Человек с железным оленем

– На Чу-кот-ку?… Прошу извинить за задержку — благожелательно пошутил милиционер и опять-таки традиционным жестом дал Глебу "зеленую улицу", перекрыв дорогу транспорту.

В Высшем совете физической культуры, куда Глеб заехал, чтобы представиться и зарегистрировать проделанный маршрут, замысел камчатского спортсмена — пройти северным путем вызвал улыбки.

– Я этого не представляю, — заключил товарищ, ставивший печать в паспорте. — Зачем такой сверхсложный переход? Какая польза от него? Да и сумеете ли?..

Глеб зло посмотрел на пробор говорившего, подумав: "Вот же чиновник от физкультуры".

– Вы говорите так, точно я приехал сюда не с Камчатки, а из Тулы. И второе — какая польза от того, что Анисим Панкратов объехал на велосипеде весь земной шар? Или зачем Ивану Поддубному надо было швырять на всех аренах мира зарубежных чемпионов?.. Спросите еще у Знаменских, чего они носятся по стадионам, ходили бы шажком по Тверской… Вы, надеюсь, знакомы с таким понятием, как честь советского спорта?

– Но, согласитесь, что велосипед совсем не пригоден для подобного путешествия.

– Главное, по-моему, в том, чтобы человек был пригоден…

Были и другие, так сказать, деловые разговоры.

– "Автодор" организует автомобильный пробег "Москва — Владивосток". Пойдут три "форда". Для связи намечено взять еще мотоцикл. Может быть, попробуете договориться?

– Нет, — решительно отклонил предложение Глеб. — Я попрошу у вас металлические обода для колес. Если можно, выручите.

Глебу были выданы и обода, и комплект запасных покрышек… Через два дня вдали показался Псков.

И вот он едет по Петропавловской улице. И вот блеснула река Великая.

"Почти как на Камчатке, — невольно улыбнулся он, вспомнив раздумья в Тихом океане на палубе "Астрахани".

Он едет, и не улицы развертываются перед ним, а годы детства, отрочества, юности.

…Ботанический сад, с остатками древней крепостной стены. "Стена раздора", — вспоминает Глеб. Традиционное место, где сводили счеты реалисты, гимназисты и учащиеся духовной семинарии. На этой стене в феврале 1918 года он наклеил по заданию Якова Никандровича листовку с ленинским декретом о защите Советской республики от интервентов. "Социалистическое отечество в опасности!.. — так начинался этот исторический документ.

…Здание бывшего кадетского корпуса. Сюда в те тревожные дни шли записываться в Красную гвардию рабочие, солдаты, железнодорожники, а затем, уже с оружием в руках, направлялись занимать оборону на крутых берегах Череха и Многи — притоков Великой. Тут он в последний раз видел своего учителя — Якова Никандровича. Этот глубоко мирный человек стал комиссаром отряда и умер, как герой, защищая подступы к колыбели революции — Ленинграду.

Словно это было вчера. Глеб до мельчайших подробностей помнит, как он, узнав, что Яков Никандрович ранен, бежал в госпиталь, чтобы повидать его. Госпиталь тогда размещался в реальном. Классы, превращенные в палаты, напоминали о прежнем своем назначении только черными ученическими досками на стенах. На узких койках лежали раненые.

– Комиссар?.. Шестая палата. — Юная девушка, в косынке с красным крестом показала ему, как пройти. — Хотя, погодите. Его уже нет в шестой.

– А где же он?

Девушка посмотрела в глаза и повторила: — Его нет, совсем нет, понимаете, товарищ…

…Любимый учитель! С годами память теряет постепенно одного человека за другим, знакомых, близких — они уходят в сумерки прошлого. И только он — любимый учитель, тот, кому ты подражал во всем, от манеры носить фуражку до взглядов на жизнь, незабываем. Яков Никандрович — замечательный натуралист — на всю жизнь вложил в руки Глебу планшет с картой и компасом, научил любить, понимать живую географию Родины…

Сколько лет прошло с той поры? Меньше десятка. Глеб и улыбается, и чуть-чуть грустит, вспоминая недавнее прошлое… Юность…

Но и сейчас, даже более страстно, чем в школьные годы, он говорит себе:

– Как хорошо идти и идти, вперед и вперед.

***

Псков, Луга, Гатчина, Ленинград…

Автор предвидит недовольные возгласы некоторых читателей:

– Хорош гусь! Как быстро проскочил весь участок маршрута от Ростова-на-Дону до Ленинграда. Что!.. Он уже вытолкнул своего велосипедиста за ленинградские заставы?!..

Автор готов принести любые извинения за эту торопливость, которая (и это еще усугубляет его вину перед любителями обстоятельных описаний) допущена сознательно. Но погодите винить. Вспомните, читатель, сколько раз вы слышали и читали о Харькове, Курске, Орле, Туле… да нет, пожалуй, такого пункта на автомобильной магистрали Москва-Симферополь, который не описан подробно. Конечно, в 1929 году трасса выглядела иначе, но и об этом говорилось сотни раз.

А столица наша — Москва! А чудесный Ленинград! Тома займет рассказ об этих городах…

И, конечно же, Глеб Леонтьевич Травин, за те короткие часы, что провел в Москве, успел побывать на Красной площади у мавзолея Ленина и, конечно же, любовался чудесной панорамой Кремля, испытывая, как всякий истинный сын России, радостный трепет сердца в груди…

Но почему в таком случае он не задержался в Москве?

Причин было две. Первая — это то, что переходы по степям и пескам Средней Азии заняли значительно больше времени, чем предусматривал жесткий график пробега, выработанный Травиным еще в Петропавловске. Попросту говоря, он опаздывал на два месяца.

Вторая же причина более тонкого свойства. Дело в том, что проезжая по столичным улицам, ловя на себе изумленные взгляды деловито спешащих москвичей, спортсмен, может быть, впервые почувствовал излишнюю экзотичность своего облика. Он посмотрел на себя как бы со стороны и подумал: "Диковато ты, брат, выглядишь. Тарзан в Охотном ряду! Ну, что же, — переодеться, остричь волосы? Жалко, привычка… Пусть все остается так, как есть, до самого финиша.

***

Карелия. Последний этап к Полярному кругу. Узкая дорога огибает громадные, гладко отесанные древними ледниками валуны — "бараньи лбы", крадется вдоль до сказочности голубых холодных озер, кружит по гатям, проложенным через зыбкие болота. Шумят над ней высоченные сосны, хранители удивительных тайн русской вольности, смелости и прозорливости людей, двигавшихся первыми к берегам Студеного моря.

Спеша, Травин, где можно, спрямляет путь. Во всю использует замерзшие озера, форсируя их с ходу по молодому льду. Между озерами тропы пролегают по гористым, поросшим лесом, сухим перемычкам, по-местному — "тайболам".

Знакомство состоялось прямо на улице…

В Мурманске, куда путешественник прибыл в конце ноября, он неожиданно услыхал легенду о самом себе: по Карелии, мол, едет голый человек с железным обручем на голове, не боится ни болот, ни чащоб, ни лесного зверя.

Из городка Колы в Мурманск специально приехал старый врач, пожелавший взглянуть на феномена, пересекшего зимой Кольский полуостров. Знакомство состоялось прямо на улице. Спортсмен, в куртке и трусах, с неизменной двухколесной машиной, и маленький толстый доктор, в фуражке с огромным козырьком, вели оживленную беседу, Так их и заснял подвернувшийся фотограф.

Врач, с согласия спортсмена, тщательно обследовал его и от удивления только развел руками:

– Вас, батенька, на два века хватит. Благословляю во славу русского спорта. Как говорится, ни пуха, ни пера!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Часть II. ЛИЦОМ К АРКТИКЕ

ГЛАВА 1. "СТОЛИЧНЫЙ" ТРАКТ

ИТАК, запомним дату — 21 ноября 1929 года. Заполярный город Мурманск.

Немногим более года потребовалось Травину, чтобы пройти сорок пять тысяч километров вдоль сухопутных границ Родины, трактами и караванными тропами, степными шляхами и болотными гатями; пробиться по бездорожью через озерный Северо-Запад и Лапландию. И вот теперь предстоял новый бросок по необъятным просторам Арктики, по мало изученному краю.

В самом деле. На географических картах тех лет не всегда увидишь даже столь привычное теперь название "Северный Ледовитый океан", некоторые ученые склонны были именовать его Полярным морем, считая этот гигантский бассейн частью Атлантического океана. Известный этнограф В. Г. Богораз, основываясь на общности культур народов круговой арктической области, не прочь называть его Арктическим Средиземным морем. Море, носящее славную фамилию русских исследователей Арктики Харитона и Дмитрия Лаптевых, называли иногда именем Норденшельда. Границы нынешнего Восточно-Сибирского моря обычно отодвигались до Аляски. Вовсе нет Чукотского моря…

Острова?.. Неуверенным пунктиром намечена даже Северная Земля! Только в 1932 году будет опубликована ее первая карта, составленная советским полярным исследователем Г. А. Ушаковым. До сороковых годов будут искать легендарную землю Санникова, в существование которой горячо верил академик Владимир Афанасьевич Обручев. Это он писал: "Земля Санникова существует и ждет своего отважного исследователя, который первым вступит на ее почву и поднимет на земле флаг, будем надеяться, советский".

Радиостанции имелись лишь на Югорском шаре, Вайгаче, в поселке Морресале на полуострове Ямал и на Диксоне А далее, до Уэлена, на всем огромном пространстве Северо-Восточной Азии — ничего. Только через два года пройдет в одну навигацию сквозным рейсом этот путь ледокольный пароход "Сибиряков".

Но если береговая арктическая полоса все же была описана довольно точно, то карты материкового Заполярья мало чем отличались от карт, составленных еще Великой Сибирской экспедицией XVIII века. Всего пару лет прошло с тех пор, как геолог С. В. Обручев-младший открыл в Якутии одну из величайших горных цепей, назвав ее хребтом Черского. Так плохо в те годы знали северный край. И по нему-то предстояло двигаться в одиночку велосипедисту Травину.

Как бы то ни было, Глеб радовался повороту на восток. То, к чему он так готовился, началось. Ничто не омрачало его настроения: велосипед служил исправно, здоровье отличное. А там, на Камчатке, ждала удивительная девушка, сказавшая тогда в Петропавловске, на пирсе:

– Когда тебе будет особенно трудно, ты обязательно думай о нас, о твоих петропавловских товарищах, обо мне. Мы все будем тебя очень ждать.

Ждет! Горячей волной прошла по сердцу радость. Хорошо спешить, когда тебя ждут!..

Зима в Мурманске много теплее сибирской. Да и полярная ночь, начавшаяся с ноября, далека от того, что он представлял по многочисленным описаниям — серые туманные сумерки, а в полдень и вовсе светло. Только сполохи северного сияния удивляют своей необычностью.

Внимательно изучив карту Кольского полуострова, посоветовавшись со старожилами, Глеб решил двинуться на Архангельск по берегу.

…Вот и скрылись за спиной огни Мурманска, мигнул в последний раз луч маяка. Так буднично начался полярный маршрут спортсмена. Подогретый Гольфстримом, океан дышал сыростью, без устали катил в неведомую даль свинцовые волны. Льды, чувствовавшие себя в этом краю в гостях даже зимой, жались в устьях речушек. Снег на самом берегу тоже не держится — убит прибойной волной, смыт частыми моросями, сдут ветрами. Сугробы только в тундре, в заветренных местах, в расщелинах, а рядом-голый обледенелый гранит. "Вело-пеше-пробег", — чертыхался про себя Глеб, слезая с машины через каждые сто-двести метров, чтобы обойти очередное препятствие.

Пустынно. Тресковый сезон кончился, рыбацкие станы, с соляными складами, бараками, пристанями и небольшими рыбозаводами пустовали.

Прибрежные скалы, высокие и обрывистые, постепенно снижались, кое-где выходя в море срезанными мысами или отмелями. Чем дальше на восток, тем дорога легче. Пологий берег Беломорского горла в некоторых местах так слит со льдом, что отличить, где море, где суша, можно по торосам. До восточной стороны горла каких-то четыре десятка километров… И как всегда, неожиданное "но". Торосистый припай, нарастающий постепенно с обоих берегов, еще не сошелся — в середине пролива зияли трещины и полыньи. Прежде чем сделать очередной шаг, приходилось прощупывать снег и осторожно перебираться по качающимся под ногами льдинам…

Но как ни труден путь, а через пятнадцать дней велосипед Травина уже катил по заснеженной набережной Архангельска. Город начался лесопильным заводом, штабелями леса, раскинувшимися на десятки километров вдоль Северной Двины. Параллельно реке тянулись улицы, пересеченные множеством коротких переулков. Планировка ленинградская, только дома в большинстве деревянные, из северной сосны.

По улице Павлина Виноградова — главной городской магистрали — звенели трамваи. "Смотри-ка, наоборот ходят", — удивился Глеб левостороннему, на английский манер, движению транспорта.

У здания крайисполкома бряцал на лире полуголый мраморный мужчина, слегка задрапированный в римскую тогу. "Михаил Васильевич Ломоносов, — прочел Травин на постаменте. — Вот каким вас спортсменом изобразили, Михаил Васильевич, закаляетесь?".

В исполкоме заинтересовались оригинальным путешественником. И не только заинтересовались. Понимая, с чем он столкнется, оказали необходимое содействие. Это традиционная черта города отважных поморов — встречать и провожать полярных следопытов. Если бы стольких он встретил, скольких проводил в полярные льды…

Травина снабдили легкой и вместе с тем очень теплой меховой одеждой, выдали новые карты, пополнили запас шоколада. В сумке-мастерской прибавилась инструмента. В удачу похода мало кто верил, но желали ее все…

Нет, не оставались люди безучастными к смелому спорт смену, пославшему вызов северной природе. И в этой дружеской поддержке он черпал уверенность, столь необходимую перед свершением всякого серьезного и опасного дела.

Камчатский областной совет физкультуры и спорта вручил спортсмену личный вымпел

Первая задача — пробраться на Печору была осуществлена за три недели. На этом участке зарегистрировано четыре пункта: Холмогоры, Пинега, Лешуконское и, наконец Усть-Цильма на Печоре (27.XII).

От Архангельска двигаться было сравнительно просто — почтовая дорога, которую по старой памяти еще называли "Столичной": болотистые места замощены бревнами, мосты, насыпи… Часто попадаются большие села, плотно застроенные высокими домами, с непременной площадью в центре и с пашнями за околицей. Через леса, в которых лиственница перемежалась с сосновыми борами, пробита просека. Здесь же тянулась телеграфная линия.

Но вот позади крутые берега Мезени. Дорога еще есть, но ее тоненькая ниточка то и дело рвется проталинами, разливами невидимых под снеговой шубой болотистых речек и речонок, заторами льдин, взломанных напором ключей. Все мельче и реже селения, все дремучее лес. Пройдя низины, просека стала подниматься — начались отроги Тиманского хребта, водораздела бассейнов Мезени и Печоры. Глебу приходится часто слезать с велосипеда, взбираясь по крутым подъемам, обходя обрывы. В одном распадке он наткнулся на заимку. На берегу озера, окруженного лесом, стояло несколько строений. Большой двухэтажный дом, срубленный из толстых, почерневших от времени и сырости бревен, с высоким крыльцом, украшен флюгером, резным карнизом и наличниками.

Хозяин, краснолицый кряжистый старик, принял путника приветливо.

– Гляжу и думаю, что за чудо-юдо о двух колесах, — говорил он, дивясь на машину, — тонка, а сколько несет!

В просторной чистой избе, опоясанной деревянными лавками, с необъятной русской печью в углу и полатями над дверью, разговорились. Первые вопросы Глеба, как обычно, о дорогах.

– Ты, парень, в самую точку попал. Я ведь из бывших почтальонов. От Мезени до самой Усть-Цильмы круглый год через Тимак гонял во всякую погоду, днем и ночью. Зимой, конечно, легче, зато летом — лошадь по пузо вязнет, комары, мошка. А перевалы! Шестнадцать ведь гор на пути. Влезешь наверх, а там опять в болото. Неделю назад ехал — гатили, а сейчас топь — засосало, значит, бревна-то. Дорогу эту еще перед японской войной строили. Подрядчик — такой фармазон, станционные домики как игрушки понаставил, чтобы начальнические глаза радовались, а дорога — одна видимость.

…Значит, на Тихий океан стремишься. Вояж славный. По нашим сказкам выходит, что мезенцы еще в старину ходили чуть не до Чукотского носа, а на Грумант, на Новую Землю — так это бессчетно. Лет тому тридцать приходила сюда заморская экспедиция на пароходе "Виндворт", на полюс собирались. Давай наших вербовать. Двое согласились. Дело встало за урядником, не пускает. "Не могу, — говорит, — полюс он за границей, надо специальный паспорт". А ребятам подработать охота — зяблый год был, посевы вымерзли. Пошли к губернатору.

– Так и так, ваше превосходительство, на полюс собираемся, а урядник препятствует. Выдайте нам такие паспорта, чтобы можно за границу отправиться.

Губернатор разобрался что к чему. "Ладно, — говорит, — поезжайте". А те ни в какую. "Прикажите, ваше превосходительство, выдать нам виды, а то на полюсе заграничный урядник арестует". Понимаешь, никак не могли поверить, что есть такое место, чтобы без урядников… Эту сказку-быль я тебе к тому рассказал, что нонче вам, молодым, при новой власти на любую сторону путь открытый… До Печоры тебе будет ехать не мудрено. Дорога пробита, держись телеграфной линии.

Ехать бы действительно просто, но помешал снегопад. Попал в него Глеб, когда уже перевалил Тиманский кряж. Дорогу завалило рыхлыми сугробами. Если бы не просека и не телеграфная линия, можно легко заплутать в лесных дебрях. Глеб пытался, как было в Сибири, спускаться на лед, на речки, но и на них — пухлая вата. Пришлось в одном из сел добыть широкие охотничьи лыжи, две пары: на одной шел сам, а на другой тянул за собой велосипед.

В Усть-Цильму — большое село, раскинувшееся на правом берегу Печоры, Травин добрался в конце ноября. Здесь он сшил себе палатку и две пары трусов из оленьей замши. Отметив новый, 1930-й год, он двинулся по печорском у льду на север, к морю.

Печора уже около Усть-Цильмы в два километра шириной, а ниже разливается еще вольготнее. Но чем севернее, тем тоскливее ее берега. Леса сменяются рощицами корявых деревцев, а затем тундрой. Веером, из десятков проток, выходит река в Баренцово море. В ста километрах от устья, в крошечном поселке Белощелье, Глебу была поставлена печать, можно сказать, с исторической надписью: "Временная организационная комиссия Ненецкого округа". Теперь на этом месте расположен город Нарьян-Мар — "Красный город", центр Ненецкого национального округа, крупный порт. А тогда председатель оргкомитета по современным понятиям даже рабочего места не имел: вся власть на ходу, бумаги в кармане.

– Как бы не ошибиться, — говорил он, отыскивая печать при неверном свете спички, зажженной Глебом, — керосина, понимаешь, не завезли. Лучше бы на завтра это дело отложить.

– А что изменится завтра?

– Как что? Ночь кончается.

И действительно, на следующий день впервые после долгой полярной ночи показалось солнце. Сначала над темно-серым горизонтом возникли огненно-желтые полосы. Словно зарево далекого пожара, охватили они часть неба — и вдруг из пламени выскочил приплюснутый, и оттого кажущийся непомерно широким, красный солнечный диск. Он почти тотчас исчез, а вскоре погасло и само зарево. Но все-таки свершилось: давящая все живое ночь побеждена!

С каждым днем солнце поднималось выше и все дольше держалось на небе. Но оно не было похоже на старое доброе солнце, какое Глеб привык видеть. Нет, красное, зловещее. А однажды вдруг появились сразу два солнца. Одинаковые красные шарики подпрыгнули над снежными наметами тундры, словно подброшенные рукой невидимого жонглера. Затем они начали сближаться и — вот уже слились в один огненный шар…