Газета День Литературы # 114 (2006 2)

Появление товарища Сталина среди тающих полей может показаться элементарной конъюнктурщиной — если не почувствовать дыхание "летящего стиха", в ауре которого подобные фигуры появляются и исчезают как пух на ветру (вспомним критика Туркова, выглянувшего на миг из тряпкинского рукава). Там еще и Сергей Михалков имеется (стихи которого любимая читает вместо того, чтобы слушать счетовода), и товарищ Вышинский (идущий на трибуну, чтобы в Нью-Йорке вправить мозги американским поджигателям войны). Опознавательные знаки времени, летящие фоном…

Разница в том, что товарищ Вышинский, как и товарищ Михалков, из тряпкинских песенок и вылетят подобно пуху, а вот товарища Сталина из песни не выкинешь. И он в стихи вернется — в 1962 году.

На смерть его Тряпкин не отреагировал — смерть совпала с работой над первой книгой, где Сталин улыбается влюбленному счетоводу.

Но на вынос вождя из Мавзолея десятилетие спустя — раскаленная реакция!

У могил святых, могил напрасных

Что нам говорить?

Что в стране, под знаменем прекрасным,

Было трудно жить?

Только вспомним ружья конвоиров

Да в испуге мать…

Эти годы ждут своих шекспиров, —

Где нам совладать!

В 1962 году это воспринималось как яростная вариация на тему разоблачаемого Гулага. Обещана шекспировская мощь — вот пусть только правда откроется…

Мы еще не так-то много знаем —

Только счет до ста.

Мы еще почти не открываем

Робкие уста.

Ну, а если все-таки откроем

И начнем рассказ, —

Никакою славою не смоем

Этих пятен с нас!

"Шестидесятники" могли бы смело писать эти строки на своих знаменах. Если бы не вслушивались в обертона. Если же вслушивались… ну, хотя бы в тряпкинские "Стансы", в том же 1962 году появившиеся:

И где он — тот, чей край шинели

Мы целовали, преклонясь?

Пошла в назём кремлевским елям

Его развенчанная власть.

Что мог бы он теперь ответить?

Как посмотрел бы нам в глаза?

Или опять мы — только дети,

Не раскусившие аза?

Кто кому смотрит в глаза? Кто перед кем должен каяться? Сталин перед нами или мы перед Сталиным? И кто выдумал ту славу, которую мы ему кадили?

Пускай мы пели и кадили

И так мечтали жизнь прожить.

Но вы-то как — что нас учили

И петь, и славить, и кадить?

Мы не обидим вас упреком,

И так вам солоно пока:

Ученики от тех уроков

Едва созрели к сорока.

Ну, именно! "К сорока" в 1962 году подошло как раз тем детям, кто мог считать себя ровесниками Державы, как раз тем мальчикам, что пошли в огонь, ее спасая. Поколение смертников. Что делать — им, мальчикам, если их учителям нечего больше сказать?

Мы только будем чуть добрее

И дальновидней, может быть,