

— Да ничего. — Пауза… напряженная работа мысли. — Просто вышибу, на хрен, его хреновы мозги прямо сейчас, на этой хреновой площадке.

— Ну да? И как же?

— Пока сам не знаю. Вообще-то мы с этим мудилой хреновым первый раз в игре встретились.

— Ну и что? Ты же сам мне рассказывал, что с детства не терпел унижений и всякой херни от этих… — Майк кивнул в сторону компании чернокожих игроков.

Сам Майк был смуглее, чем Джоджо, его черные кудрявые волосы были просто и без затей коротко подстрижены. Со своими шестью футами и четырьмя дюймами он был вторым по росту в команде — понятно, если считать с конца.

Джоджо опять криво усмехнулся и кивнул.

— Что-нибудь придумаю.

— И когда же ты собираешься думать? Вроде бы это ты объяснял мне, что в таких делах тормозить нельзя. Решил что-то делать — ну и вперед. С этими ребятами действовать надо быстро.

Джоджо вновь изобразил на лице подобие улыбки.

— Твою мать! Надо же, запомнил. И какого хрена я вообще тебе все это рассказывал?

Он посмотрел куда-то в сторону. У Джоджо были длинные руки с большими кистями, бицепсы и трицепсы так и играли под кожей. Может быть, с точки зрения пропорций у парня были не слишком широкие плечи и грудная клетка, но на любого мужчину обычной комплекции он мог бы — с учетом роста — нагнать страху одним своим видом. Тем не менее в данный момент он казался испуганным и, пожалуй, даже жалким.

Посмотрев на Майка, парень сказал:

— Ну неужели каждый год это будет повторяться? Скажи ты мне на милость, неужели каждый год мне придется воевать с очередным хреновым сопляком, которого тренер отроет в каком-нибудь хреновом спортлагере? Ставь потом на место этого охреневшего выскочку.

— Ну, не знаю. Во всяком случае, в этом году тебе, как я погляжу, скучать не придется.

Впрочем, много говорить на эту тему не было необходимости. Оба парня прекрасно знали, в чем тут дело. Джоджо был силовым форвардом и единственным белым игроком в стартовой пятерке команды Дьюпонта. Поэтому сегодня он и играл в команде «Раздетых». Тренер всегда «раздевал» стартовую пятерку, а «Одетым» ставилась одна задача: порвать эту пятерку. «Одетый», игравший сегодня персонально против Джоджо — опека выражалась в том, чтобы посильнее двинуть соперника локтем в любое подвернувшееся место и при этом еще сказать ему какую-нибудь гадость, — был чрезвычайно перехваленным первокурсником по имени Вернон Конджерс: типичный представитель разряда юных дарований, блиставших на площадке в старших классах, он появился в команде колледжа, агрессивный, уже привыкший к уважительному, если не подобострастному отношению и вполне освоившийся с ролью маленького божка для целой секты верных поклонниц, готовых на все, лишь бы он обратил на них свое благосклонное внимание. Другой сектой, почитающей юные таланты баскетбола своими богами, были самые известные в Америке баскетбольные тренеры, включая легендарного руководителя команды Дьюпонта, — в спортивных изданиях его всегда называли «тем самым легендарным», — Бастера Рота. Обычно тренеры открывали подобные объекты поклонения на школьных турнирах или в летних баскетбольных лагерях. По большому счету и турниры, и летние лагеря в основном и организовывались как «смотрины» для рекрутеров из колледжей, чтобы те могли собрать свой урожай. Туда приглашались только самые перспективные игроки школьных команд. Спонсорами таких мероприятий выступали крупнейшие производители спортивной одежды и обуви, такие как «Найк», «Энд 1» и «Адидас». Вернон Конджерс стал лучшим игроком сезона в летнем лагере «Энд 1», который всегда славился тем, что там если не приветствовалась, то по крайней мере не преследовалась жесткая игра, именовавшаяся на спортивном жаргоне «хотдоггингом»; судя по виду Конджерса, плетению дредов в этом лагере тоже уделялось большое внимание. Джоджо прекрасно знал этот тип молодых игроков и вполне мог представить себя в шкуре Конджерса, так как всего несколько лет назад сам Джозеф Дж. Йоханссен был лучшим игроком сезона в летнем лагере «Найк». Более того, будучи белым, он тогда стал еще более известен, чем Вернон Конджерс в сезоне нынешнем, а популярность для молодых игроков — это и есть тот наркотик, который заставляет ребят, уже вкусивших его на уровне школьных турниров, вкладывать все силы в игру и тренировки. Каждый тренер, каждый агент, каждый скаут профессионального баскетбола стремится высмотреть Великую Белую Надежду, нового Ларри Бёрда, нового Джерри Уэста, нового «Пистоля» Пита Маравича, способного играть на уровне лучших чернокожих баскетболистов, так явно доминирующих в этом виде спорта. В конце концов, ведь большинство болельщиков — белые. Просто невероятно, сколько восторженных воплей, комплиментов и заманчивых предложений, граничивших с провокацией, обрушилось на восходящую звезду Джоджо Йоханссена в то лето, лучше и не вспоминать; этих заверений в его гениальности и блестящем будущем вполне хватило на то, что он стал воспринимать команду Дьюпонтского университета лишь как место разминки, настройки, своего рода тренажер и трамплин для триумфального заключительного прыжка в Лигу, как игроки уровня Джоджо небрежно называли Национальную Баскетбольную Ассоциацию. Если бы велась такая статистика, то Джоджо в год своего успеха в летнем лагере стал бы рекордсменом по количеству встреч со скаутами, агентами и тренерами. Однако в этих лагерях тренерам из колледжей, которые ошивались тут толпами, было категорически запрещено правилами НАСС — Национальной ассоциации студенческого спорта — самим заводить переговоры с заинтересовавшими их игроками. Спортсмен должен был заговорить с ними первым. Ну и каким образом, спрашивается, тренеру оказаться рядом с подающим надежды игроком, чтобы у того была возможность, как это именовалось в официальных правилах рекрутирования, «инициировать переговоры»? Бастер Рот, как и многие другие тренеры, заваливался вслед за Джоджо в мужской туалет, стоило тому вздумать справить нужду. Тренер Рот славился своим проворством. Джоджо даже не смог бы вспомнить, сколько раз тот «случайно» оказывался рядом с ним у соседнего писсуара, естественно, вытаскивая из штанов свое мужское хозяйство, но на самом деле уделяя главное внимание не физиологическому процессу, а ожиданию того, когда же Джоджо что-нибудь скажет, то есть «инициирует переговоры». Однажды после обеда в туалете около спортзала можно было наблюдать замечательную картину: по обе стороны от Джоджо выстроились с членами наперевес семеро известных на всю страну тренеров — четверо слева и трое справа от него. Бастер Рот, понятно, был на своем обычном посту, у соседнего писсуара рядом с Джоджо, по правую руку. Справа тренер Рот становился потому, что лучше слышал левым ухом и, следовательно, меньше рисковал упустить момент, когда «переговоры будут инициированы» этим сопляком. Будь в туалете больше писсуаров, там, вероятно, выстроились бы все тренеры первого дивизиона НАСС. Джоджо Йоханссен так и не сказал ни слова в тот день. Джоджо вообще не сказал ни слова тренеру Роту или еще кому-нибудь. Однако он, конечно, прекрасно знал, что это за тренер — ведь как-никак это Легендарный Бастер Рот, — и ему было лестно, что тот раз за разом пристраивает свой немолодой член у соседнего писсуара рядом с девятнадцатилетним лучшим игроком сезона лагеря «Найк». Однако если не по собственному опыту, то по крайней мере по рассказам других Джоджо великолепно представлял себе, что все эти тренеры только прикидываются добрыми дяденьками до тех пор, пока не добьются своего и не получат контракт с твоей подписью на выступление за их команду и получение стипендии от университета. Повязав новичка по рукам и ногам юридическим документом, тренер превращается в ходячий ужас. Что ж, его ходячий ужас был Легендой. Благодаря этому кошмарному человеку баскетбольный стадион на 14 ООО зрителей, официально именовавшийся Ареной Фэйрклот, стал называться как в разговорах, так и в прессе Чашей Бастера. Даже сами игроки именовали его так. Вообще-то обычно баскетболисты называют свою арену коробкой или ящиком. Но стадион Дьюпонтского университета имел закругленный фасад, а его трибуны располагались концентрическими окружностями, словно установленные на внутренней поверхности гигантской воронки. В общем, стадион действительно походил на исполинскую чашу с баскетбольной площадкой на самом дне.

Джоджо и Майк были единственными белыми игроками в команде в этом сезоне, то есть настоящими игроками, которые действительно выступали за университет в чемпионате. Еще в команде числилось трое белых «пиши-читаев»; таким образом, на бумаге в дьюпонтской команде было пятеро белых и девять черных игроков. Другое дело, что пиши-читаев никто всерьез не воспринимал. Настоящее имя Майка было Фрэнк Риотто. Майк было сокращением от слова «микроволновка». Придумал это прозвище один из чернокожих игроков, Чарльз Бускет. Прозвище на редкость крепко пристало к Фрэнку, и теперь уже вряд ли кто и вспомнил бы, как его звали на самом деле.

Игра возобновилась. Вбрасывали мяч «Раздетые». Джоджо пошел вперед вместе с центровым Трейшоуном Дигтсом. В команде Дьюпонтского университета Трейшоун был главной звездой. Вся игра строилась вокруг Трейшоуна Диггса. Джоджо бросил взгляд в его сторону, чтобы проверить занятую позицию. Трейшоун был семи футов ростом, ловкий, с прекрасной координацией, состоящий из сплошных мускулов — шоколадно-коричневый гигант с наголо бритой головой. Белый игрок, конечно, мог накачать мышцы до таких же объемов, как у Трейшоуна, но под светлой кожей они все равно не смотрелись так выпукло и рельефно. А Джоджо был не просто белым, а очень светлокожим, да еще к тому же и блондином, что уж совсем никуда не годилось. Вот почему он стригся так коротко, практически сбривая волосы по бокам головы и на затылке и оставляя лишь короткий светлый ежик на макушке. Он хотел бы побриться наголо, как это делали Трейшоун, Чарльз да и почти все чернокожие игроки в команде — за исключением Конджерса, — подражая великому Майклу Джордану. Увы, Джоджо не мог себе этого позволить. Быть бритым наголо означало не просто походить на Джордана. Это придавало игроку свирепый и внушительный вид, как у одного из рестлеров, специально превращающих себя в сплошной сгусток мышц и тестостерона — бритая голова, могучая шея, буфы мускулов на спине, груди, плечах, руках и всем остальном. Другое дело, что по неписаным правилам баскетбола право стричься наголо было узурпировано черными игроками, а если белый пытался подражать черным, они очень скоро теряли к нему уважение. Вот и пришлось с сожалением оставить на макушке небольшой кружок коротко подстриженных светлых волос, так некстати доставшихся ему от рождения.

Мяч был в игре. Несмотря на шум, накатывавшийся с трибун, Джоджо слышал все, что происходит на площадке. Он по скрипу кроссовок любого из игроков мог определить, как те делают рывок, останавливаются, маневрируют, меняют направление, даже если это происходило у него за спиной. Защитник Дасхорн Типпет передал мяч Андре Уокеру. «Одетые» поставили заслон перед Андре, и ему пришлось отдать пас Джоджо — а Конджерс уже накрыл его, чуть не на спину лег, толкаясь, пихаясь локтями, наваливаясь, пинаясь коленями и при этом не уставая повторять:

— Ну что, Дерево? Прыгать не умеешь, бросать не умеешь, двигаться не умеешь, ни хрена ты не умеешь, Дерево.

Нет, этот сукин сын явно вошел во вкус! Теперь так просто он не отвяжется. Вот урод! Сопляк! Первый сезон в команде играет! И ведь только для того, чтобы выпендриться, заставляет Джоджо почувствовать себя деревом, которое тормозит игру, не в силах оторвать корни от площадки…

Кантрелл Гвотми и Чарльз — «Одетые», закрывавшие Уокера, — метнулись к Джоджо, и он знал, что должен отдать мяч Уокеру, который открылся для своего фирменного трехочкового броска, или Трейшоуну, сумевшему увернуться от Алана Робинсона, своего опекуна из «Одетых», но Джоджо не стал делать передачу — нет, не в этот раз. У него на ближайшие секунды были свои планы. Баскетболисты первого дивизиона чутки, как собаки, они сразу улавливают страх или нервозность, и Джоджо понял, что этот юный мститель, несмотря на молодость, нащупал слабину в его психологической защите. Теперь есть только одна возможность поставить на место этого самонадеянного сопляка.

Джоджо оглянулся через плечо. Он словно сфотографировал взглядом все, что ему было нужно — грудную клетку Конджерса. Приготовиться… вперед! Джоджо чуть присел, словно заряжаясь энергией для броска в прыжке. Конджерс вскинул руки, блокируя бросок. Откуда же ему было знать, что Джоджо задумал совсем другое: разгибаясь, он вложил всю накопившуюся энергию, злость и все двести пятьдесят фунтов своего живого веса в тычок локтем под грудь своему опекуну.

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-уф, — выдохнул Конджерс. Джоджо метнулся, обошел его, проскочил под кольцо и в прыжке заложил мяч в корзину сверху — это был лучший заброшенный сверху мяч за всю его жизнь, и он даже уцепился обеими руками за кольцо и качнулся на нем в триумфальном ритме. Класс! Этот хренов урод получил локтем прямо в солнечное сплетение! Ничего… будет… знать… как… наезжать.

С трибун донесся рев болельщиков. Они не могли не оценить этот блестяще проведенный прием.

Игра была остановлена. Трейшоун и Андре склонились над Конджерсом, который сложился пополам, прижав руки к солнечному сплетению, и медленно, мелкими гусиными шажками направлялся к скамейке запасных, не переставая повторять: «Ух-ух-ух-ух». С каждым «ух» косички у него сзади на шее жалобно вздрагивали. Ему было всего восемнадцать или девятнадцать лет, но в этот момент он выглядел как старик, которого неожиданно хватил удар. Ничего, сукин сын, будет знать, как наезжать.

Джоджо быстро подошел к нему, тоже наклонился и обеспокоенно спросил:

— Эй, парень, ты живой? Тебе бы лучше пойти в раздевалку, прилечь и вытянуться. Перевести дух. Скоро полегчает.

Конджерс посмотрел на Джоджо снизу вверх, и в его взгляде читалось одно чистое неприкрытое чувство — ненависть. Ненависть к одержавшему победу противнику. Но ответить в этот момент он ничего не мог. Все силы его были направлены на то, чтобы заново научиться дышать и передвигаться в разогнутом состоянии.

«Что, съел? Хрен тебе!» — пронеслось в голове у Джоджо. А как ревет публика! Зрители оценили его умение поставить обидчика на место. Внутренне Джоджо был в состоянии эйфории, но не показывал виду.

К нему подошел Майк с выражением лица, подобающим прискорбному случаю — травме у товарища по команде. Джоджо также стоял с вытянутым лицом.

— Охренеть, блин, — сказал Майк, считавший себя большим специалистом в подражании языку чернокожих игроков. Пользуясь тем, что никто из них сейчас его не слышит, он негромко обратился к Джоджо: — Беру свои слова обратно. Ну, ты крутой, урод. Ты, значит, только момента выжидал, хитрый придурок. Он-то решил, сопляк, что тебя так запросто задавить можно.

Джоджо с трудом сдерживался, чтобы не высказаться в адрес Конджерса в полный голос.

— Этот мудак… — Он кивнул головой в сторону собравшихся вокруг пострадавшего чернокожих игроков. — Слушай, они там про меня чего-нибудь говорят?

— Ни хрена. Так, кое-кто покосился в твою сторону, когда этот козел запыхтел, но что они сказать-то могут? Парень сам напросился, это все видели, а ты кру-у-уто его наказал, чувак. Так это тебе даже в плюс.

Своей контратакой Джоджо тоже вроде бы нарушил неписаные правила. Трюки и раскачивание на кольце традиционно числились прерогативой чернокожих игроков. Таким образом они провоцировали противника, словно говоря: «Я не просто играю лучше тебя, я могу устроить тебе, на хрен, такую головомойку, что тебя, мудака, родная мама не узнает».

Оба белых парня посмотрели в сторону скамейки запасных, на которой Конджерс сидел, опустив голову между колен. Трейшоун и Андре все еще стояли, склонившись над ним.

— Не оборачивайся, — сказал Майк. — Там тренер на трибуне встал и смотрит сюда. Чувствую, его так и подмывает спуститься посмотреть, что случилось с его малышом-любимчиком.

Джоджо до смерти хотелось оглянуться, но он удержался. Три теннисных мячика — тренер Бастер Рот и два его помощника — вынуждены были оставаться там, где сидели, на верхних, самых дешевых местах, далеко от игроков, потому что по правилам НАСС запрещалось проводить регулярные тренировки раньше 15 октября, а теперь был только август. Именно поэтому ребята играли в собственных футболках или раздетыми по пояс. Официальная форма или даже серые тренировочные футболки с надписью «Дьюпонт Атлетикс» были бы неопровержимым свидетельством того, что на площадке происходит… происходит именно то, что на ней и происходит: регулярная тренировка баскетбольной команды за семь недель до начала тренировочного сезона. Конечно, никто не запрещал кому-нибудь из членов команды приехать в университетский городок в августе, еще до начала занятий, немного поиграть в любимую игру или, например, покачать железо в тренажерном зале. Другое дело, что у любого из игроков, который бы не принял это решение абсолютно добровольно, возникли бы серьезные неприятности с тренером Бастером Ротом.

— Эй, ты посмотри, что творится, — сказал Майк. — Тебе это понравится. Они вызвали ему на замену пиши-читая. Ну, ты даешь. Этот урод играть сегодня больше не сможет.

Джоджо бросил взгляд в сторону скамейки запасных. Действительно, один из долговязых и худых белых парней поспешил выйти на площадку, чтобы занять место в пятерке «Одетых». Прозвище «пиши-читаи» тоже придумал Чарльз, и теперь все игроки, как черные, так и белые, только так и называли этот балласт команды. Все трое пиши-читаев в своих школах считались отличными баскетболистами, но им и думать было нечего выступать за команду первого дивизиона. У них были другие достоинства — они могли нормально учиться и получать хорошие оценки. По регламенту Конференции требовалось, чтобы средний балл команды — не каждого игрока в отдельности, а команды в целом — был не меньше двух с половиной, то есть не опускался ниже уровня С. Трое ребят, номинально записанных в команду, были настоящими отличниками и таким образом обеспечивали выполнение норматива по среднему баллу. Их называли «спасательными жилетами»: они не позволяли команде пойти на дно с точки зрения академической успеваемости. Другое дело игра. На площадку их во время матча никто бы не выпустил. В команде они только числились.

Чарльз подошел вплотную к Джоджо с Майком и сказал:

— Слушай, Джоджо, какого хрена ты руки распускаешь? Посмотри, что ты сделал с бедным малышом Верноном. — Но глаза его улыбались.

Сохраняя на лице напряженно-обеспокоенное выражение, Джоджо ответил:

— Ничего я не сделал. Он пытался не дать мне выпрыгнуть с мячом и, видно, просто налетел на мой локоть.

Чарльз многозначительно хмыкнул, затем встал спиной к Конджерсу и понизил голос:

— Налетел на твой локоть? Ну, Джоджо, ты даешь. На локоть, значит, налетел? А мне еще говорили, что белые мальчики не умеют жестко играть и не могут постоять за себя на площадке. И какой дурак, интересно, такое придумал? Ну ладно, теперь умнее буду. Не рассчитывай, что и я на твой локоть напорюсь.

Он отошел, улыбаясь, но Джоджо изо всех сил сохранял прежнее напряженное выражение лица. Злорадствовать он бы не рискнул. Но то, что сказал ему Чарльз, было не чем иным, как похвалой. Его поступок одобрил и высоко оценил не кто-нибудь, а самый крутой чернокожий игрок команды, который уже был здесь, когда Джоджо только появился в университете!

Игра возобновилась, и Джоджо вздохнул спокойнее. «Одетые» переключили Кантрелла опекать его, а Чарльз взял на себя другого нападающего «Раздетых», Кёртиса Джонса, большого мастера проскальзывать между более крупными и мощными игроками, пользуясь малейшей брешью. Пиши-читаю было велено пытаться ставить заслон Андре Уокеру. Кантрелл, естественно, не давал Джоджо спуску, но действовал вполне корректно и не мешал ему выполнять игровой план тренера, согласно которому Джоджо должен был перехватывать пасы соперников, делать блок-шоты, подборы, а главное, снабжать мячом Трейшоуна и другие машины для зарабатывания очков.

Игра шла своим чередом, и Джоджо слышал, как игроки все больше и больше заводятся. Катализатором этого был технический нокаут, который он устроил Конджерсу. То и дело до его слуха доносились голоса болельщиков, нараспев выкрикивающих имена любимых игроков: «Трейшоун!..», «Андре!..», «Кёртис — крутой!..» Кто-то завопил: «Давай-давай, Джоджо!» — крик, обычный для Чаши Бастера в разгар сезона. Во время перерыва Джоджо обвел взглядом трибуны. Да тут тысячи людей! Ничего себе! Частью игры на грани фола по отношению к правилам Ассоциации было решение оставлять двери арены открытыми и позволять свободный вход для всех. Это должно было означать, что на площадке идет не тренировка, на которой отрабатываются тактика и приемы игры и которую следует проводить втайне от всех, а обычная приятельская игра случайно собравшихся вместе нескольких членов команды. Но кто же все эти люди? Сотрудники университета? Жители города? Откуда они пришли? Как они узнали? Ощущение было такое, что собравшиеся тут зеваки выросли словно из-под земли, как бывает при дорожной аварии или, например, во время уличной драки, когда на каждого дерущегося приходится по несколько наблюдателей. Вот и сейчас тысячи зрителей материализовались словно ниоткуда в Чаше Бастера, чтобы посреди рабочего дня посмотреть, как будут играть звезды Дьюпонта, условно разделенные на «Раздетых» и «Одетых». Это были не просто спортсмены — это были молодые боги баскетбола По результатам прошлого сезона Дьюпонт занял первое место в чемпионате — за те четырнадцать сезонов, что Бастер Рот возглавлял эту команду, они пять раз играли в финале… трижды выиграли национальный чемпионат… девять раз выходили в финальную четверку. Как же высоко взобрался Джоджо Йоханссен! Как высоко вознесли его над большей частью человечества талант и боевой дух! Кое-кого из людей, сидевших на трибунах, он знал. Как водится, среди зрителей были и неизбежные спутницы баскетбольной команды — девчонки-«группи», почти профессиональные болельщицы и поклонницы. Иногда, впрочем, на трибунах появлялись и внешне незаметные скауты… из самой Лиги… скауты и агенты возникали… и высматривали среди игроков тех немногих, кто достоин попасть в Лигу и зарабатывать миллионы… десятки миллионов… Вот только этот чертов Вернон Конджерс втемяшился в голову Джоджо и никак не давал покоя. Конджерс ушел только с площадки, да и то временно. Из команды, а тем более из жизни Джоджо он никуда не исчез.

Во время перерыва Майк то и дело перемещался к одной из трибун и перекидывался парой фраз с шикарной блондинкой, сидевшей в первом ряду. Такую девушку не пропустишь. Волосы у нее были вьющиеся и очень длинные. Они придавали ей какой-то дикий вид.

— Что, Майк, — поинтересовался Джоджо, — понравилась тебе эта девчонка?

— О чем ты? Ты ж меня знаешь. Я просто всегда стараюсь быть дружелюбным с болельщиками.

— Ты мне зубы не заговаривай. Кто она такая?

— Со старшего курса. Имеет какое-то отношение к работе приемной комиссии, занимается размещением первокурсников и посвящением в студенческую жизнь. Завтра же новенькие приезжают, вот и будет им показывать, что тут к чему.

— Ты с ней знаком?

— Да говорю же — нет.

— А как ее зовут?

— Без понятия. Знаю только, что выглядит она классно.

Посвящение в студенческую жизнь. Джоджо всякое посвящение в студенческую жизнь миновало, поскольку баскетболисты, поступившие в университет на спортивную стипендию, были избавлены от таких формальностей. Они вообще нечасто видели студентов, не выступавших за университетские команды. На занятия они ходили не так уж часто и в основном знали своих однокурсников и уж тем более однокурсниц в качестве болельщиков и поклонниц. Если ты играешь так классно, что на тебя положил глаз сам Бастер Рот, то тебя ждет посвящение в студенты на баскетбольной площадке. Ну вот… один первокурсник сегодня как раз был посвящен в студенты. Что ж, Вернон Конджерс сам напросился! В другой раз не будет называть Джоджо Йоханссена столбом или деревом, а тем более наезжать исподтишка… В какой-то миг Джоджо снова стало не по себе. Кто его знает, как еще дальше все обернется с этим парнем. В конце концов, вся эта история может только еще больше разозлить его.

Наконец тренер подал с верхнего ряда сигнал о том, что тренировка закончена, и «Одетые» с «Раздетыми» покинули площадку. Болельщики кубарем скатились с трибун и окружили игроков плотной толпой. Когда еще подвернется такой шанс — оказаться наедине со своими любимчиками! Никаких тебе охранников, мешающих выразить кумиру свое восхищение! До него можно даже дотронуться! Джоджо окружили со всех сторон. К нему отовсюду протягивали ручки, маркеры, блокноты, открытки, просто листки бумаги, прося автограф. Какой-то придурок даже отодрал от входной двери кусок картонной таблички с надписью «Не курить» и теперь требовательно совал этот огрызок под нос Джоджо. Благодаря своему росту, а в какой-то степени и положению Джоджо мог смотреть на беснующихся болельщиков сверху вниз. Рядом один из них орал: «Отличный пас и проход, Кантрелл! Отличный пас и проход, Кантрелл!» Можно подумать, что Кантреллу Гвотми есть дело до того, как какой-то фанат анализирует его игру. Джоджо медленно направился к раздевалке, на ходу раздавая автографы и увлекая за собой гудящий рой болельщиков. Тут была и парочка его постоянных поклонниц в обтягивающих трикотажных топиках, не столько скрывающих, сколько выставляющих напоказ их бюсты. Девчонки улыбались и кричали: «Джоджо! Джоджо!», стараясь встретиться с ним глазами и поймать его взгляд — более глубокий, чем те, которыми он удостаивал обычных фанов. Майк был где-то по соседству. Выступая во второй пятерке, он не мог собрать вокруг себя такую ораву народу, но закадрить ту блондинку с шикарными длинными локонами ему было наверняка по силам. Она улыбалась ему той самой хорошо узнаваемой улыбкой постоянной поклонницы, стараясь придать своему взгляду не только вполне очевидное значение, но и некоторую загадочность. Самый большой рой, естественно, вился вокруг Трейшоуна. Джоджо слышал, как тот повторяет: «Нет проблем, детка», что на его личном жаргоне означало: «Рад познакомиться» для девчонок, благодаривших кумира за автограф. У Трейшоуна все особи женского пола, любого возраста и цвета кожи, именовались детками. Умом спортсмены воспринимали увивавшихся за ними поклонниц как неизбежное зло, которое нужно терпеть, и притом терпеть с блаженной улыбкой на лице, воспринимая его как обязательную часть существования на публике. Но подсознательно они давно уже подсели на это обожание как на наркотик. Если бы в один прекрасный день все эти толпы поклонников и в особенности поклонниц куда-то исчезли и осталась бы просто группа парней, бредущих в раздевалку с баскетбольной площадки, они почувствовали бы себя опустошенными, брошенными, неудовлетворенными и обманутыми в лучших ожиданиях. Самое забавное заключалось в том, что как бы каждый из игроков ни устал, как бы ни надоели и ни утомили его бесконечно пристающие к нему лично болельщики, все прекрасно знали, вокруг кого в команде вьется самый шумный и разноголосый рой. Больше того: любой игрок мог абсолютно точно выстроить всю команду по уровню значимости каждого, используя лишь один критерий: количество поклонников, просящих автограф и сопровождающих баскетболиста до самого входа в раздевалку.

— Вернон!

— Эй, Вернон!

— Вернон, мы здесь, наверху!

Для Джоджо эти крики были как отрезвляющий холодный душ. Несколько испуганно он посмотрел… наверх. Они — болельщики, поклонницы, сотрудники университета — все они переживали за Вернона Конджерса и поддерживали его. А ведь этот парень еще не сыграл ни одного матча за Дьюпонт и вообще ни за одну команду первого дивизиона! Наверное, он им просто понравился: этакий красавчик, если, конечно, пучок засаленных косичек соответствовал представлениям болельщиков о красоте. Точно, подумал Джоджо, это они кричат авансом, из-за его нестандартной внешности. И потом, нельзя забывать, что этого парня хорошо знали благодаря слухам, прокатившимся среди болельщиков еще весной, полгода назад: тогда говорили, что восходящая звезда баскетбола не пойдет в колледж, а рванет прямо в профессионалы. Естественно, все это были лишь спекуляции журналистов. Но такая шумиха, понятно, пошла сопляку на пользу: вот около него уже ошивается целая орава поклонниц и болельщиков.