Помоги проекту - поделись книгой:
Фотографии
Empty data received from address [ http://zavtra.ru/denlit/114/21.html ].
Юрий Павлов НЕОБХОДИМОСТЬ БОНДАРЕНКО
В советское время победителям социалистического соревнования присваивали звание ударника коммунистического труда. Владимира Бондаренко без преувеличения можно назвать ударником критического труда, ибо он за последние 10 лет выдал "на гора" столько статей и книг, как ни один из критиков-современников. "Победителя", мягко говоря, не жалуют "левые". Массово — еще с "Очерков литературных нравов". "Победитель" под "подозрением" и y многих "правых": в их восприятии он или не совсем свой, или чужой. Такое отношение "своих" вызвано особенностями личности Бондаренко, человека и критика, особенностями, являющими его лицо, определяющими его особое место в литературе и жизни России последних 30 лет.
Во-первых, многих смущает идейная, эстетическая широта Владимира Бондаренко. Истоки ее в ленинградской молодости критика. Его становление как творческой личности происходило в городе, где Бондаренко, выпускник школы из Петрозаводска, начинающий поэт и студент химического факультета Лесотехнической академии, с 64 по 67 годы дружил с писателями и художниками — "авангардистами". То есть провинциал Бондаренко попал в среду денационализированной молодежи, среди которой были преимущественно евреи. Но Владимир Григорьевич, как и подавляющее число его современников, о национальности своих друзей не думал. Эта мысль вообще не приходила ему в голову.
Показательно, что самым русским среди окружения Бондаренко оказался Иосиф Бродский, который своим строгим анализом стихотворений Бондаренко "убил" его как поэта. Тем самым будущий нобелевский лауреат подтолкнул молодого человека к выбору иного пути — критика, к чему тот был уже внутренне готов.
Дружба с ленинградскими "авангардистами" закончилась тем, чем она и должна была закончиться у русского человека, который не утратил национальное "я", — разрывом. По словам самого Бондаренко, однажды он остро ощутил свою духовную, человеческую инородность в этой среде, он неожиданно понял, что шофер дядя Ваня ему интереснее, ближе (в своем отношении к жизни), чем богемные, "звездные мальчики".
Но трехлетний "авангардизм" Бондаренко не прошел бесследно, он дает о себе знать в разных проявлениях критика. От отношения к раннему Иосифу Бродскому как к русскому поэту до попыток найти здоровое, русское начало в произведениях тех авторов, на которых большинство "правых" давно и сразу поставили крест, авторов от Алины Витухновской до Владимира Сорокина. В этих попытках Бондаренко можно видеть, и видят, всеядность, а можно — проявление христианского гуманизма, который сродни гоголевскому. Если великий писатель верил в возможность духовного возрождения "черненьких" героев своей поэмы, то Владимир Бондаренко допускает не только возможность воскрешения некоторых заблудших и блудящих русскоязычных писателей, но и это воскрешение своими статьями провоцирует. Мне, как ортодоксу, такая позиция и действия критика не близки (мне по душе "выпороть", "размазать", "убить"), но я прекрасно понимаю необходимость Бондаренко именно в этом качестве, ? качестве врачевания любовью...
Итак, в 1967 году несостоявшийся поэт и начинающий критик (а первая газетная статья Владимира Григорьевича была опубликована в 1965 году) начинает "праветь". С Вадимом Кожиновым подобное происходит в 30 лет, с Юрием Селезневым — в 31 год. У них этот процесс был вызван, в первую очередь, внешними факторами, неожиданными встречами, общением. У Вадима Кожинова — с Михаилом Бахтиным, у Юрия Селезнева — с Кожиновым. У Владимира Бондаренко, как и у Михаила Лобанова, идейный и духовный перелом происходит в результате внутреннего развития. А оно у Бондаренко, вновь как у Лобанова, обусловлено атмосферой семьи.
По признанию Владимира Григорьевича, характер он унаследовал от отца. К его судьбе, судьбе украинского Макара Нагульнова (своенравного, гордого, убежденного коммуниста, отсидевшего немало лет в лагере как политзаключенный), критик возвращается неоднократно в своих воспоминаниях, новеллах, интервью. Так, в беседе с Юрием Бондаревым он замечает в скобках: "Это самое важное у человека в жизни — любовь к родителям. Как символ мужества был всегда поведением своим, поступками отец. Он был для меня примером".
Судьба отца, природный ум и независимый характер во многом определили тот факт, что Бондаренко счастливо избежал в своей жизни и творчестве серьезного увлечения, заболевания марксизмом. Только не надо здесь зацикливаться на личном: если бы не репрессированный отец, то... Неприятие критиком советского режима, как и нынешнего ? еще более страшного по силе разрушения национальных и государственных основ, ? лежит в иной плоскости, в той, которая привела его к разрыву со "звездными мальчиками" от литературы, живописи.
Бондаренко оценивает человека, явление, политический строй, литературу "глазами народа", с позиций тысячелетнего национального бытия, что собственно и делает его "правым", "контрреволюционером", "пламенным реакционером" или, по другой версии, — шовинистом, фашистом и т.д. Это качество, в первую очередь, отличает критика от "левых" и, думаю, уместно следующее сравнение его с их кумирами.
Владимир Бондаренко, во-первых, как всякий духовно здоровый русский, ненавидит интеллигенцию за ее космополитизм, за ее неприятие традиционных ценностей тысячелетней России, за ее антинациональную, антигосударственную, разрушительную деятельность... Книга критика "Крах интеллигенции" (1995), куда вошли статьи разных лет, — очередной убедительный приговор этому "племени". И в последующие десять лет Бондаренко продолжает выявлять истинную сущность интеллигенции и ее отдельных представителей. Последняя статья из этой серии "Хороним Геббельса" посвящена одному из самых мерзких и страшных интеллигентов XX века Александру Яковлеву ("Завтра", 2005, №43).
Во-вторых, если “левые” верят в коммунизм, называя его "квинтэссенцией нормального бытия", до которого Россия, как водится у "левых", не созрела, то Владимир Бондаренко одним из первых выдвигает идею департизации. Он призывает в выступлении на пленуме писателей и в своих статьях, обращаясь к патриотам и не только к ним: "Россия должна играть белыми" ("Наш современник", 1990, № 12).
В-третьих, сделав выбор в 1967 году в пользу, как скажет критик позже, "низового" народа, он остается верен этому выбору до дня сегодняшнего. Бондаренко являлся и является защитником народа, что определило его творческую судьбу.
Критик рождается тогда, когда его статьи, книги начинают замечать, читать, как-то реагировать на них. С Владимиром Бондаренко это произошло на рубеже 70-80-х годов, когда он из статьи в статью стал проводить мысль не только о существовании "московской школы", прозы "сорокалетних", "новой волны", но и говорил о В.Личутине, В.Маканине, А.Киме и других как о значительных прозаиках современности, писателях "первого ряда".
В то время критики чаще всего слушать Бондаренко не хотели или не могли. Например, даже Игорь Золотусский в статье "Оглянись с любовью", положительно оценив только "Живую воду" В.Крупина, об остальных представителях "новой волны" "оптом" сказал следующее: "Не пишут о ней, не спорят. Не слышат ее, наконец. Если б была "новая словесность", то был бы и шум вокруг нее. Не помню в литературе случая, чтоб кто-то прямо и откровенно говорил времени правду в глаза, а оно в ответ молчало. Не раздражалось, не нападало на эту правду, а заодно и на авторов ее. Авторы эти пишут и печатаются, их романы и повести появляются в журналах — но где бум? Где синяки и шишки?.. Где гонения на правду? Нет их".
А С.Чупринин в статье с говорящим названием "Каждому — своё!" ("Литературная учеба", 1981, № 1) оценивает прозу "сорокалетних" явно с жреческих высот. С безрассудной уверенностью в том, что В.Личутин, В.Крупин и другие авторы не смогут незамедлительно ответить на вопрос: "Чего недостает современной прозе? Что они хотели изменить в ней?", критик вопрошает: "Где книги великие — без оговорок — и необходимые обществу, как хлеб, как воздух, как слово правды?" Сергей Чупринин противопоставляет "сорокалетним", как образец, "исповедальную", "молодежную" прозу, представленную "сильными" — необходимыми! — книгами". Либо Сергей Чупринин не в ладу с логикой, либо он сознательно подменяет понятия. Указанные качества критика проявились и по отношению к Владимиру Бондаренко после публикации им "Очерков литературных нравов" и "Разговора с читателем", и затем — неоднократно…
Вызывает удивление и улыбку сегодня позиция некоторых молодых и немолодых авторов, которые ставят под сомнение первенство Владимира Бондаренко в открытии "сорокалетних". Им могу лишь посоветовать: читайте "Столкновение духа с материей" ("Литературная газета", 1980, №45), "Найти "голубой" остров" ("Литературная учеба", 1981, №2), "Автопортрет поколения" ("Вопросы литературы", 1985, № 11) и другие статьи критика.
ПОЗДРАВДЕНИЯ Владимиру Григорьевичу БОНДАРЕНКО
НЕ РАЗДЕЛЯЯ НА СВОИХ И ЧУЖИХ Свое шестидесятилетие Владимир Бондаренко встречает на развалинах литературы, и на пепелищах, заросших интернетовской полынью, но не от нашествия со стороны — от хамства денег и наглого навала "массовой культуры".
Как устоять? Незаурядный и непредсказуемый литературный критик Бондаренко не разделил литературу на своих и на чужих.
Собрав в своей гостеприимной книге (а книга — это дом!) любимых авторов из разных непримиримых кланов и союзов, он проявил своё непоказное благородство.
С неподдельной искренностью и любовью Владимир Бондаренко написал о творчестве Юрия Кузнецова и Беллы Ахмадулиной, Иосифа Бродского и Валентина Распутина, Владимира Высоцкого и Бориса Примерова…
Предпочтение — не кланам, а талантам, потому что он сам талантлив, он обладает редким даром проникновения и пишет о стихах, не о поэтах и не о сюжетах — о СТИХАХ…
Игорь Шкляревский
“МНОГАЯ ТЕБЕ ЛЕТА!” Присоединяюсь ко всем поздравлениям, которые есть и которые ещё будут! Шестидесятилетний Владимир Бондаренко — это серьёзный, глубокий критик, имеющий за плечами большую школу жизни, литературной судьбы, взаимоотношений с людьми…
Если, к примеру, поэт может не вступать в противоборство, противостояние с некими персоналиями своего литературного цеха, и только в поэтическом слове отразить своё видение мира, то критик обязан всё-таки вычерчивать прямые линии, давать прямые оценки, высказываться лицеприятно или нет по поводу тех или иных явлений литературной жизни. Если он этого не делает, то очень сомнительна его перспектива занять в критике своё место. Конечно, у каждого значимого в литературе критика есть недоброжелатели, люди, не принимающие его позиций. Думаю, таковые есть и у Владимира Бондаренко.
Познакомились мы в 1982 году. В то время главный редактор "Нового мира", секретарь СП, отвечающий за работу с молодыми, Сергей Залыгин, организовал критический семинар представителей разных литературных направлений в Петрозаводске, который всё-таки нельзя отнести к глухим уголкам, т.к. там был журнал "Север" (я думаю, ещё предстоит большая работа, по выявлению роли этого журнала, редактируемого Гусаровым, в развитии нашей реалистической школы, в частности, там было впервые напечатано "Привычное дело" Василия Белова…) В то время я находился в опале, был снят с главных редакторов "Комсомольской правды". Меня сразу привлекли острые, динамичные, неординарные высказывания Бондаренко… Правда, чувствовалось, что он немного нервничает. Я задал Володе вопрос, и он рассказал мне о беседе с Ананьевым, который пригрозил Володе увольнением в случае его участия в работе этого семинара… Володя же принял однозначное решение ехать на семинар русских писателей, критиков. В то время ананьевский "Октябрь" уже был неким антиподом таких журналов как "Наш современник" и "Молодая гвардия"…
С той поры я с большим вниманием относился ко всему, что писал Бондаренко. Видел, как он "прорастал" вместе с эпохой. Вначале его характеризовало повествовательное отношение к текущему литературному процессу, потом пошло оценочное… Он стал расширять диапазон своих интересов, стал захватывать и социальные сферы, и политические, и общественные… И из критика чисто литературного вырос, я бы сказал, в общественно-политического деятеля. А отсюда и приход в газету "День"-"Завтра", где был востребован его острый взгляд на социальные проблемы, на те беды, которые обрушились на нашу страну. С другой стороны, Володя немного сторонился карьеры политической, пытаясь расширить диапазон своих встреч, представлений… Иногда он это делал успешно, иногда, на мой взгляд, переходил рамки дозволенного, с точки зрения нравственных, этических критериев, свойственных взыскательному критику…
К одной из самых значительных его заслуг я отношу серьёзную попытку проследить литературный процесс в лагере (если это можно назвать лагерем) нашей традиционной, патриотической, реалистической литературы. И его три книги, несмотря на то, что можно не соглашаться с подбором имён, с оценочными характеристиками, — это колоссальная работа, которую он провёл на литературной ниве нашего Отечества, и это наше большое общее богатство.
Очень интересна деятельность Владимира Бондаренко и как критика, и как редактора, и как издателя. Сейчас уже трудно представить нашу литературную жизнь без его газеты "День литературы". Она занимает своё особое место — по широте, по полемической остроте постановки вопросов, не боясь вызывать на себя огонь, в том числе, и справедливой критики.
От всей души благодарю тебя, Володя, за яркую, подвижническую, творческую работу. Многая тебе лета!
Валерий Ганичев
МЕЖДУ ПЕРОМ И ПТИЦЕЙ Только в момент юбилея или именно в сам юбилей, наиболее очевидно — какой скверный жанр мы, всё-таки, выбрали! Или он выбрал нас — по грехам, как говорится.
Как славно поздравляют друг друга поэты: одой, сонетом, вдохновенным посвящением: "Мой первый друг, мой друг бесценный…" Как пристойно приветствуют друг друга прозаики, глубоко и осмысленно: "Милостивый государь…" и т.д.
А критика так и подмывает даже в юбилей товарища начать с какой-нибудь каверзы, с собственно критического — таков закон жанра.
Не будучи по своей природе "школой злословия", одновременно при абсолютной противоположности нашей с Владимиром Бондаренко творческой природы, я хотела бы поздравить его не столько с очередным юбилеем, сколько с тем:
что "посетил сей мир в его минуты роковые" — и это уже не умозрение, а судьба;
что ему, Владимиру Бондаренко, достались самые уникальные друзья — учителя и герои его книг.
Я хотела бы вспомнить всё ab ovo — то трогательное, худое, как сказал бы классик Личутин, пальтецо, в котором увидела его впервые на совещании молодых критиков. Его первую статью о Николае Рубцове, которую он принёс в "Литературную учёбу", и которую я защищала от строгой критики любимого нами Александра Михайлова.
Я помню (интересно, помнит ли Володя?) его совершенно детское волнение на Съезде русской молодёжи в Натуа под Брюсселем в 1989 году — перед выступлением. Мне пришлось принести ему валокардин и посоветовать: "Начни с "Христос Воскресе!" — и всё будет хорошо".
Я помню всё хорошее, тёплое, трепетное, человеческое. И это важнее любой литературной памяти.
Видимо, потому, что критика во мне меньше, чем хотелось бы Владимиру Бондаренко. Он, кстати, время от времени забрасывает камешки (не тяжёлые, правда) в мои 6 соток — мало, мол, пишешь, подруга.
И это верно. Каждому своё.
Не всякому дано (и с этим я тоже поздравляю Владимира Бондаренко) ворочать в исследованиях поколениями — сорокалетних! Неопознанными политическими литературными группами — di pi! Не всякому дано стягивать вместе под своды русской литературы противоположные фигуры: Юрий Кузнецов — Иосиф Бродский, Станислав Куняев — Владимир Высоцкий…
Поделиться книгой: