Если человек не мог до него дотянуться, пес клал голову ему на колени, чтобы тот все-таки его погладил. Очевидно, плохое свое поведение он приберегал для тех людей, которые от него чего-то требовали.

С этого начался совершенно новый этап в наших взаимоотношениях. Я стал брать его с собой везде — к зубному врачу, в книжный магазин, на лекции в Принстоне. Помогало то, что в нынешней Америке самое большое преступление — это отсутствие отзывчивости. Мы с Девоном отправились однажды в аптеку и были остановлены охранником.

— Сюда нельзя с собакой!

— Это собака-лекарь.

— О, простите, простите. Пожалуйста, извините меня.

Я широко использовал эту почти честную тактику к большой радости Девона, поскольку он любил бывать со мной повсюду, открывать новые для себя места и выслушивать охи и ахи окружающих. Никто ни разу не потребовал у меня подтверждения его лекарского статуса, никто не спросил, зачем мне-то нужна сертифицированная собака-лекарь.

По правде сказать, единственно, кому все это действительно помогало, был сам Девон. С каждым подобным визитом росло его доверие к людям и умение общаться с ними. Этот пес, кажется, впервые понял, что он прекрасная собака, что людям хочется его ласкать, хочется говорить с ним. Теперь он приходил в недоумение, если на него не обращали внимания.

Мне казалось, я слышу, как он сам себе говорит: «Овец, конечно, здесь нет, но это в конце концов не так уж и плохо. Я могу везде бывать, люди меня любят. Правда, правда — они меня любят!»

А где в Америке, найдешь больше всего отзывчивости и понимания, особенно в том, что касается взаимоотношений в обществе? Конечно, в университете.

Через два дня после нашего разговора Кэти Хансен снова позвонила. «Я сказала в администрации, что вы хотели бы приводить с собой в аудиторию собаку-лекаря, и они ответили — пожалуйста».

Уверен, она подозревала, что я ее надул, но ей было все равно. Она твердо решила заполучить меня.

В конце концов мне позвонила дама из администрации университета и со многими извинениями спросила меня, — это, видите ли, требуется где-то записать, — какого рода лечебные услуги мне оказывает Девон.

— О, все очень просто. У меня болит нога (это правда) и я часто падаю (тоже правда). Задача Девона — не дать мне споткнуться на какой-нибудь ямке или неровности на дороге, так что для меня он и собака-поводырь.

— Благодарю вас, — сказала она. — Простите, что вынуждена была спросить.

Сначала я хотел оставить Джулиуса и Стэнли с Паулой. Они часто оставались дома, когда я куда-нибудь отправлялся, и с удовольствием проводили время на нашем дворе. Месяц быстро пролетит. Им будет не скучно вдвоем, и Пауле они не доставят особых хлопот. Но вскоре после того, как я решил провести октябрь в Миннесоте, у нас остался один Джулиус.

Джулиус был полной противоположностью Девону: терпеливый, надежный, очень привязанный к Пауле и довольный своей судьбой. Он не слишком любил наши далекие поездки и всякие нарушения заведенного порядка. Когда я вернулся домой от ветеринара без Стэнли, Джулиус показался мне довольно мрачным и до конца лета так и остался немного унылым и безучастным. Но он вообще редко демонстрировал свои чувства. Я не сомневался, что он скучал без Стэнли, но почти не давал мне это заметить.

Итак, помучившись над этой проблемой, — без меня Джулиус обходился и раньше, но Стэнли был с ним всегда на протяжении многих лет, — мы, наконец, пришли к соглашению: Девон и я отправляемся в Миннесоту, а Джулиус остается дома в привычной для него обстановке.

Мы заключили соглашение с одной знакомой, которая за плату выгуливала собак и которую Джулиус любил. Я попросил также некоторых друзей и соседей, у которых были свои собаки, навещать Паулу и помогать ей на прогулках. Поскольку мы обо всем договорились, я больше уже не тревожился о Джулиусе. Он был очень спокойной собакой, всегда в прекрасном настроении. Мне, конечно, придется поскучать без него, но с ним все должно быть в порядке. Что же до Паулы, то она примирилась с моим отсутствием, хотя и без большого энтузиазма.

— Есть еще одно затруднение, — сказал я Кэти. — Не хочу сажать Девона в клетку, чтобы лететь самолетом. Мне уже приходилось видеть, к чему это приводит.

— Нет проблем, — ответила она, — университет возьмет для вас напрокат машину.

Затем возникла еще одна сложность: выяснилось, что и в Миннеаполисе, и в Сент-Поле очень трудно снять жилье на короткий срок, если вы хотите поселиться там с собакой. Университету удалось найти для меня только одну подходящую квартиру — в большом жилом комплексе в северо-западном пригороде — в Плимуте. Она была не слишком хорошей, но я подумал, что для нас с Девоном сойдет.

В конце сентября мы с ним отправились в Миннесоту по магистрали I-80 на маленьком взятом напрокат «олдсмобиле».

К моему удивлению, поездка оказалась довольно приятной. Я поставил на заднее сиденье кровать Девона, и он подолгу на ней лежал. Окна я держал закрытыми, не желая рисковать. Время от времени пес клал голову на мое правое плечо и осматривал окрестности пристально и внимательно, как какой-нибудь капитан корабля.

Он мог так ехать часами, разражаясь лаем, когда навстречу нам мчались грузовики; глядел на леса Пенсильвании, на заводы Огайо, на оживленное движение Индианы.

Мы отдыхали на автомобильных стоянках, заливали горючее в нашу машину, и я находил место, где можно выгулять Девона. Такие стоянки находились несколько в стороне от магистрали и обычно их окружала узкая полоска газона.

Девон теперь никогда ни за чем не гонялся без моего сигнала.

Если я махал рукой и командовал «Хватай, Девон!», он с лаем летел метров сто туда, где кончался газон, а потом круто поворачивал и несся назад еще быстрее, как это, наверно, делал в свое время Старина Хемп.

Он сам высматривал подходящее место. На стоянке выскакивал из машины, отходил на некоторое расстояние, оборачивался и смотрел на меня. Если я говорил «нет», мы выжидали. Если говорил «да», и это звучало, как поощрение, Девон замирал в типичной позе пастушьей собаки: голова и хвост опущены, взгляд устремлен вдаль, припал всем телом к земле, готов прыгнуть по команде.

Большие грохочущие грузовики так и остались его любимой «добычей». Он слышал их приближение еще до того, как мог их видеть, и сразу же припадал к земле. Я протягивал руку, как при команде «жди!» — он всегда пристально наблюдал за этим — и дожидался, пока грузовик почти поравняется с нами. Тогда я махал рукой и кричал: «Хватай, Девон!» или «Давай!» Он летел по газону, как снаряд из пушки; ноги мелькали так быстро, что сливались в одно неясное пятно. Пробежав, сколько ему хотелось, он возвращался ко мне. Нередко после двух-трех таких пробежек нас уже окружала восхищенная толпа зрителей. Но Девон вряд ли ее замечал. Он не нуждался в похвале; когда «работал», его невозможно было отвлечь. Особенно любил «работать» в дождь, когда покрышки грузовиков надоедливо шелестят по асфальту.

Заодно выяснилось, что ему пришлась по вкусу кухня «Макдоналдса». Когда пес достаточно уставал, гоняясь за грузовиками, я привязывал его поводок к ножке одного из столиков, выставленных у ресторана, сам заходил внутрь, где покупал для него жареную картошку с сыром, а для себя сэндвич с цыпленком. По утрам он с восторгом поглощал сдобные булочки. Ели мы на воздухе. Потом я наливал ему холодной воды. И снова в путь.

Вряд ли он получал бы больше удовольствия, гоняясь за отбившимися овцами где-нибудь в оврагах на севере Уэльса.

Первую ночь мы провели в одном из мотелей Кливленда, в штате Огайо. Для Девона здесь был настоящий рай.

Мотель стоял на крутом откосе над магистралью. Высокая металлическая ограда отделяла длинную полосу газона от дороги. Казалось, по этой дороге мчится по меньшей мере половина всех имеющихся на свете грузовиков. Мы слышали их гул, видели огни.

Ночь, хоть и прохладная, была довольно приятной. Я слишком устал от езды, чтобы читать перед сном или прогуливаться; завтра ведь снова предстояло целый день ехать. Но все-таки мы нашли возможность каждому хорошо отдохнуть. Уселись с Девоном на откосе. Оказалось, что я прекрасно слышу, как приближаются самые большие и шумные трейлеры. По моему знаку Девон несся по газону вниз, бешено мчался какое-то время вдоль ограды, преследуя трейлер, потом возвращался ко мне ждать новую жертву.

Через час уже из мотеля я позвонил Пауле: «У нас был просто шикарный вечер. Мы гонялись за грузовиками на магистрали I-80. Устали ужасно и собираемся спать».

В ответ, после некоторого молчания: «Ну что ж, звучит неплохо. Путешествия расширяют кругозор».

В следующие дни мы уже придирчиво выбирали мотели: рядом должна была обнаружиться ограда, и вдоль нее газон. Девон быстро освоился с порядком в мотелях. Он ждал, пока я усну, а потом прыгал ко мне в постель. Проснувшись, я обычно обнаруживал его голову у себя на плече. Он был счастлив и спокоен. А я, взглянув на него, всякий раз благодарил судьбу за то, что он у меня есть.

Так мы с ним пересекли чуть не половину всей Америки. На протяжении трех с лишним тысяч километров Девон помогал вести машину, положив голову мне на плечо.

* * *

Я прозвал квартал, где нам с Девоном сняли квартиру, «странным городом». От него до Миннеаполиса было 45 километров, ездить туда каждый день оказалось весьма утомительно; вряд ли такой жертвы стоила какая бы то ни было собака, даже Девон. Познакомиться получше с Миннеаполисом и Сент-Полом — о чем я раньше мечтал — в таких условиях оказалось невозможно.

Но это было единственное место, где соглашались принять собаку, хотя бы и собаку-лекаря.

Был этот «странный город» — памятник глобальной экономики — неким перевалочным пунктом для путешествующих американцев, по той или иной причине утративших свои корни: для государственных служащих, переведенных на новое место, для должностных лиц, меняющих место жительства, словом для всех, кто был на пути от одного дома к другому.

Никто не планировал попасть сюда; никто не собирался задерживаться здесь надолго. Люди появлялись, оставались на одну ночь и исчезали. Не было никакого смысла заводить друзей: каждый выглядел так, словно он контужен, в лучшем готов вот-вот удрать.

Единственное, что было у нас общего, — это собаки. Жилой комплекс тянулся на многие километры, и собаки встречались везде: они дремали на балконах, их лай слышался из квартир, их прогуливали по улицам и возле здешнего озера, они свободно бегали по траве.

Выглядело это странно, но вместе с тем и весело. Собаки могли появиться буквально из любой двери, некоторые на поводке, другие и без оного. Иногда какая-нибудь собака прыгала на улицу прямо с балкона второго этажа. Было много больших собак, вовсе не комнатных. Занимались все они главным образом тем, что лаяли друг на друга. Нас особенно порадовало озеро, вокруг которого Девон мог бегать на свободе, без поводка.

Еще лучшей находкой — заслуга Девона — оказался парк. По шоссе за его длинной оградой день и ночь шли грузовики. Я позволял Девону носиться с ними наперегонки до полного изнеможения.

Удивительно, как быстро этот пес научился приспосабливаться к новым порядкам. По утрам, после его пробежки, мы ехали в Миннеаполис и там ставили машину в гараж, неподалеку от университета. В первую неделю Девон пугался лифта в гараже, но потом привык.

Поблизости от здания, где мне предстояло заниматься со студентами, располагалось небольшое кафе. Здесь можно было купить кофе, бублики и сэндвичи. По дороге мимо кафе все местные дети ходили в школу.

Я привязывал Девона к одному из придорожных столбиков, входил в внутрь и заказывал завтрак. Тем временем возле него останавливались люди, чтобы погладить его и приласкать. Этот пес любил внимание. Глядя на меня сквозь витрину кафе он казалось, спрашивал: «Все в порядке? Ты не против?»

Чем бы ни терзался Девон, когда прибыл этой весной в аэропорт Ньюарка, здесь в Миннесоте он избавился от многих комплексов. На Среднем Западе бордер-колли встречаются довольно часто. Так что студенты, прибывшие в университет из районов, где имеются ранчо, в основном были знакомы с этой породой. Некоторые скучали по собственным собакам, оставленным дома. Пошарив в сумках, они извлекали оттуда сэндвичи, угощали Девона.

Однажды в дождь владелец кафе, увидев привязанного снаружи Девона, сделал мне выговор: почему я не ввел собаку внутрь. Мой пес стал местной достопримечательностью. Он переходил от столика к столику, здороваясь с посетителями и каким-то образом чувствуя, рады ему или нет. Обычно он подходил к столику, садился возле него и ждал. Если никто не обращал на него внимания, пес просто вставал и уходил. Если же кто-нибудь проявлял интерес, то подавал лапу и принимал угощение. Долго ждать ему не приходилось. Ну а потом, захватив с собой кофе в термосе, мы направлялись на занятия.

Всегда очень приятно встретить отзывчивость в казенном учреждении. Мы с Девоном очень многим обязаны университету. И студенты и преподаватели были здесь чрезвычайно доброжелательными. Вообще-то они могли весьма осложнить мне жизнь, но не сделали этого. Напротив, Девон приобрел целый легион почитателей.

В университете он первым делом отправлялся к Джону или Карен — своим любимым друзьям — и усаживался возле одного из кабинетов. Если кто-то из них находился там, то звал его и угощал печеньем. Когда я бывал занят, по меньшей мере полдюжины человек выражали готовность отправиться с ним на прогулку. Девон, который всего два месяца назад готов был выпрыгнуть из окна, если я оставлял его одного, теперь охотно соглашался оставаться в обществе чужих людей. Причем предпочитал женщин. Слегка поколебавшись и оглянувшись на меня, он спокойно отправлялся на прогулку с очередным провожатым. Со всех сторон я слышал рассказы о том, какой он приветливый, какой славный, как весело гоняется за толстыми раскормленными белками студенческого городка.

В аудитории, как только я начинал говорить, Девон ложился на пол и засыпал. Потом двое или трое студентов стали приносить с собой на занятия печенье, так что мои слова теперь сопровождались похрустываньем.

Уже через несколько дней стоило мне сказать: «пойдем на лекцию», как Девон устремлялся по лестнице вниз к аудитории. Если же я говорил «пойдем в кабинет», он бежал наверх.

На коллоквиумах для нескольких сотен студентов, посещаемых и преподавателями, мы с Девоном выступали тоже вдвоем. Он сидел, время от времени пофыркивая, пока я не начинал говорить, а потом часа на два погружался в сон. Если вдруг раздавались аплодисменты, то просыпался. Очевидно, он принимал их на свой счет.

Когда наступало время ленча, мы отправлялись к Миссисипи. Здесь в парке на берегу реки он мог свободно бегать. Потом мы возвращались в мой кабинет. Тут я работал за столом, а он лежал в углу на своей кровати, которую я сюда привозил.

Наверное, пес не мог поверить своему счастью. Каждый день с утра до вечера он проводил вместе со мной. Вокруг было так много интересного, и все его любили.

Вечерами в нашем «странном городе» он сидел во внутреннем дворике, обдуваемый прохладным ветерком, наблюдая за происходящим и порой отвечая лаем соседским собакам. А их было великое множество — пудели, овчарки, пойнтеры, какие-то маленькие собачонки, заливающиеся лаем терьеры; их гавканье и вой сливались в странное, ни на что не похожее многоголосье.

Иногда я все-таки оставлял его одного — шел в кино, обедал со студентами или профессорами, ходил в прачечную или супермаркет. Однако вряд ли мы с ним провели врозь дольше двадцати или тридцати часов за целый месяц.

Я скучал без Паулы и Джулиуса сильнее, чем ожидал, но работа со студентами понравилась мне больше, чем можно было надеяться. Но самыми сильными оказались впечатления от поездки в Миннесоту именно с Девоном. Нас связала эта поездка, весь месяц он был таким чудесным компаньоном человеку средних лет, склонному страдать от одиночества и нередко впадающему в растерянность.

Мы заботились друг о друге. Научились доверять друг другу. Я узнал от Девона немало нового о терпении и верности. Пес получил в обмен то, в чем так отчаянно нуждался, — дом и надежного друга, который — он теперь знал — никогда его не покинет.

Месяц в Миннесоте по многим причинам оказался для нас благотворным. Не в последнюю очередь потому, что в «странном городе» я вернул часть утраченной веры в себя. Вернул именно благодаря бордер-колли — моей собаке, которая знала, что значит — потеряться… И что бывает, когда тебя все же найдут.

IX

Гомер

Когда мы вернулись домой, Паула рассказала о Джулиусе, который, по ее мнению, весь месяц выглядел уж слишком подавленным, даже больше, чем обычно. Но ведь он всегда казался несколько заторможенным. Правда, Джулиус охотно грелся на солнышке во дворе, общался со своими приятелями, двуногими и четвероногими, наслаждался, по всей видимости, золотой осенью. «Да и вообще, — сказала Паула, — с ним все в порядке».

Из Миннесоты я каждую неделю звонил Дин. Ей хотелось знать, как подвигаются дела у Девона, как он себя чувствует в моем университетском окружении. Мне всегда нравилось разговаривать с ней. В ее понимании, жизнь с бордер-колли — это вызов, который бросает вам судьба. Теперь я мог согласиться с этим.

Мы продолжали обсуждать с ней стратегию, направленную на преодоление давних проблем Девона, на сближение с ним. Дин не понравилось, что я разрешаю ему гоняться за грузовиками, пусть даже за оградой. Хотя она, конечно, понимала, что это дает выход его энергии и уже вошло у нас в привычку. Впрочем, я и сам сознавал, что придется искать замену этим пробежкам; слишком уж рискованное это дело. Однажды он может неправильно понять мою команду или просто забыться — рассказы о бордер-колли полны таких историй.

Вскоре замена подвернулась. Внимание Девона привлекли канадские гуси (казарки), тоже обитавшие в «странном городе».

Здесь, на Среднем Западе, эти казарки толстые и нахальные. Многие на зиму не улетают, находя вокруг достаточное количество пищи на свалках. Миннеаполис красивый город, но птичий помет ужасно портит вид его газонов, особенно по берегам знаменитых озер.

Когда я на второй неделе нашего пребывания здесь гулял как-то с Девоном в парке, ко мне подошла небольшая группа родителей с детьми. Они спросили, действительно ли это у меня бордер-колли. Поскольку раньше со мной здесь еще никто не заговаривал, я было подумал, что меня попросят взять собаку на поводок. Так оно, вообще-то, и полагается по закону.

Как выяснилось, причина была другая. Они кое-что слышали о бордер-колли. Не поможет ли пес решить проблему с казарками, а то их дети не могут играть здесь в футбол без того, чтобы не вляпаться в птичий помет или не поскользнуться на нем. Иногда тут вообще нельзя играть, потому что эти гуси занимают все футбольное поле и выгнать их оттуда не удается. Нельзя ли напустить на них мою собаку?

Девон, казалось, воспрянул уже от одного этого вопроса. Возможно, в нем шевельнулись гены Хемпа и Кепа.

— Ну, конечно, — сказал я. — Почему бы нам не попробовать? Завтра суббота, утро у меня свободно.

Мне не меньше, чем им, хотелось узнать, нельзя ли использовать Девона для какой-нибудь полезной цели, а не только для того, чтобы сводить меня с ума.

Это, кстати, прекрасный шанс найти его инстинктам новое применение. В Нью-Джерси тоже имеется немало казарок, правда, не таких драчливых, как здесь. Но и мы не слишком ими дорожим.

Я слышал много рассказов об упрямстве казарок, о храбрости, с которой они защищают свою территорию от посягательств людей и собак.

Джулиус и Стэнли придерживались одной тактики по отношению как к этим гусям, так и ко всякой другой дичи — демонстративно не замечали. А как поведет себя Девон?

Получив сигнал SOS от родителей, детям которых казарки мешали играть в футбол, я первым делом посетил в интернете мой любимый сайт, посвященный бордер-колли, и сделал запрос: «Гоняют ли гусей эти собаки?» Выяснилось, что бордер-колли отлично с этим справляются там, где возникает проблема: в парках, в университетских городках, на спортивных площадках, в сельских клубах, в других подобных местах. «Просто приведите его туда и дайте команду ждать, — советовал мне один из владельцев бордер-колли. — Позаботьтесь, чтобы он не тронулся с места без вашего разрешения. Он увидит гуляющих в траве птиц и сообразит, что делать».

На следующее утро мы с Девоном отправились в парк. У ограды уже стояли родители юных футболистов, среди них те, кто пригласил нас вчера, а также несколько тренеров и сами игроки.

Впереди, метрах в пятидесяти от нашей компании, по полю с важным видом расхаживали толстые громко орущие казарки, их было не меньше двухсот. Если они и заметили нас с Девоном, то ничем не выдали этого. Убираться отсюда они во всяком случае не собирались.

Девон в некотором замешательстве посмотрел на меня, потом на ограду, вдоль которой он обычно носился за грузовиками. Он не обращал внимания на растущую толпу, пока дети не начали кричать: «Давай, Девон! Давай!» Это привлекло его внимание. Он прижался к земле в позе, которую я называл «на старт»: голова почти у самой земли, взгляд устремлен вперед — сейчас прыгнет!

Я тоже подталкивал его: «Готов? Готов? Готов?» С каждым разом я повторял это все громче, все более возбужденно, невольно втайне посмеиваясь над собой: еще один странный спектакль с участием человека и собаки — на этот раз на большом футбольном поле. «Может быть, позвонить на телевидение, на канал Дискавери» — крикнул я одному из тренеров.

Тот, однако, не был настроен на ироничный лад, а просто хотел, чтобы его команда играла. «Ну же! Давай, Девон!» — прокричал он в ответ.

А Девон? Подобравшийся, напряженный, тревожный, ждущий только сигнала, он глядел то на меня, то вперед. И тут вдруг закричали казарки. Собака, кажется, впервые обратила на них внимание. У меня родилась блестящая идея: мы пойдем сейчас влево, обогнем поле, чтобы соседняя магистраль с ее соблазном — грузовиками — осталась позади нас, а казарки оказались впереди.

Между тем, подходили все новые родители с детьми. Теперь это был уже вопрос самолюбия.

«Старина Хемп смотрит на тебя, — шепнул я Девону. — Не подведи!» Пес поднял голову: я чего-то хотел от него, а он не мог сообразить, что мне нужно.

Но когда казарки шумно задвигались, он среагировал. Кроме того, сейчас ему было просто необходимо за кем-то погнаться, чтобы сбросить напряжение. Он еще сильнее прижался к земле.

«Хорошая собака», — сказал я, становясь перед ним. Его глаза перебегали с моей поднятой руки на казарок, снова на меня, задерживаясь не более, чем на секунду. «Ну, ты готов? Готов, друг?»

Наконец, я махнул рукой и крикнул: «Девон ДАВАЙ! ХВАТАЙ ИХ!» Он прыгнул на поле, прежде чем мой голос замер, подняв тучу пыли. Казарки поворачивались следом, чтобы не упустить его из виду, пока он мчался по кругу мимо стаи, низко наклонясь к земле и внимательно следя за птицами. Две казарки, в полном соответствии с репутацией этих гусей, вышли вперед, готовясь к битве.

«Удачи вам, бедняги», — буркнул я себе под нос. Уж мне-то известно, что значит сражаться с Девоном; немало осталось на мне рубцов от тех баталий. Я видел, что Девону не понравилось спокойное безразличие казарок. Он начал неистово лаять, наскакивать на птиц, хватать их зубами, пытаясь вклиниться между двумя вожаками и стаей, чтобы отрезать их от подкрепления, а затем вернуться и разделаться с остальными.

Над футбольным полем несомненно реял дух Старины Хемпа. Честь предков Девона стояла на кону.

Внезапно Девон отскочил назад, развернулся, а потом с разбегу ринулся на вожаков. Теперь, при виде этого летящего на них черно-белого снаряда, намерения их круто поменялись, и они поспешно взмыли в воздух. Девон же повернулся на месте и с яростным лаем обрушился на остальных птиц.

Громко хлопая крыльями и оглушительно крича, в воздух поднялась вся стая. В толпе зрителей раздались радостные возгласы: «Молодец, Девон! Молодец!»

Презрительно гавкнув в последний раз, Девон подлетел ко мне. Уши торчком, хвост виляет, грудь гордо выпячена — счастливейшая собака, готовая принять заслуженные аплодисменты. Я угостил его печеньем, которое извлек из кармана, сказал ему, что он ловкий и храбрый и что вся его порода может им гордиться.

К нам подбежали дети. Я было попытался их отстранить и взять собаку на поводок, но Девон мне не позволил испортить ему момент триумфа. Хвост его летал из стороны в сторону, как маятник старинных часов, он принимал похлопывания, объятия, похвалы и поцелуи, отвечал на них, тычась носом в кого попало и облизывая всех подряд.

Мы вернулись домой, чтобы я мог немного поработать, а потом снова отправились в парк к тому времени, когда игра должна была закончиться. Казарки еще несколько раз возвращались. Не знаю, была ли это все та же стая или уже другие гуси, но Девон больше не нуждался в поощрении. В поле он сразу же припадал к земле и готовился к нападению. А на третий раз уже смог очистить площадку от птиц за минуту. Это было не менее увлекательно, чем гоняться за грузовиками. Правда, порой он все же поглядывал с тоской в сторону магистрали.

Как-то у ограды остановилась патрульная полицейская машина; им тоже захотелось взглянуть на этот спектакль. Посетило нас и парковое начальство, чтобы заверить: нам здесь всегда рады. Теперь мы навещали футбольное поле два раза в день, а по субботам и воскресеньям даже чаще. Энтузиазм Девона рос, количество птичьего помета убывало. Им будет нас не хватать, когда мы вернемся в Нью-Джерси.

Я позвонил Пауле, сообщил о наших достижениях. Мы с ней обсудили, удастся ли компенсировать часть расходов на собачий корм и услуги ветеринара, если сдавать Девона напрокат гольфклубу в Нью-Джерси.

Но вот о чем я не рассказал Пауле, так это об одном разговоре с Дин. Она расписывала мне достоинства трехмесячных щенков из нового помета ее бордер-колли, и был среди них один совершенно чудесный. По ее словам, такого прелестного щенка ей еще не случалось видеть. Хотя у него есть один изъян: характерная для бордер-колли глазная аномалия — наследственная болезнь, проявляющаяся у собак этой породы с большей или меньшей остротой. Не так много шансов, что в дальнейшем это скажется на зрении этого песика, но он не сможет участвовать ни в выставках, ни, как следствие, в племенном разведении. Ну и Дин начала подумывать о поисках дома для него.

Конечно, она знала, что у меня и так полный комплект, но все же не могла не сказать о том, каким прекрасным товарищем стал бы этот щенок для Девона. В его прошлом не было неприятностей, в его настоящем нет никаких эмоциональных проблем, у него мягкий уступчивый характер. Девону он стал бы именно товарищем: ни на его авторитет, ни на его доминирующее положение он никогда бы не покусился.