Человек с железным оленем

После ужина хозяйка подала извлеченные из специальных кожаных мешочков чашки и мелко наколотый сахар.

Железный олень, быстрый олень.

На нем кочует приятель наш Травин.

У железного оленя ноги быстрые, тонкие,

Когда бегут, их совсем не видать, —

запел кто-то.

Глеб перекатал всех ребятишек. 

Поздно вечером танцевали норгали… 

Разряженные мужчины и женщины медленно-медленно пошли вокруг костра. Хоровод, подчиняясь ритмичным ударам бубна, убыстрял или замедлял движение. Танцующие при этом приседали друг перед другом, поводили плечами, бедрами, покачивали в такт головами. Гул бубна и мелодичный звон бесчисленных бубенчиков на нэлах, шуршание бус, яркие костюмы и гибкие ритмичные движения — все это слилось в единую симфонию. Часто слышались слова, похожие скорее на придыхание, — это со стороны танцующих, а зрители дружно вторили: "Норгали! Норгали!".

Чукчи, замечательные художники, вырезали на память 

спортсмену пластинку из моржовой кости

Говорят, норгали — танец, изображающий жизнь оленя. Вот видишь, табун мчится от опасности, вот он спокойно пасется. Вот табун устал, он идет все медленнее и медленнее. Вот табун спит. И снова утро!.. Танец становится стремительнее, движения смелее, рисунок жестов изящнее. Звонче и звонче подпевают бубну нэлы, выше поднимается костер, И декорацией этому удивительному, уходящему в далекое прошлое танцу-спектаклю служит тундровая даль, обрамленная кружевами скал.

– Мы орочелы-оленеводы, — подсел к велосипедисту пожилой эвен с худощавым энергичным лицом.

– На зимней стоянке у нас есть школа. Хорошая школа. И учительница славная — Ольга Порфирь Орлова. Не знаешь?..

Когда она ехала к нам на Быструю, пурга лютовала, три дня в юртах сидела. Ее вез Банаканов Конон. Знаешь?.. Как же, председатель Тузрика. Сейчас на Быстрой остался, большие юрты там строит из лиственницы — "эссо" по-нашему.

Приехала Ольга Порфирь. Поглядел шаман и сказал: "Из-за нее пурга: священный Алней — это сопка, перевал — не любит, когда баба по его тропе едет, да еще русская. Она не понимает, что духа задобрить надо, бросить кусочек юколы, листик табаку…".

В школе и печка есть. Чугунная. Мы ее разожгли, а пол горит. Что делать? А Ольга Порфирь помогла. "Надо, — говорит, — камни под печь положить, а вы ее на голый пол поставили". Смешная, не понимает, где взять камни, ведь они священны?.. Тогда я на теплую речку Уксичан сходил, достал со дна несколько камней. Спрятал их от духов в мешок и принес в школу. Потому, что в школе надо учиться, а без огня — все буквы на языке замерзнут.

Что, думаю, Ольга Порфирь с камнями будет делать? А она их по одному засунула под каждый угол печки, потом разожгла в ней костер. И верно, больше пол не горел, а в школе тепло и дыма нет, не то что в юрте. Все стали ходить в школу учиться — и ребята, и старики.

Ольга Порфирь студент была, она всех знала, каждого в книгу записывала — перепись народов северных окраин делала. Знаешь?

– Знаю. Эта перепись в прошлом году закончилась, — смог, наконец, проявить свои познания Глеб.

– Ты подумай и Ольгу Порфирь вспомнишь. Такая веселая, большая. Она из города Ленина.

***

На следующий день Глеб пробивался через заросли шеломайника — высокой трубчатой травы в истоках реки Камчатки. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась обширная долина. Среди зелени поблескивали зеркала озер, речные петли — "кривуны". По обеим сторонам синели хребты — Срединный и Восточный.

Он решил идти вдоль берега реки. Протоки, заваленные плавником, корягами и телами погибших лососей, наводили на грустные сравнения. Нет, это не Великая, с ее песчаными пляжами, плесами и нежным воркованием на стремнинах, этот мутный горный поток с водоворотами, дышащий холодом, с берегами, где трава, как деревья, а деревья — карлики.

Шагая по отмелям, перебираясь через хрустящий под ногами пересохший валежник, с велосипедом на плечах переходя вброд протоки, Глеб все-таки держался главного русла. С каждым десятком километров река становилась шире, спокойнее. Спокойнее становилось и на душе.

Снова пошли березовые рощи, распрямился ивняк. Луга суше и обширнее. И снова рощи. Места настолько хороши для жизни, что кажется сейчас из-за соседней кущи выглянет большое село… Но ничто не напоминает о человеке.

Трудно только после захода солнца. Комары, которые и днем не давали покоя, вечером стервенели. Выручал костер-дымокур. А к утру — зубы выбивают дробь, волосы сырые от росы, а то и заиндевели. На Камчатке говорят: "Что сопка, то погода". В Камчатской долине, например, как на Алтае, родятся ячмень, рожь и даже пшеница. Но главное хозяйство — летом рыба, зимой — охота на соболя, на горностая, на горного барана… А хлеб, пшеничка — вроде баловства! Еще при царице Анне привезли сюда крестьян с Лены. Вместе с зерном, со скотом, чтобы хлеб сеяли. Привезли и забыли.

Мильково — в центре долины. Это одно из самых больших и старинных селений полуострова. Тут обосновались потомки казаков-землепроходцев. Обличием они не отличаются от коренного населения — результат смешанных браков. И хозяйство смешанное — рыба, соболь, а кое у кого — огороды. О русской старине села свидетельствует каменный круг для размола зерна — жернов, оставшийся от работавшей здесь когда-то мельницы, и редкие в наше время имена жителей: Ксенофонт, Клион, Ион, Конон, Венедикт…

Секретарь комсомольской ячейки Владимир Подкорытов попросил Глеба провести беседу с молодежью. Владимир — из самых боевых. Местная комсомольская ячейка под нажимом попа и богатеев чуть было не распалась. За то, чтобы ее сохранить, голосовало на собрании всего три человека, причем двое попросили не заносить их фамилии в протокол, боясь расправы богатеев. А Подкорытов сам вписал свою фамилию и на следующий же день начал борьбу за сколачивание новой ячейки…

Собственно, лекции не получилось, был просто душевный разговор. Сидели на берегу реки и мечтали, как эта долина покроется полями, а может быть, и садами, как здесь загудят тракторы. К сведению нетерпеливого читателя можно добавить, что уже в 1936 году большая группа мильковских колхозных хлеборобов будет отмечена орденами за высокие урожаи зерновых, ныне же Мильковский район снабжает семенами пшеницы и ржи полуостров и даже охотское побережье материка.

В Милькове Глеб взял бат — лодку, выдолбленную из ствола, тополя. Он решил спуститься отсюда по реке до океана. Трудно сказать, что легче, — продираться через лесные дебри на велосипеде или управлять вертким батом на стремнинах горной реки. Глеб плыл один. После третьего купания он кое-как освоился с коварным челном, и дальше все пошло нормально.

Сразу же за Мильковом лес изменился. Он подступил вплотную к реке и раскинулся вольготными чащами. Хозяйка — даурская лиственница. Кое-где светлые пятна березничков, тополевые рощи и осинники. Река становилась шире, протоки удлинялись. Убегая далеко в сторону, они казались новыми речками. И только перед выходом в океан река снова собрала их в единую могучую струю, пробиваясь через каменные щеки между вулканами Ключевским и Шевелучем.

В самом устье реки — село Усть-Камчатск. На рейде — пароход, на берегу дымят два консервных завода: один советский, принадлежащий АКО, другой японский — концессия…

Между рейдом и берегом — бары, наносные песчаные мели. Даже при небольшом ветре бары страшны, образующиеся на них завихрения волн выворачивают иногда со дна камни. Для неосторожного или неумелого моряка на барах каждый вал может стать "девятым".

На рыбацком кунгасе Глеб добрался до парохода и через двое суток вернулся в Петропавловск. На удивление многим, спортсмен отказался от заготовленного уже заграничного паспорта для кругосветного путешествия. Посоветовавшись с товарищами, он объявил план нового маршрута, не менее интересного и сложного: пройти на велосипеде по границам Советского Союза, включая Заполярье, то есть по замкнутому кругу.

ГЛАВА 4. ЧЛЕН СПОРТИВНОГО ОБЩЕСТВА "ДИНАМО"

НЕ БЫЛО ни митинга, ни торжественных проводов.

– Рассматриваем твой поход, товарищ Травин, как агитационный, как первый камчатский велопробег! — Это, пожалуй, единственная фраза "высокого штиля", которую услышал Глеб на пирсе. Сказана она была от имени петропавловской молодежи.

Слова суховаты, но от них как-то потеплело на душе… Ведь по-всякому говорили в городе о его походе. Обидные эпитеты приходилось выслушивать не только от "стружек", как в Петропавловске называли небольшую группу "бывших", не раз выражали сомнения также и свои, уважаемые люди. Вот почему Глеб так ждал этих слов: одно дело — быть спортсменом-одиночкой, штурмовать пространства для личной славы, и совсем иным смыслом наполняется твой каждый шаг, когда действуешь ты от имени коллектива…

А прощанье шло своим чередом. Один за другим пожимали руку товарищи, старые друзья-восковцы — Василий Барболин, Михаил Быстров, Серафим Вахомский…

– Глеб, мы будем тебя ждать. Очень ждать, — сказала Вера.

Глеб сжал руль велосипеда так, что онемели пальцы. Ведь не сказано еще самое главное… Эх, вот так, прямо, при всех, очертя голову и бухнуть: "Я люблю тебя, Вера Шантина…". Но комсомольцы суровых тридцатых годов стеснялись "нежностей". И, уже зайдя на палубу парохода, на котором ему предстояло следовать до Владивостока, Глеб понял, как никогда отчетливо, что ему, в самом деле, невозможно сюда не вернуться…

Это было 10 октября 1928 года.

***

Передо мной карта Родины, на которой красными кружками проставлены пункты, где велосипедист регистрировал проезд. Они непрерывной цепочкой тянутся вдоль линии великой транссибирской магистрали, у Барнаула резко скатываются вниз, в Среднюю Азию; образовав тысячекилометровую петлю возле южных городов Узбекистана, уходят через туркменские пески к Каспию. Дальше яркая полоса кружков пролегла по Кавказу и Крыму, пересекла Украину и через Москву, Ленинград, Петрозаводск подошла к Мурманску — начальному пункту Северного морского пути.

Больше всего меня заинтересовал паспорт-регистратор туриста

Чем глубже в Арктику, тем сложнее цепочка маршрута, тем шире разрывы между ее красными звеньями. После Архангельска следы Травина видны в Большеземельской тундре, на Вайгаче, Диксоне…

В паспорте-регистраторе вытянутые, квадратные, круглые, эллипсовидные, большие и маленькие, всех цветов печати содержат надписи, которые звучат в наше время странно: "Временная организационная комиссия Ненецкого округа", "Большеземельский кочевой самоедский Совет", "Авамский родовой Совет" и так далее. Каких-то три десятка красных кружков на двадцати девяти тысячах километров арктической береговой полосы от Мурманска до самого Уэлена. Значит, в среднем каждый перегон, который преодолевал велосипедист от жилья к жилью, или, как говорят на севере, от дыма к дыму, составлял около тысячи километров.

Одним из основных принципов спортсмена было — провести путешествие с наименьшими затратами. У него имелось все необходимое для начала: хороший дорожный велосипед, некоторая сумма денег, навыки охотника, ну и, конечно, надежда, что в трудную минуту ему помогут, выручат. Второй принцип — это железный режим: двигаться при любой погоде, независимо от состояния дорог, не меньше 10–12 часов в сутки, питаться два раза в день, после подъема и перед сном; пить только во время еды, то есть тоже два раза. Ночевать там, где застанет установленное время. Одежда, как говорят моряки, "форма ноль" — трусы и майка. Зимой — дополнительно пара белья и легкая куртка.

Кто знает, была ли необходимость в таком спартанском режиме, но, думается, не пройди Травин самую суровую закалку в сибирских снегах и среднеазиатских пустынях, вряд ли выдержал бы он переход через арктический Север.

На начальном этапе велосипедист выглядел блестяще. Легкий спортивный костюм плотно облегал стройную мускулистую фигуру. Длинные, спадающие назад волосы перетянуты на лбу кожаным лакированным ремешком. На рукаве зеленая повязка с надписью "Турист-велосипедист" с буквой "Д" — "Динамо". В портмоне — запас визитных карточек.

Ярко-красный велосипед, с белыми эмалевыми стрелами, оборудован двумя герметически закрывающимися кожаными сумками. Первая прикреплена к верхней части рамы, в ней хранится полный набор инструментов и запасные детали. Это — походная мастерская. Сзади, на багажнике, — еще одна сумка с пайком "НЗ" — семь фунтов прессованных галет плюс килограмм шоколада. Здесь же фотоаппарат и зимняя одежда. Емкость саквояжей рассчитана так, что при нужде могут для велосипеда служить понтонами, держать его наплаву. На колесах — циклометры.

Глебу казалось, что ориентироваться в сибирской части пути несложно: грунтовая дорога тянулась вдоль железнодорожной магистрали до самого Иркутска, а дальше, на Томск, шел старинный Сибирский тракт.

23 октября, зарегистрировавшись в Приморском обкоме комсомола, Глеб выехал по шоссе на Хабаровск. С этого момента он прочно на три года сел в седло машины.

Окрестности Владивостока схожи с камчатскими — сопки и пенистые гребни волн за береговой чертой. И зелень, зелень, зелень — причудливое смешение "двунадесяти языков" растительности: к березке прижались назойливые южане — лианы. Вынырнув где-то — од плакучей девственной кроны, они лихо перебросились на яблоню-китайку, По соседству с костром переспевшей рябины чернели кисти винограда, дерево-бархат, с нежной легкой корой, и корявый дуб, северная жимолость и легендарный лимонник — пососи его крошечные плоды, а то и просто пахнущую лимоном веточку — и усталости как не бывало.

Удивительная тайга!.. В лощинах зеленеет хвощ — зимняя пища кабанов, следы их то и дело пересекают пыльную дорогу; где-то далеко в падях слышно, как ревут изюбры.

Солнце пекло по-летнему. Очень тихо, ничто не шелохнется. Усевшись возле ручья под низкой корявой березкой, Глеб скинул майку и с наслаждением стал окатывать грудь, шею пригоршнями холодной воды. Внимание привлекло странное явление — прямо у ног появилась бегающая тень, а ветра нет. Отчего же куст шевелится? Глеб поднял голову и… пружиной отскочил в сторону, на ходу выхватив ружье… На дереве среди листвы шевелился странный толстый сук. Удав!.. Пресмыкающее обвилось вокруг ствола березки, его кольца почти не выделялись на темной коре. Вытянувшись на метр, удав поводил головой, раскачиваясь маятником…

Прозвучал выстрел. К ногам стрелка свалилась первая дичь — тоже одна из причуд дальневосточной тайги.

…Чем севернее, тем мягче рельеф. Сопки переходят в холмы, увалы, а у города Спасска — уже степь с озерами и болотцами.

На начальном этапе велосипедист выглядел блестяще

Похолодало. Пролетели на юг птицы. Вскоре начались дожди. Речушки вспухли, загремели, разлились. От шоссе осталась одна телеграфная линия. В такую погоду, в начале ноября, путешественник въехал в Хабаровск. Точнее, вошел — отказали скаты. Конструкция их, вероятно, не рассчитывалась на раскисшую дорогу. Шина и камера, как уже говорилось, представляли единое целое и крепились на ободе вентилем. Проколы чинились просто: обвертывались изоляционной лентой — и все тут. Но дефект оказался очень существенным: намокнув, шины начинали пробуксовывать на ободах, и вентиль вырывался "с корнем". Глеб не стал их чинить, а приобрел в Хабаровске новые, обычной конструкции скаты со съемной камерой.

И снова в путь. Что день дождливый — ничего: выезд в дождь, говорят, к счастью. Да вот, поднялся Амур. Паром не ходил. Как переправиться? Надежда только на железнодорожный мост. Охрана разрешила велосипедисту перебраться по нему на противоположный берег. Но проложенный рядом с рельсами тротуар настолько узок, что вести в руках тяжело груженный велосипед невозможно.

Самое безопасное — перенести сначала машину, а вторым заходом — груз. Это так называемое "медленно, но верно". Глеба устраивало "верно", что же касается "медленно"… Он посмотрел на уходящую вперед трехкилометровую галерею ажурных металлических арок, потом на узенький двухплашечный тротуар под ногами — и, толкнув велосипед вперед, решительно взмахнул на седло.

Тот, кто бывал в горах и пересекал по висячему мосту ущелье или жался к скале, двигаясь вдоль него по тропинке, может легко представить, какая требовалась выдержка, чтобы ехать строго по прямой над ревущей бездной…

А потом — снова по залитой водой колее или по обочине, мастеря в особо трудных местах перелазы из шестов и веток, на леденящем ветру, проламывая первый ледок. В попутных деревнях остолбенело дивились на полуголого парня, который быстро крутил мускулистыми ногами педали велосипеда, не обращая внимания на вылетавшие — од колес куски холодной грязи.

Осенняя распутица отстала от спортсмена где-то под нынешним курортом Кульдур, только начинавшим тогда свою жизнь. В Кульдуре Глеб прибавил к своему костюму заячьи перчатки, а под трусы натянул шерстяное трико.

Ударили морозы. Травин часто перебирается с набитых кочками дорог на покрывшиеся льдом речки, упорно выдерживая западное направление. Таким "шоссе" послужила, в частности, Зея. В среднем течении этот левый приток Амура почти параллелен железнодорожной линии, уходя от нее километров на сто пятьдесят. Глеб не ожидал ничего хорошего, поворачивая от города Свободного на север по льду незнакомой реки, но в его планы как раз и входило– на первом этапе похода испытать себя и машину в самых трудных условиях. Значит, испытаем…

Все оказалось проще. Молодой лед, чуть прикрытый снегом, а кое-где и вовсе голый, позволял ехать на предельной скорости. Опасны полыньи, но они выдавали себя парящим маревом. Дни стояли тихие. С низких, покрытых лесом берегов сбегали на реку тропы, пробитые в снегу. Вблизи больших сел они сливались в торную, раскатанную до блеска дорогу. Если такое село попадалось к вечеру, Глеб оставался в нем ночевать, если нет — устраивался там, где заставало установленное регламентом время. Впрочем, это не столь уж сложное предприятие — организовать ночлег в тайге. По крайней мере, в сибирском селе этим никого не удивишь. В лесу всегда можно найти удобную, широкую, как стена, корягу с навесом из корней; с избытком тут мягкой пахучей хвои на постель, вволю дров — расщепляй любой смолистый пень. Короче, на пружинистой хвойной постели, постланной между корягой и костром, будешь ночевать, как на пуховике…

Сложнее с питанием. Представляясь в райисполкомах, Глеб всегда имел основание рассчитывать на внимание к физкультурнику-туристу, совершающему переход по стране, тем более, что он никогда не упускал случая выступить с докладом на оборонную тему или с рассказом о далекой Камчатке. Но не только в селах, а и на любой таежной заимке, за крестьянским столом находилось лишнее место для путника. Такова уж чудесная русская "нерасчетливость", которая, как хорошо сказал друг Пушкина, путешественник мичман Матюшкин, "называется от Камчатки до Петербурга гостеприимством". Если же не было поблизости жилья, то выручал меткий глаз, сноровка следопыта. И не так уж беден сибирский лес, чтобы не отпустить смельчаку рябчика, глухаря, а то и зайца. Голодным Глеб никогда не ложился…

Через неделю, покрыв почти семьсот километров, велосипедист вышел к районному центру — селу Зее, расположенному от железной дороги километров на полтораста к северу. Дальше на запад дорога изменилась. Русло реки сузилось. Оно забито снегом, пузырится наледями. Села попадаются все реже. Добравшись до Якутского тракта, Глеб спустился по нему к железной дороге и от станции Невер Двинулся вдоль магистрали в Забайкалье.

Ветры, трескучие морозы и бесснежье. Песчаная, чуть приведенная равнина с прямой, как стрела, дорогой. Если метель, то воздух вместо снега наполняется летящим песком.

Кожа на лице путешественника задубела, волосы стали еще пышнее и гуще.

Ох, уж эти волосы!

– Послушайте, что за странное украшение у вас на голове? — спросили его в Читинском горисполкоме.

– Во-первых, шапки не надо, у меня жесточайший режим экономии, — пытался отшутиться Глеб. — Во-вторых, это своеобразный паспорт — уж ни с кем не перепутают.

– Паспорт все же лучше иметь настоящий, — не принял шутки служащий, просматривая печати в регистраторе. — то же касается поповской гривы, — одолжал он наставительно, — то я бы на вашем месте ее сбрил.

При этом он погладил выпачканной в чернилах ладошкой свою лимонно-желтую лысину. У Травина чуть не сорвалось с языка: "Вырастите сначала такую гриву, а потом и советуйте", но он сдержался.

– Видите ли, — сказал он спокойно, — мне так удобнее, с длинными волосами. Надеюсь, я тем самым не нарушаю каких-либо параграфов обязательных постановлений Читинского горисполкома? Если нет, то прошу вас, не задерживайте меня. Я спешу…

Но задержаться все же пришлось. Нет, не по метеорологическим условиям: не было ни песчаной бури, ни бурана. Просто дотошный служащий послал-таки запрос о путешественнике в Петропавловск. Ответом он был чрезвычайно огорчен.

– Поезжайте дальше. Пишут, что вы в самом деле спортсмен.

"Что ж, закалка нервов тоже входит в программу", — говорил себе Глеб, колеся по станицам Даурии. А у Хилока — снова материал для раздумий. Дорога здесь вплотную прижималась к железнодорожному полотну. Глеб еще издали заметил движущуюся по шпалам фигуру высокого человека. Столкнулись. Путник, как путник, с торбой на спине,