Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, не будет. Я собираюсь — сообщить о его гибели в связи с непредвиденными обстоятельствами и трудными условиями космического полета. — Он выразительно подмигнул Бурману. — Мы находимся сейчас в свободном полете. — С этими словами он протянул руку за блокнотом с бланками радиограмм и написал, не замечая ликующего выражения на лице Бурмана:
Бурман выбежал из капитанской рубки и немедленно радировал послание капитана Земле. На следующее утро, когда он снова вбежал в рубку, он выглядел озабоченным и встревоженным.
— Циркулярная радиограмма, сэр, — объявил он, тяжело дыша, и всунул послание в протянутую руку капитана.
— Случилось что-то серьезное, — заметил Макнаут, ничуть не обеспокоенный. Он лениво встал и двинулся в штурманскую рубку. Там он посмотрел на карты, набрал номер на внутреннем телефоне и, когда Пайк на другом конце провода поднял трубку, распорядился: — Принят сигнал тревоги. Всем кораблям дан приказ приземлиться. Нам придется повернуть к космопорту Закстедпорт, примерно в трех летных днях отсюда. Немедленно изменить курс. Семнадцать градусов на правый борт, наклонение десять. — Он бросил трубку и проворчал: — Мне никогда не нравился Закстедпорт. Вонючая медвежья дыра. Пропал наш месячный отпуск. Представляю, какое настроение будет у команды. Впрочем, я не могу их винить в этом.
— Как вы думаете, что случилось, сэр? — спросил Бурман. Он выглядел каким-то неспокойным и удрученным.
— Это одному богу известно. Последний раз циркулярная радиограмма была послана семь лет тому назад, когда Старайдер взорвался на полпути между Землей и Марсом. Штаб приказал всем кораблям оставаться на Земле, пока они расследовали причины катастрофы. — Он потер подбородок, подумал немного и продолжал: — А перед этим была разослана циркулярная радиограмма, когда вся команда к. к. «Блоуган» сошла с ума. Что бы это ни было, это серьезно. Рано или поздно нам сообщат об этом. Мы узнаем о причине еще до того, как достигнем Закстеда.
Действительно, им сообщили. Уже через шесть часов Бурман ворвался в капитанскую рубку с лицом, искаженным от ужаса.
— Что теперь произошло? — потребовал Макнаут, сердито глядя на радиоофицера.
— Этот офес, — едва выговорил Бурман. Его руки конвульсивно дергались, как будто он сметал невидимых пауков.
— Ну и что?
— Это была опечатка. В инвентарном списке должно было быть написано «оф. пес».
Командир смотрел на Бурмана непонимающим взглядом.
— Оф. пес? — переспросил он, произнося слово, как ругательство.
— Смотрите сами. — С этими словами Бурман бросил радиограмму на стол и стремительно выскочил из рубки, забыв закрыть дверь.
Макнаут недовольно хмыкнул и взглянул на радиограмму.
Закрывшись в своей каюте, Макнаут начал грызть ногти. Время от времени он, скосив глаза, проверял, сколько осталось, и продолжал грызть.
Валентин Иванов-Леонов
ИСПЫТАНИЕ
Африканец лет тридцати пяти быстро шагал в шумной разноплеменной толпе. Англичане и буры, арабы и китайцы, индейцы и греки — все спешили куда-то, говорили громко. В Иоганнесбурге всегда все спешат, все чем-то озабочены. Генри Мкизе старался не привлекать к себе внимания. Причины для этого были: его искала полиция. Широко поставленные глаза Мкизе выискивали шпиков в толпе. За последнее время он научился распознавать их почти безошибочно.
Вечернее солнце глядело в щель между небоскребами. Красное пламя полыхало в окнах домов, металось по стеклам мчащихся автомобилей. С песчаных отвалов золотых рудников ветер тянул над городом кисейную занавесь пыли.
На углу Плейн-стрит двое буров с белыми повязками на рукавах подошли к Генри Мкизе.
— Стой! — приказал поджарый, с втянутыми щеками. В голосе его лязгнула сталь. — Пропуск!
Мкизе смотрел на добровольцев с равнодушным, непроницаемым видом. Лишь слегка вздрагивали ноздри его прямого носа с небольшой горбинкой. Неторопливым движением вынул он документы. Предъявил. Рассеянно посмотрел в сторону. Но острое ощущение опасности захлестывало Мкизе. Вот она, смерть, в образе абелунгу — белых людей — с неприязненными лицами и винтовками за плечами. По улице проехал грузовик с полицейскими. У оружейного магазина вытянулась очередь европейцев. После расстрела демонстрации африканцев в Шарлэ ожидали восстания.
Бур читал документы, переводя взгляд с бумаг на человека. Потом, щуря глаза, холодно осмотрел крепкую высокую фигуру Генри, сплюнул сквозь зубы ему под ноги.
— Из какой локации?[1]
— Морока.
— Почему нет пометки о разрешении посещать центр города?
— Есть. На девятой странице.
— Ты как разговариваешь?
— Я отвечаю на ваши вопросы, — низкий голос Мкизе звучал спокойно.
Бур вернул документы.
— Проваливай!
В подземном переходе вокзала среди людей с узлами на головах и чемоданами в руках Мкизе заметил невысокого тонкого в кости Тома Аплани, прислонившегося к стене. Длинные, спускающиеся на воротник волосы делали его приметным в толпе. Аплани курил и, казалось, скучал. Дерзкий взгляд его встретился с взглядом Генри, спокойным и веселым. Пошли рядом в потоке людей.
— Джим Твала еще не пришел, — говорил Аплани, не глядя на Генри. — Что с ним, не знаю.
Втроем они должны были ехать на совещание подпольного Африканского общества свободы.[2] Джим Теала тайно перешел границу и привез кучу важных новостей. Совещание будет интересным.
Вокзал кишел полицейскими. В случае тревоги отсюда не выбраться. С тех пор как Мкизе стал командиром вооруженной группы «Умконто ве Сизве» — «Копья Народа», — отдел безопасности неотступно идет по его следу. Генри подумал, что не следовало бы Джиму Твале рисковать и ехать сегодня с ним и Аплани. Но исполком Африканского общества решил, что именно Мкизе должен доставить Твалу — представителя эмигрантского бюро общества — на эту встречу.
Толпа, ожидавшая электропоезд, росла. Твала не появлялся. Генри и Аплани напрасно искали его среди пассажиров.
Подошел поезд. Люди ринулись к вагонам, тесня друг друга. Платформа опустела. Осталось лишь четверо европейцев. В одном из них Генри сразу узнал агента секретной полиции. Вот оно, начинается!
Четверо направились к ним.
— Пошли! — бросил на ходу Генри.
— Смотри! — Аплани глазами указал на другой конец платформы.
Оттуда приближались еще двое. Попались! Капкан захлопнулся.
Поезд тронулся, набирая скорость. Некуда бежать. Генри сунул руку в карман пиджака, где лежал пистолет, и в тот же момент кто-то подскочил сзади, стиснул локти. Мкизе яростно рванулся, упал на асфальт платформы вместе с противником. Уже лежа, успел заметить, как Аплани, стремительный и верткий, проскочил между агентами. Уходя от погони, он прыгнул на пролетавшую электричку, вцепился в поручни. Рывок подбросил Аплани почти горизонтально. «Упадет!» Но Аплани уже встал на узкую ступеньку тамбура, торжествующе обернулся, помахал рукой.
Генри подняли. Щелкнули на запястьях кандалы. Подталкиваемый в спину, он зашагал между европейцами.
Квела-квела[3] уже ждала их на площади.
Генри тяжело дышал. Грудь распирала злоба. Так глупо попасться! Хорошо хоть, что на свидание не пришел Твала. Твала — нужный человек для освободительного движения. Лишь только Твала перешел границу, как полиция Фервурда уже знала о нем. Все это было делом рук Фолохоло — агента полиции, засланного в ряды Сопротивления. Даже из могилы шпион продолжал наносить удары. Вооруженная группа Мкизе укрывалась в локациях. И секретная служба, если она засекла группу, могла без особого труда выловить ее. Сидя между полицейскими, Генри с болью думал об Анне. Она осталась совсем одна. Их тайно рожденную дочь — мулатку (закон запрещает брак между белой и африканцем) пришлось отправить к его чернокожей матери в резервацию. Как Анна не хотела расставаться с дочерью! И теперь арестовали его. Они никогда не жили вместе — полиция не допустила бы этого. И все же Анна принесла ему счастье, счастье, о котором другие только мечтают. Генри вспомнил, как он увидел Анну в первый раз, на вечере у приятеля-европейца. Тогда он, Генри, был молодым и учился в Витватерсрэндском университете. Блондинка с темно-синими глазами. Соперник — властный и глуповатый Те Ваттер, распространявшийся о своем расовом превосходстве. В тот вечер Анна не обратила на Генри внимания. Она, правда, танцевала с ним, чтобы досадить назойливому Те Ваттеру. Генри отлично это понял. И все же он был благодарен судьбе за эту далекую, первую встречу…
…Мкизе ввели в камеру, и железная дверь закрылась за ним. На соломенных циновках сидели, чинили одежду десятка два заключенных. Ни одного белого. В Иоганнесбургской тюрьме строже, чем где-либо, соблюдают апартеид — разделение по расам.
Мкизе сел на циновку. Деревенский парень рассказывал вполголоса свою историю. За что его арестовали? Он только сказал что-то о млунгу — белом человеке. Старый высохший знахарь медленно кивал головой. Знахарь ошибся, дал не то лекарство белой пациентке, которая просила его вернуть мужа. И она умерла.
У интеллигентного вида африканца лицо было в кровоподтеках, крахмальный воротничок разорван. Он «устроил демонстрацию»: сел в автобус, предназначенный только для европейцев. Когда его выгоняли, он сопротивлялся.
Парень со шрамом во всю щеку, по виду цоци,[4] подсел к Генри.
— Мы видим тебя, зулус. — В хитрых глазах нескрываемое любопытство.
— И я вас вижу, — неохотно ответил Генри на традиционное приветствие.
— За что взяли, учитель? — Учитель в устах цоци означало «интеллигент».
Мкизе равнодушно посмотрел на парня, не ответил.
Часа через два вызвали на допрос. Камеры в длинном коридоре гудели голосами. Много народу сидит в отделе безопасности. На лестнице охранники взяли Генри за руки, чтобы не прыгнул как-нибудь ненароком в лестничный проем.
Просторная светлая комната, куда его ввели, была раньше кабинетом чиновника. Теперь она походила на сарай. На деревянных полках лежали клещи, хлысты, кандалы, бутылки. На полу стояло нечто похожее на собачью конуру. На паркете — бурые пятна. «Ну, держись, Генри Мкизе!»
За непокрытым столом сидел человек с холодными белесыми глазами — следователь отдела безопасности Оуде. В углу на стульях — два его помощника. Следователь окинул арестованного цепким взглядом, приказал подойти ближе.
Генри не отказывался от своего имени. Многие могли опознать его — одного из секретарей Африканского общества свободы и журналиста газеты «Ассагай».
— За что меня арестовали?
— Еще спрашивает! Заговор против законного правительства! Взрыв динамитного завода! Нападения на вооруженные патрули европейцев. Наш человек Фолохоло — дурачье вы! — все рассказал нам.
— Я здесь ни при чем.
— Нам твою ерунду некогда слушать. — Оуде не повышал голоса, не сердился. Он берег свои нервы. — Кто был с тобой сейчас на вокзале? Нечего удивляться. Он удрал на поезде. Выскользнул как намыленный.
— Цоци какой-то.
— С тобой был Джим Твала! Откуда он прибыл?
— Я не видел Твалу уже много лет.
Белесые глаза испытующе смотрели на бесстрастное лицо арестованного. Этот Мкизе ничего не расскажет по доброй воле. «Красные» держатся на допросах стойко.
— Это Твала? — с фотографии на Генри глядел африканец с большими залысинами на лбу, выдающейся вперед нижней губой и маленькой вьющейся бородкой. Лицо Твалы добродушно улыбалось.
— Нет.
— Врешь. Я допрашивал его однажды. Хорошо. Сколько террористов в твоей группе?
— Я не террорист. Я против террора. — В низком голосе Генри не было страха. — Я хочу только равных с европейцами прав.
— Хорошо, но сколько же террористов в твоей группе?
— У меня нет группы.
— Не хочешь отвечать? Ты отсюда не уйдешь, пока не расскажешь все о Джиме Твале и этих своих «Копьях Народа». Ты один из организаторов диверсионных групп.
Помощники повалили Мкизе на стол, приковали руки и ноги кандалами к ножкам стола. На мизинцы рук надели медные манжетки с проводами. Палач вставил штепсель в розетку. Генри дарило током. Болью свело мышцы. Дыхание остановилось. Чудовищная боль пронзила тело. Палач включал и выключал ток. Откуда-то издалека доносились негромкие спокойные вопросы следователя:
— Где скрывается Твала?
— Кто из лидеров Африканского общества командует группами «Копий Народа»?
Генри тяжело дышал, оскалив зубы.
— Не нравится тебе? А что ты сделал бы со мной, если, бы ты захватили власть? Где прячется Твала?
Назад Мкизе почти тащили. Он упал на циновку и остался неподвижным.
Вечером снова на допрос.
Несколько дней спустя привели Майкла Тома. Мрачноватый, худой, с длинными ногами и короткими руками, он выглядел физически слабым, даже немного болезненным. Генри никогда не встречая его раньше, но слышал о нем. Когда-то Майкл Тома был клерком в молочной фирме. Теперь, так же как и Генри, командовал одной из групп «Копьев Народа». Это Тома организовал побег заключенных из тюрьмы. Переодевшись подметальщиком, он средь бела дня во время обеда выкрал из полицейского участка папку со списком участников освободительного движения. Мкизе смотрел на него с интересом и удивлялся, что в хилом теле жил такой храбрый и неукротимый дух. Тома мрачно осмотрел камеру и лег на циновку в углу, отдельно от всех.
Вслед за Тома в камере появился Питер — боец из группы Мкизе. Питер был избит, угнетен, подавлен. Мкизе подозревал, что всех их собрали вместе, чтобы подслушивать разговоры.
На допрос вызывали каждый день.
Следователь Оуде был упорен. Особенно хотелось ему заставить говорить Мкизе. Но Мкизе, выдержанный, умный, хитрый, был крепок и осторожен.
К концу второго месяца лицо Мкизе от побоев превратилось в чудовищную маску. Сквозь щелочки проглядывали глаза. В волосах — колтун от спекшейся крови. Теперь ему не давали, отдыхать. В понедельник утром его поставили в круг, обведенный мелом. Это называется «делать статую». Следователи сменяли друг друга, а Мкизе все стоял и стоял на одном месте. Если он падал, его поднимали током. Путались мысли. На вторые сутки Мкизе совсем переселился в царство видений. То он, молодой и счастливый, стоял на вершине огромного песчаного отвала золотых рудников и вместе с Аплани смотрел на залитые солнцем небоскребы Иоганнесбурга, против власти которых они поклялись бороться. То попадал на ферму бородатого плантатора Фан Снимена, и отряд «Осеева брандваг»[5] со свастиками на рукавах гнался за ним по ночному вельду.
То, как в тумане, опять видел лицо следователя.
На третье утро, когда Оуде, выспавшийся, бодрый, пришел в кабинет, Мкизе не выдержал и заснул. Ни пинки, ни ток не могли уже поднять. Все спало в нем. Только сердце, неутомимый труженик, продолжало гнать тяжелую кровь во все уголки его крепкого тела…
В камере все подвергались пыткам. У Майкла Тома опухла от удара щека. Через лоб шла ссадина. Вся одежда была разорвана. С допросов он приходил всегда мрачный и озлобленный. Ни с кем не разговаривал. Только раз он перекинулся несколькими словами с Мкизе.
— Как выйду отсюда, — сказал он свирепо, — первым, кого я разыщу, будет этот следователь Оуде.
Питер, впечатлительный и мягкий, от пыток превратился в сплошной клубок нервов. При одном виде следователя, жестокого, как торговец рабами, его охватывала дрожь. В этот день Питера привели на допрос уже во второй раз.
— Ну, где прячется Джим Твала? — бесстрастно спросил Оуде,
Поделиться книгой: