Травой ничто не скрыто...

— Не могу: я очень занят, — сказал я, и мой раздраженный тон вполне соответствовал моим ощущениям. В конце концов я же не рядовой, а он не мой начальник.

— Это еще что?.. — начал было он. Потом замолчал. Видимо, до полковника Лунде тоже дошло, что я не его солдат.

— Извините, — сказал он. — Но это очень важно. Не будете ли вы так любезны приехать ко мне?

— А не могли бы вы приехать сюда, полковник Лунде?

— Нет… я… я хотел бы поговорить с вами наедине. Это очень важно, как я уже сказал. Мне… мне страшно.

На протяжении всего лишь одних суток вот уже второй член семейства Лунде говорит, что ему страшно.

А я, дурак эдакий, никогда не умел оставаться равнодушным к человеческому страху. Правда, не столько из сострадания, сколько из любопытства. Пожалуй, это не самый благородный мотив. Да и к тому же из-за этого моего любопытства я вечно попадал в переделки. И теперь, разумеется, меня ждало то же самое и, как всегда, ничего нельзя было предвидеть заранее.

Мне понадобилось всего лишь полчаса, чтобы доехать от школы Брискебю до мрачного дома полковника Лунде на Холменколлосене.

В центре города на мокрых улицах таял грязный снег. Но от Сместада я ехал по твердому белому насту.

Полковник Лунде сам отпер мне дверь. Он провел меня в библиотеку.

— Садитесь! — сказал он.

«Вольно». Я сел.

Он стоял и смотрел на меня. И я вдруг заметил, что этот сухой подтянутый вояка утратил прежнюю самоуверенность. Что ж, неудивительно.

В его библиотеке пахло пылью. Я люблю этот запах. В библиотеке должно пахнуть пылью. Это значит, что книгами пользуются: снимают с полок, а потом ставят на место.

— Ночью здесь была полиция. Полицейские забрали наши ботинки, — сказал он. — Моей жене и дочери пришлось дать показания. Мне самому тоже пришлось дать показания.

Было видно, что он возмущен.

— Таков порядок, полковник Лунде. Особенно в случаях, когда кто-то пытался совершить убийство.

— Совершить убийство?..

Он был растерян. Рота уже не выполняла его приказов с прежней военной четкостью. А тут еще рапорт, не предусмотренный уставом.

— Не хотите ли стаканчик портвейна, доцент Бакке?

— Нет, спасибо. Я по утрам не пью.

— Да, но ведь…

Вид у него становился все более растерянный. И все менее молодцеватый. Он сел.

— Доцент Бакке, вы заговорили об убийстве. Я не в силах этому поверить. Не могу себе представить, чтобы кто-то хотел убить Марту Лунде.

Марта. Я никогда не знал ее имени. Но оно ей очень подходит. Марта.

Он шагнул к буфету и достал оттуда графин с портвейном, Это был старинный хрустальный графин — такой же стоял в шкафу у моего деда. Поразительно, сколько раз за последние сутки мне довелось вспомнить бабушку и деда.

— Надеюсь, вы разрешите мне…

Он и в самом деле спрашивает у меня разрешения.

— Разумеется, — сказал я.

Он налил себе рюмку к отпил глоток. Маленький глоток, который он потом долго смаковал.

— Возможно, вы удивлены, что я попросил вас приехать, доцент Бакке?

— Нет, — сказал я. — Ведь это же я обнаружил фрёкен Лунде. Но вы сказали, что вам страшно. При обычных обстоятельствах я, признаться, не поверил бы, что вы способны испытывать страх, но сейчас я вижу, вы в самом деле испуганы.

— Это не то, что вы думаете, — сказал он.

Во мне шевельнулось любопытство. Я не знал, что на его взгляд, я должен был думать.

— Речь идет о моей дочери… — сказал он.

Это было так неожиданно, что я совершенно машинально сделал то, что делают все курильщики. Я потянулся за сигаретами. Они были у меня в кармане пиджака.

— Разрешите закурить?

— Пожалуйста.

Я зажег сигарету. Полковник пододвинул мне оловянную пепельницу с розочками вдоль краев.

— Моя дочь была очень привязана к своей тете… она ее очень любила…

— «Была», полковник Лунде? Неужели с юной фрёкен Лунде что-нибудь случилось этой ночью?

На какой-то миг он утерял нить разговора. Но тут же снова ее нашел:

— Нет. Я хотел сказать… моя дочь очень привязана к своей тете. Моя дочь, что называется, трудный ребенок. Она всей душой любила свою мать. И очень тяжело пережила ее смерть… это можно понять. Она… она очень не хотела, чтобы я вступил в брак с моей… с моей нынешней женой…

— Это ведь тоже можно понять, не правда ли, полковник Лунде?

— Да, конечно.

— Чего же вы боитесь?

Он отпил глоток из своего стакана. Затем посмотрел на меня. Он явно прикидывал, в какой мере он может положиться на своего новобранца.

— Виктория относилась к моей нынешней жене с такой неприязнью, что я отправил ее учиться в Англию. Она очень способная девочка. Но она не желала заниматься. Совсем не желала. Она сдала лишь экзамены за неполную среднюю школу, но это же так мало! Во всяком случае, в наши дни. Вот с какой просьбой я хочу к вам обратиться, доцент Бакке. Не согласились ли бы вы поселиться у нас и заниматься с Викторией, подготовить ее к экзамену на аттестат зрелости?

Аттестат зрелости? Что ж, аттестат — вещь полезная. И Виктории он не помешал бы. Совсем напротив. И все же я отчетливо понимал: если даже полковник Лунде и не лгал мне в глаза, то пока еще он пребывал на весьма дальних подступах к истине. К истинной причине, побудившей его сделать мне подобное предложение.

— Я не берусь за работу такого рода, — сказал я, — Да и к тому же держать у себя в доме доцента в качестве гувернантки обошлось бы вам слишком дорого.

Я намеренно вел себя как барышник.

Не нравился мне этот полковник Лунде. Правда, я жалел его, как жалел бы любого другого человека, попавшего в беду.

— Я буду платить столько, сколько вы скажете. Я согласен платить вам большие деньги.

— Что значит «большие»? — спросил я. Должен признаться, что мне все же было немного стыдно.

— Пятьсот крон в месяц, — сказал он. — Плюс довольствие и жилье. Да. Потому что очень важно, чтобы вы жили здесь.

Пятьсот крон. Тут я вдруг впервые по-настоящему пожалел полковника Лунде. До такой степени он был несносен и невыносимо старомоден — истинный представитель уходящего поколения.

— Я буду с вами откровенен, доцент Бакке…

Я понял, что меня с места в карьер произвели в сержанты.

— Вы ведь были замешаны в истории с убийством, не так ли?

Меня снова охватило раздражение — как накануне, когда Люси задала мне тот же самый вопрос. Я ничего не ответил.

— Я буду с вами совершенно откровенен, доцент Бакке. И надеюсь, то, что я скажу, останется между нами. Я больше не хочу иметь дело с полицией. То, что вы будете готовить Викторию к экзаменам и для этого поселитесь здесь, это… это официальная версия. Истинная же причина, по которой я прошу вас жить у меня, такова: я хочу, чтобы вы присматривали за моей дочерью. Виктория тревожит меня.

Навряд ли полковник Лунде разбирался в людях.

Однако он весьма искусно соблазнил меня приманкой, против которой я не мог устоять. Приманкой, которая возбудила мое проклятое любопытство, Мне следовало бы родиться во времена рыцарства, тогда я с утра до вечера разъезжал бы на белом коне, охраняя девиц от разных неведомых опасностей.

Но тут было не только любопытство. Ведь я собственными глазами минувшим вечером видел маленькую фрёкен Лунде и знал, что с ней пытались сделать. И мне нравилась Виктория с ее темной челкой над умным худеньким личиком — тоненькая, дурно одетая и невзлюбившая свою мачеху Виктория. Девушка, которой можно было приказать сделать книксен и идти мыть посуду.

Была еще одна причина — более веская, чем мое врожденное любопытство. Дело в том, что я вдруг поверил в искренность полковника Лунде, И мне было не по себе от мысли, что Виктории угрожает опасность.

Даже очень не по себе.

— Я принимаю ваше предложение, — сказал я — Мне полагается в школе полугодовой отпуск. Но сначала мне надо уладить кое-какие дела. После этого я могу приступить к своим обязанностям, Когда мне явиться?

Темные глаза на сухом смуглом лице были устремлены прямо на меня. Я пытался прочесть, что в них было написано. И я не мог прочесть ничего, кроме облегчения.

— Приходите сегодня вечером, доцент Бакке.

Меня произвели в адъютанты.

Было не больше десяти часов утра.

Я сидел у себя в комнате. Передо мной на письменном столе лежала телефонная книга.

Я должен был найти каменотеса. Того самого каменотеса, который высек надпись на надгробии Виктории Лунде.

Телефонная книга была раскрыта на списке учреждений и фирм, и я изучал графу «Каменоломни, каменотесы—шлифовка и экспорт камня». В подзаголовке указывалось: «Смотри также: Надгробные памятники». Я был уверен, что я на правильном пути. Люси сказала: звонил каменотес. А раз так, его фамилия должна значиться в этом списке.

Я был в цейтноте. Ведь я отлично знал, что предпримет уголовная полиция города Осло. Она предпримет в точности то же самое: начнет искать каменотеса. Но уголовная полиция будет действовать дотошно, педантично, а я — нет.

Я не знал, скольких людей Карл-Юрген Халл отрядил для этой работы, я мог только предполагать. Два человека — быть может, три. Я надеялся, что не больше двух. Тогда они поделят соответствующую графу в телефонной книге на две части — точно посередине, — и каждый станет прочесывать свой список.

Я отнюдь не ставил под сомнение работу уголовной полиции города Осло. Просто мне ужасно хотелось первым достичь цели. И я знал: если я первым найду таинственного каменотеса, то я добьюсь от него большего, чем полиция. Едва ли у этого каменотеса совесть вполне чиста, и если к нему явится человек, который начнет размахивать перед его носом полицейским удостоверением, это вряд ли поможет делу. Ясно, что я буду в выигрыше, если только мне удастся найти каменотеса достаточно быстро.

Я решил действовать по методу исключения и вооружился шариковой ручкой. Сначала я вычеркнул из списка все крупные фирмы. Человек, которого я искал, вряд ли работал в крупной фирме. Я вычеркнул «Акционерное общество по добыче мрамора и сланца». За ним — «Ателье каменных изваяний при Норвежском союзе скульпторов». Несчастные телефонистки! Подумать только: им сотни раз приходится произносить все это скороговоркой!..

В полиции любят систему: первый сотрудник начнет с первой буквы алфавита. Точнее, с фирмы «Акварситт», Акерсгатен, 20. А второй, очевидно, с «Обелисков и Монументов» в Грефсене.

Я выискал три фамилии с адресами, которые показались мне подходящими. Точнее говоря, отвечающими моим собственным предположениям. Взяв еще одну шариковую ручку, я красной чертой подчеркнул все три фамилии. Затем, прихватив с собой телефонную книгу, я спустился вниз и сел в машину, а книгу в раскрытом виде положил рядом с собой.

С первыми двумя адресами мне не повезло. В обоих случаях я использовал прием игры в покер, который заключается в том, что вы притворяетесь, будто знаете то, что в действительности вам неизвестно. То есть я заготовил единственный вопрос и выпалил его сразу, без предисловий. Два первых каменотеса посмотрели на меня так, словно я спятил. Я оставил их в этом заблуждении: мне некогда было что-либо объяснять.

Я взглянул на третий — и последний — адрес в моем списке. Т. Кнутсен, каменотес, Корстадсгате. Это было похоже на строчку из букваря: Кнутсен, Каменотес, Корстадсгате — все три слова на букву К. Если и Кнутсен окажется не тем, кого я ищу, мне придется снова рыться в телефонной книге. Я был уже близок к отчаянию.

Маленькая мастерская Т. Кнутсена находилась неподалеку от Майорстюэн, зажатая между авторемонтной мастерской, магазином садоводства и бензозаправочной станцией. На небольшой площадке перед мастерской стояли образцы надгробных камней. Я вдруг подумал, что в последнее время прогулки среди надгробий вошли у меня в привычку.

Я постучал в дверь и вошел.

В маленькой мастерской царил полумрак. Свет единственной лампы был направлен на камень, над которым мастер работал.

— Чем могу служить? — подняв голову, спросил Кнутсен.

Он был еще совсем молод, с близорукими глазами, глядевшими из-за толстых стекол очков, со следами глубокой усталости на юном лице. Видимо, не так-то легко было конкурировать с «Ателье каменных изваяний при Норвежском союзе скульпторов».

В третий раз за последние полчаса я задал провокационный вопрос:

— Сколько вы получили за надпись на могиле фру Виктории Лунде?

Я нашел того, кого искал.

Каменотес стал еще бледнее. Он снял очки и взглянул на меня с неподдельным страхом.

— Я ничего дурного не сделал…

— Конечно, нет, — сказал я. — Я и не говорю, будто вы сделали что-то дурное. Я просто спрашиваю, сколько вы получили.

Вы из полиции? — спросил он.

— Нет. Но полиция следует за мной по пятам. Возможно, она считает, что вы в чем-то провинились, сказать не берусь. Но теперь вы по крайней мере знаете, чего вам ждать. И можете заранее продумать свой ответ.

Он сидел, не отрывая взгляда от резца. Я смотрел на его руки. Они были сильные, но тонкие и изящные и, казалось, мало подходили для ремесла, которое он избрал.

— Не угодно ли сесть? — сказал он.

Я оглянулся в поисках стула. Но в мастерской были только надгробия, Я сел на ближайшее из них.