Собрание сочинений в пяти томах. 1. Парижачьи

— Сейчас. Я прощусь. Здравствуйте. До свидания. Прощайте. Вы передадите. А у моей няни зеленые слоны.

— Возьмите эту машину. Это машина Вашей жены. Она скажет. Да. Не сердитесь. Прощайте.

— Мы увидимся за завтраком в лесу. До скорой встречи.

Разстрига простился с дамами и сел в карету своей жены. Привычный запах и который он так любил, смешался с запахом пряным и дурным запахом лебяди — запахом скотного двора. Какие обстоятельства могли побудить его жену уступить свою коляску, которую она так ценила, лебяди, чтобы был нарушен вторжением этот тонкий и выношенный.

Он знал лебядь со стороны, которую он нисколько не осуждал, но которая была и казалась ему недопустимой поскольку это касалось его жены. Поэтому этот случай привел его в замешательство и колебание. Он думал некоторое время не поехать ли ему на поиски жены, но решил, что поздно, что его ждут и что поэтому ему надо торопиться туда, потом на завтрак.

Между тем две подруги ехали к ресторану и говорили ликвидируя окончательно последствия озадаченности.

— Скажите правда ли что щеголь должен был заехать к Вам.

— Ко мне

— Ну да. Все говорят о том, что это Ваше увлечение, что он бросил швею, что он около Вас, она сама мне об этом сказала.

— Швея сказала Вам?

— Да да да. Я была обеспокоена. Вам не стыдно, Вам не жалко меня, Вы меня обманываете.

Умница давно была готова выслушать такие упреки от лебяди. Но чтобы в этом был замешан щеголь, это было для нее новостью. Между тем лебядь продолжала в том же духе.

— Я знаю я все знаю. Я тем более и так далее. Если Вы берете, вы сами знаете это лучше кого бы то ни было. Тогда вам остается взять серной кислоты и цинка налить все в колбу, мешать — реакция дает образование ZnSO₄ и H₂ выделяется свободно. Поднесите спичку зажженную (разумеется) и водород будет гореть, но смотрите. Необходимо терпение, пока колба не очистится от воздуха, иначе смесь воспламенится, внутри произойдет взрыв и все кончится очень плачевно.

— Но с чего Вы взяли. Зачем Вы все это говорите. К чему она отчего почему что как разве бы никого никогда и нет. Вы упрекаете меня в вещах неосновательных и несуществующих. Я никогда не думала Вам изменять и щеголь не должен был заехать сюда. Откуда взяли Вы эту сплетню.

— Ну, не щеголь. А разстрига.

— Но Вы не знаете о моих отношениях с разстригой. Вот вот вот вот и поворот. Почему приходите Вы сюда со всеми этими предположениями и сплетнями. Чего Вы хотите, что, а, как. Почему отчего как? Разве достойно есть, что Вы путаете меня в Ваших неосновательных подозрениях, вселяя в меня излишнее беспокойство, почему Вы решили, что щеголь должен быть здесь, а когда его не оказалось, то присутствие разстриги заставляет Вас предполагать такое же и нападать на меня не за что — Вы знаете, что я Ваша наша папаша, что я думаю только о Вас, что только только и столько и к чему Вы все это сказали.

Да я не могу успокоиться, да я не могу остановиться и да. Конечно, Вы можете, но лебядь, это откуда пришел этот ветер разлучение мое с Вами. Не хочу нет нет да нет да нет, вовсе, как будто. Все эти Ваши выдумки ничего не говорят мне потому что они ни к чему и ни как, не перебивайте не противоречьте слушайте внимайте воспринимайте обмозгуйте выучите наизусть и читайте потом не торопясь. Не может быть не может, а если может то и то не поможет. Эти горести — это все только кажется, только бред, берет набекрень и в руке палитра и кисть превосходного живописца. Но я не хочу нарисованной Вами картины, не верю Вашей картине нет нет неправда правда не та уже Вы не скажете лебядь скажите что не верите, что ничего ничего никогда ни за что.

Лебядь молчала. Ей казалось, что ее атака начатая несколько минут назад, обернулась против нее самое и кончилась ничем. Она смутно сознавала, что это начатое ею дело теперь ушло от нее самое и она вынуждена катиться по руслу обстоятельств, которых еще не было несколько минут назад. Но просто ни употребления она не сознавала, что едва ли она даже играла роль повода во всех этих событиях. Но сгладить последствия, по возможности, она пыталась. Поэтому она слушала молча. Умница успокаивалась, волновалась, будораживалась и так далее. Лебядь решилась говорить.

— Я не знаю никак и ничего. Я сказала то, что мне сказали. Я Вам сказала кто. Да сказала. Во всяком случае это не имеет никакого значения. Ну да очень просто. Прошу Вас не придавайте этому никакого значения. В конце концов представьте себе, что я Вас спровоцировала, что я сказала все так себе и эти вещи ничего не значат. Я пошутила и вы забудьте шутку.

— Но у Вас была коляска швеи? Почему, почему именно ее коляска. Почему Вы приехали именно в ней, от нее, и с этими дурными новостями. Вы правы, может быть, упрекая меня, но Вы-то Вы, как упрекнуть мне Вас.

Лебядь — Вы меня подозреваете в чем то со швеей. Но это немыслимо. Это невозможно. Вы знаете, что швея и как далека от меня на расстояние. Нет. Что Вы.

Теперь умница атаковала.

Я тоже ничего не знаю. И мы плывем в полном неведении о будущем. Но Ваш приезд сюда Ваше желанье застать меня врасплох, неожиданное желанье, которого никто из нас никогда не обнаруживал не появилось ли оно у Вас для того, чтобы сбить с толку меня. Да конечно, не хотите ли Вы приобрести свободу действий вот только и ничего. Не хотите ли Вы обеспечить себе и закрыть путь. Эта история, швея, это все подозрительно.

Но лебядь решила крепиться, чтобы вся деревня не была смыта наводнением.

— Я вам не верю не верю себе и вообще. Можете поступать как хотите. Я бы могла сказать, что Вы пользуетесь случаем атаковать меня только потому, что моя атака не удалась, чтобы выиграть положение. Но мы играем таким образом в лаун-теннис. Я же нерасположена сейчас к этому. Поэтому дадим друг другу свободу действий и я думаю что за завтраком мы все разберем.

— Я сойду здесь, — сказала умница, когда они подъехали к лесу. Нет не подвозите. Поезжайте к ресторану. Я буду через несколько минут. Она захлопнула дверцу. Лебядь удивилась, но ничего не сказала. Умница подождала, вошла в боковую улицу и пройдя несколько шагов, побежав скорее, вошла в ворота одного из манежей.

12.07

Он опоздал на пустяки и все из за разговора со щеголем, который был настолько нелепым. Но лицедей был доволен, что нарыв был вскрыт. Пересекши ряд улиц, он остановился у одной из контор, блестящей и показной, и быстро вошел в комнаты наверху. Ряд их. Знакомых. И комната, где его ждали.

Ему навстречу поднялся человек огромного роста одетый в кожух и сапоги, протягивая ему две огромные руки, в которых долго укладывал и заворачивался лицедей, чтобы было потеплее и поуютнее и одеяло не сползало. Владелец завода гонщик силач кожух этот был замечателен для своего города года и огорода, в котором наше время растило такие овощи.

Лицедей почти с восторгом глядел на этого исполина, который вот поднял его на руки и отнес его в угол комнаты, бросив в широкое и такое глубокое кресло, где лицедей в нем утонул. Кожух засмеялся. Взял стул и сел напротив. Нельзя определить откуда у этого человека хватало времени и сил на все, что он делал. Но все что он делал он делать успевал и позволял себе только одну вольность — не переодеваться днем. Поэтому прямо со своих заводов приезжал он в вылощенный свой магазин, принося запах копоти и ругань, оставляя у подъезда свою запыленную сильную машину. Он ни о чем не мог говорить или думать — так ему казалось, кроме его машин, но не потому, что он был хорошим коммерсантом — говорят он был плохим — а потому, что он ни о чем не мог говорить, кроме его дела, он жил этим делом и вместо крови по нему взапуски бегало горючее масло. Но он следил за собой, занимался атлетикой и бегал плавал и был идеальным героем своего времени. Он был идеальным идеалом.

Когда к нему приходили, он звал прежде всего ехать на завод. Там на аэродроме, специально устроенном, он сажал гостя в машину и носился в поисках несчастья и дожидаясь когда же машина перевернется и убьет его спутника. Потом он волок гостя по мастерским выволакивал в копоти и хоботе и отправлял восвояси. Его организм сокращался в такт с его двигателями и был кожух убежден, что когда перестанет выполнять функциональную работу его сердце — смесь не будет больше воспламеняться в моторах. Его секретари покидали его, измученные множеством работы. Он директорам давал распоряжения и днем и ночью заваливал работами, закапывал живым в землю четвертовал топил душил уничтожал топтал своими сапожищами падавших и взбирался опять на груду грязного белья.

Был он женат, да. Но это не имело ни какого значения ни для него ни для его жены. Она проводила все время вдали от него, не встречаясь с ним днями, вела образ какой хотела и весьма дурной репутацией и искала иногда этого зверя, чтобы разнообразить свой стол. Он обращался с ней жестоко, видел в ней мясо и пробовал тут ремесло мясника, которое вообще не мог изучить по недостатку времени. Впрочем, его подчас влекло к ней и может быть привычка вынуждала его функциональный организм давать перебои при мысли о ней. Но это были перебои и как старый “констриктор боа”[9] из провинциального цирка, он относился к перебоям внимательно и старался прочистить как можно скорее карбюратор, что ему и удавалось. Его жена была та, что так подходила и не могла не быть обозвана лебядью.

Но общество женщин было мало привычно для него и он становился с ними нагл из трусости и никогда не мог понять как следует как надо обращаться с этими двигателями. Привычка проводить все время в обществе мужчин и своеобразная внимательность, склонность рассматривать сделали его платоном. Уже он смотрел на молодчиков взглядами которые. С мужчинами он знал как себя держать, он не терялся не боялся знал их прирожденную ограниченность и неспособность к диалектике или способность к недиалектике и мужской мозг ему был также понятен как и Канту. Он умел обращаться и с ним и с ним и потому предпочитал мужское общество. Его друзья были ему преданы и все извиняли за его грубость и простоту превращений.

Лицедей никогда не давал понять ни ему ни кому другому никак чего. Но жест кожуха обращавшегося с ним как с мячом, поставил его на одну минуту на его место и он забыл... исчезло из памяти обо всех этих историях о разоблачениях намеках щеголя и то, что его положение тут и присутствие так сложно, так как приходится и ждать разстригу и бороться против щеголя, не зная ничего ни о щеголе, ни о разстриге. Ощущения от рук кожуха были сильнее чем все мысли и он резонер нравоучитель диалектик он светский болтун и прожженный чревовещатель на минуту сдался и уступил непосредственному осязанию лап инженера и изобретателя, поднявших его на воздух и бросивших в кресло.

Но непроизвольное движение в сторону защиты заставляло его быть всегда настороже. Если бы он отдался охватившему его волнению — несомненно он вышел бы сухим из воды. Но возраст, практика в течение стольких лет делали его совершенно отравленным. И он уже действовал по инерции не сознавая, что действует по инерции и что ему не дано преобразиться перестроить жизнь переделать себя. Он отдался самому себе вместо того, чтобы отдаться кожуху, хотя возможно вина лежала и на кожухе, а не только на нем и даже кожух был повинен в своем резком движении, в которое он не смог вложить не сумел той деятельности навязчивости, которая отгородила бы лицедея от тех вопросов, которые могли бы только прогнаны на минуту и по желанию ньютона возвращались назад озимь, а не яровая.

Заподозрить кожуха было первым делом, после того как лицедей оказался в кресле. И теперь он отыгрывался с опозданием проиграв партию и потеряв в самом начале пару пешек щеголю. Движенье кожуха — говорит ли оно о чувствах к нему самому или это только уловка, чтобы скрыть чувства к щеголю, о которых он мог знать и о чувствах, которые к лицедею он также мог узнать.

Этот вопрос должен быть решен и решен как можно скорее, пока не приехал разстрига. А что если разстрига был здесь? Его жена тоже запутана в эту историю? Каково ее положение? Если бы они все уже сидели за столом в лесу, все было бы так просто, а теперь? И к удивлению кожуха, который уже перестал смеяться и смотрел на лицедея пораженный, лицедей положив руки на ручки кресла, сидел молча и выражение лица только что у него бывшее сменилось не то вопросительным, не то равнодушным.

Кожух хотел спросить. Но его взгляд упал на руку лицедея, которая порывистым движением достала из кармана портсигар. Тогда кожух, придя в бешенство, взял из рук лицедея портсигар, спрятал его обратно ему в карман, достал свой и предложил. Они закурили. Молчали. Молчание свалилось на кожуха и раздавило его. Лицедей стал как бы женщиной. И кожух не мог ничего вымолвить.

Но объяснение, которое он дал этому молчанию, ничуть не соответствовало тому, как он это внезапное молчание ощущал. Поэтому он решил успокоиться и закачавшись на своем стуле потянулся в ожидании и дыму не спуская глаз с лицедея от которого он ждал удара и хотел на этот раз вовремя предупредить движение руки лицедея.

Но тут лицедей, чувствовавший себя обессиленным и уничтоженным подвластным гиганту минуту назад, чувствовал себя на своем месте и считал свое положение вновь выигранным. Поэтому он нисколько не торопился, видя что зверь был укрощен и теперь только остается это укрощение за собой закрепить. Поэтому курил он медленно, откинув голову и не глядя на кожуха, так как он знал, что кожух следит за ним и не давая ему возможности взглянуть в его глаза, в которых зверь может обнаружить еще не успокоившееся движение, которое ему покажется опасным и тогда ничем уже укротителю не удастся предупредить этот прыжок, который может оказаться для него роковым.

— Милый друг, сказал он небрежно докурив папиросу, дайте мне пепельницу.

Кожух встал принес пепельницу. Сражение было выиграно. Нужно было пользоваться плодами этого выигрыша.

— Милый друг Вы не забыли вероятно цель моего сегодняшнего посещения.

— Вы говорите о препарате

— Допустим о препарате. Я весь внимание и цель.

— Его должны доставить с минуты на минуту. Ваша жена сообщила мне утром, что изготовлен он будет только к полудню и что она его пришлет на несколько минут позже полдня. Но Вы не откажетесь подождать у нас немного времени еще остается до завтрака

— Да я знаю. Охотно. Подождем разстригу и поедем вместе в лес.

Лицедей не пропустил мимо это замечание.

— Вы знаете что препарат привезет разстрига. Но мне казалось, что Вы никогда не интересовались делами В[ашей жены].

[В рукописи не хватает трех страниц]

Лицедей решил попробовать почву.

— Ваши указания меня вполне удовлетворяют. Конечно, если состав готов только сейчас, то его только сейчас моя жена и может Вам прислать. Но я думал, что он был готов еще вчера и тогда она Вам могла передать еще вчера через Вашу жену

— Через лебядь

— Ну да, ведь вчера же она провела время с Вашей женой. Как она проводит последнее время каждый вечер.

Кожух не разобрался в этой инсинуации как следует, он только почувствовал что лицедей нанес ему решительный удар. Но из инстинкта самосохранения, падая, он бросил ответный и не опоздал.

— Вы кажется ошибаетесь. Моя жена мне ничего не говорила об этом, а вашу видели вчера в обществе купчихи.

Каждому позволено зализывать его раны. Соперники решили объявить перемирие и замолчали.

Кожух сам не заметил фразы, которую он бросил — так инстинктивно и может быть машинально он ее бросил. Он ничего не знал о вчерашнем дне своей жены, она ему ничего не сказала утром, кроме того, что она видела купчиху и он ни о чем ее не расспрашивал. Но когда он говорил ей об умнице, она молчала. Первый раз в своей жизни он только что убедился в том, что молчание может быть содержательным. Таким же содержательным считал он и вчерашнее молчание жены.

Считал теперь.

Фраза, брошенная лицедею, была воплем надежды. Но как только он надежду выразил всякая надежда пропала. Ну конечно лицедей не ошибается — свидетельство врага уже представлялось ему совершенно достоверным и ему он верил так же как и не доверял. Конечно жена его видела купчиху мельком. Но противоречия умницы в сроке изготовления состава и его присылки — все это скрывало очевидно тот же факт и понадобился разстрига, чтобы все это сокрыть. Пускай приедет, отлично, мы посмотрим. И чего хочет тут муж лицедей с его странным двусмысленным поведением при появлении. Какие поручения пришел он сюда исполнять данные ему его женой? Заговор? Против него целая цепь? Друзья стали врагами. Кожух встал и зашагал, увидев, как вся обстановка вокруг изменилась.

Лицедей разглядывал своего противника. И тот, и уверения его казались ему непреложными. Но встречи его жены с лебядью ему казались в порядке вещей и даже встречи его жены с купчихой казались бы ему в порядке вещей, но слова кожуха были необычны и та необычная сила, которая шла за ним и была в них заключена, переворачивала все всячески и наизнанку знания. Он знал купчиху и какие бы то либо отношения умницы с ней, по его мнению, должны были принять оборот совсем недопустимый и неприятный. И по мере того как молчание длилось, удар слов кожуха в него разрастался разгорался превращался воспламенялся становился трескался рассыпался чернел и коптел. Он забыл опять, как тогда, когда минуту назад кожух поднял на руки щеголя и свои чувства к кожуху, которые обуревали его когда приехал он сюда. И только жалость к самому себе к тому, что запутан он несмотря на его желания в чепухе, тогда как не так хотел он проводить время здесь щемила теребила и дергала.

Этот грохот слов наполнял его и разрастался неприимо. Лицедей был настолько оглушен, что начал терять все свое самообладание и уверенность за руководство дальнейшим. Нельзя было терять ни секунды. Все на места. О помо́щи по́мочи пол но́чи памяти́.

— Оставьте это сражение, кожух. Мы с Вами тратим время на диалектику совершенно ненужную. Предоставьте обстоятельствам идти самим, не вмешиваясь в их дела со словами, так слова приводят дела в отчаяние — это общая история.

Но лицедею уже изменило даже чувство обстановки. Со словами благоразумия он обращался к человеку, который давно стал глухим от бешенства. Кожух снова смеялся.

— Я очень вам признателен за разоблачения, которые вы мне принесли. Но мне думается, что вы придаете освещение всему недостаточно такое какое нужно было бы придать. Однако от Вас лицедей я не ожидал такого выпада я думал встретить друга, а встретил врага. Скажите просто, так эта игра меня начинает сердить, хотя бы потому, что она ускользает от меня в чем дело и чем все это вызвано.

Тогда лицедей встал и подойдя к кожуху, положил ему на плечо обе руки.

— Я всетаки думаю, что за всем, о чем мы говорили с Вами открывается правда и эту правду мы с Вами будем одинаково беречь. Подождем немного, через несколько минут все станет ясней пока, наконец, окончательно не распогодится.

Лицедей лежал в кресле, в которое должен был бросить его с выражением досады проигравшегося игрока. Кожух, глупый и неповоротливый, еще раз показал, что он умеет обращаться с мужчинами.

Но кожух не мог использовать своей победы. Как только молчание наступило, опять ему вернулись мысли о лебяди, об умнице, о щеголе, которого он хотел было видеть, о лицедее, которого он увидел не таким как, а увидев не знал увидел или нет — и заволокли предыдущий миг.

Лицедей же еще скорее забыл проигранную ставку и готов был продолжать. Но мысль о купчихе и его жене и о разстриге так же подошла к нему, как и свои мысли к кожуху. Через минуту он поднялся достал папиросу и подошел к кожуху. Тот сперва не заметил его движения, потом выпрямился и поднял голову. И достаточно было ему взглянуть на лицедея, как он понял, что все было было и будет и или нет но, что им приходится брататься, так как перед ним стоял товарищ по несчастью. В дверь постучали. Вошел разстрига.

12.13

Купчиха боится опоздать на собрание друзей. Она только что вернулась в свою конюшню после затянувшейся прогулки, чтобы переодеться и поехать обратно. Она стоит посередине двора величественная в амазонке, придерживая юбку все как полагается по трафарету.

Со спины умница сразу узнала ее, входя во двор. Она так опасалась не застать жену щеголя или ждать ее, что было слишком томительно.

Купчиха была личностью небезызвестной и достопочтенной. Всевозможные несмотря уступали всяким но, разумеется при описании этой восьмой нашей героини. Но какие бы описания не делались и как она была, одним словом купчиха да и только. Могли бы описать ряд деталей и дефектов и замечательных разнообразий прошенных и непрошенных от полнокудрых до полнолунных и всетаки за всем открылась бы купчиха и только. Ее ладонь, мякоть ее ладони сжимала хлыст, этот хлыст знала умница тоже верила в хлыст и без хлыста.

Даже когда непрекословишь непрекословь. При всем желании не желала она и не думала, а поступала и выступала. Выпячивалась. Говорила грубо и жестоко и напролом. Ее желания так вот. Без удержу. Возьмет и возьмет и пойдет и тараторит и пляшет и притоптывает сверху донизу.

Ничто ей не было препятствием потому что мудрые желания ее не подымались выше достижимого и достижимое было всегда желанным. Умницей она распоряжалась как хотела хотя та не хотела но боялась но береглась. Носила и рассыпала поступь удушье грубость отъявленность. Верхом скакала целыми днями по дорогам и полям и пропадала целыми днями из дому. Щеголя держала в мужьях, выдавала ему содержание и ни разу не подумала заметить, что было в этом человеке такого, за что его можно было оценить и за что его можно было любить.

Он знал о ее пороках, она о его и они презирали друг друга. Но зависимое положение щеголя делало его весельчаком и всегда в выигрыше, тогда как она тяготилась но соглашалась выносила и терпела. Но то, что она купила его за щегольство, а не за манеры и титул было блестяще для ее баловства. В городе у нее было несколько домов, которые она меняла по сезонам. На юге и на севере в четырех концах света у нее были виллы и дачи, в которых она жила редко, так как глубоко презирала светский обиход и распорядок и самодурствовала и гордилась своим купечеством.

Но она не любила и людей вообще и недолюбливала гостей, всегда немногочисленных. А лошади были ее единственной страстью и не потому чтобы она хотела это делать из благородства. Она была просто без ума от лошадей, но не любила скачек. Охота верхом была ее любимым занятием. И так она проводила дни, одна в толпе конюхов и ловчих, пыльная сильная строгая ни для кого не доступная и замкнутая.

Восьмерка друзей, в которую она входила и которую мы описываем, исчерпывала тот круг, в котором она вращалась охотнее всего и который ближе всего знала. Кожух больше всего внушал ей доверие своей мощью и силой, лицедея она любила за резонерство, разстригу за образованность. Что касается до женщин, то она брала их также по очереди как мужчин и так проделывала круг, который кругом и оставался. Последнее время неизвестные движения обратили ее к умнице, которую она стала посещать даже в часы ее работ, видя в ней старшую подругу и пытаясь даже заинтересоваться тем, что эта женщина делала. Но умница, возбужденная и спутавшаяся, стеснялась себя как ученой, желая быть только женщиной и платила купчихе чувствами, которых та в общем не заслуживала. Эта дружба текла спокойно и однообразно безо всяких диалектических уклонений которые купчиха допускала только в чужом обиходе.

— Что с Вами

— Мне надо вас видеть

— Что случилось

— Ничего возможно, не случилось, но может случиться.

— Почему, говорите. Не стойте здесь. Пойдем наверх.

Подымаясь вслед умница задыхается.

— Я жертва интриги. Я не хочу, чтобы вы верили.

— Ничего не знаю, и о чем идет речь? Объяснитесь, успокойтесь, сядьте. Дайте зонт. Вот так, так удобней.

— Речь обо мне. Меня собираются оклеветать, очернить, не полагайтесь

— Что мне до Ваших личных дел? Почему Вы опасаетесь, что нас могут коснуться разговоры про вас. Если бы я что и узнала, это ничего не изменит, так как то, что я о Вас знаю, не могут изменить никакие Ваши поступки.

— Вы меня трогаете.

Умница взяла купчиху за руку, с опаской и недоверчиво. Я вам верю. Но опасаюсь. Мне боязно.

— Напрасно, милочка. Вижу, некие события Вас взволновали, расстроили и, вероятно, сложные, раз я не видывала, не видела Вас такой. Вы могли бы мне рассказать в чем дело, может я и помогла бы, так говорят, распутать узел завязанный царем Гордеем и называющийся гордиевым узлом.

Умница колеблется. Считает крайне для себя опасной сплетню пущенную лебядью. Убеждена, что купчиха не простит историй с ее мужем и хотя убеждение было без оснований, возникло из разговора с лебядью было оно уж убеждением предупреждением предубеждением против этой сплетни или подобной. Ошеломленная тем, что слова рождают события даже и без опыления, хотя их и можно признать за цветы, если руководиться изречением о цветах красноречия, умница решает поменьше пользоваться опасным материалом, доселе помогавшим связывать формулы. Почему они боятся говорить, хотя лебядь приревновав могла донести купчихе и сама.

— Вы не желаете высказаться, — зарычала купчиха. Не надо. Лучше. Чего Вы будете меня посвящать в сплетни, если бы даже они касались не вас и не меня, а нас вместе, допустим, хотя бы ко двору. Предпочитаю чтобы вы вовсе забыли сплетню и этот разговор. Дайте мне переодеться и мы поедем вместе покататься в лес.

Слова и тон купчихи были такие как их умница хотела. Почему было, что опасность сошла. Но стоило порешить, противоречия хлынули, маленькие вприпрыжку через веревочку и пугают.

Умнице не хочется, чтобы купчиха уходила, покидала ее и несколько минут, которые та могла просидеть тут ей представились дорогими, отчего умница умилительно протягивает купчихе руки, встает приближается.

— Посидите недолго, не оставляйте меня, мне грустно. Садится рядом с ней, сбрасывает голову на купчихино плечо. Та улыбнулась добро, прямо, не опасаясь двусмысленностей, повернулась, гладила волосы.

— Устали, утомились и переутомились от Ваших работ. Надо покинуть город, успокоиться. Отдохнуть. Обращаете внимание на вещи, внимания не заслуживающие. Слова, они ведь ничего не значат.