Газета День Литературы # 156 (2009 8)

тьму народов и тысячу лет,

я себя ощутил Святогором.

Святогор – мой отец и мой дед.

Восточнославянская языческая мифология – в отличие от кельтской или древнегерманской – сохранилась лишь малыми обрывками. Былины о Святогоре – чудом уцелевшие обломки прадревних славянских мифов "титанического" периода; Святогор – бесспорный родственник античных титанов. Его происхождение тёмно. В.В. Иванов и В.Н. Топоров полагают, что Святогор-веретенник – прижившееся на славянской почве иранское божество Веретрагна, одна из инкарнаций которого – сокол.

А что, всё сходится: Святогор – сокол – Соколкин…

Сергей Соколкин – далеко не первый Святогор в русской поэзии.

Не ищу я путь об одном конце,

А ищу я шар об одном кольце.

Я в него упрусь изо всей ноги,

За кольцо схвачусь изо всей руки.

Мать-Вселенную поверну вверх дном,

А потом засну богатырским сном.

(Юрий Кузнецов)

Но Юрий Кузнецов – Святогор торжествующий, похваляющийся. А Соколкин – Святогор поверженный.

Говорит Святогор да Илье Муромцу:

"Ай же ты, Илья да мой меньший брат,

Ты покрой-ка крышечку дубовую,

Полежу в гробу я, полюбуюся".

Как закрыл Илья крышечку дубовую,

Говорит Святогор таковы слова:

"Ай же ты, Илюшенька да Муромец!

Мне в гробу лежать да тяжелёшенько,

Мне дышать-то нечем, да тошнёшенько,

Ты открой-ка крышечку дубовую,

Ты подай-ка мне да свежа воздуху".

Как крышечка не поднимается,

Даже щёлочка не открывается.

("Святогор". Былина Пудожского края)

Что это за гроб, в котором нашёл себе кончину силач Святогор – роковой дар новых, молодых, "культурных" богов, аполлонов и афин, покончивших с титанами? Или Христианство? Неизвестно. Я могу сказать только, что былины о Святогоре – самые страшные древнерусские былины. Позже будет не так страшно: на каждого Змея или Тугарина найдётся Илья Муромец, и всё закончится счастливо. Сюжет о Святогоре – свидетельство о какой-то довременной, докультурной, совершенно безысходной трагедии из чёрного запредельного бытия, о котором ныне не вспомнит никто.

Сергей Соколкин – поэт есенинского типа: безоглядный, эмоционально щедрый, мощно чувствующий, размашисто мыслящий (скорее чувствующий, нежели мыслящий). И очень русский.

Но в поэзии Сергея Соколкина нет ни весенней умильности раннего Есенина, ни августовской умудрённой гармоничности Есенина позднего. Даже "средний Есенин" – имажинистский, надрывный, Есенин "Инонии" и "Сорокоуста", Есенин растравы и пьяного угара – куда более светел и гармоничен, нежели Соколкин.

Иногда в стихах Соколкина на миг появляется "есенинская Русь" – берёзки, церковные купола – и сразу же искажается и исчезает, словно обманная голограмма.

Как вороны кружат над падалью,

облетая границы адища,

а с церковок кресты попадали

да как звёзды, и все на кладбище.

В этих стихах всяческих ужасов поболее, чем в приличном триллере. Достаточно перелистать книгу Соколкина, чтобы набрать коллекцию. "А по Руси шакалов диких свора". "Сжигают руки дьяволы и бесы". "Обняв холодный труп, сидит солдат". "Мертвецы поползут из гробов". "И дерева, вытягиваясь к Богу, корнями землю, как собаки, рвут". "И лишь деревья по земле незрячей как высохшие ящеры ползут". "А тело серебрится вечным трупом и в колокол судьбы ногами бьёт". "Запинаясь о собственный труп, я иду на Царьград". "И плотию своей – остуженной и синей – я земляных червей досыта накормлю".

Прямо-таки данс-макабр.

Кстати, ужасы Соколкина – не ужасы Юрия Кузнецова, математичные, симметричные, выверенные. Если Кузнецов – Эшер или Магритт, то Соколкин – неудержимый Босх.

И даже благостно-идиллическая картинка у Соколкина взрывается бесовщиной…

Там батюшкина пустынька к ночлегу

встречает чаепитием гостей.

Там и без слов открыто сердце Богу.

И ветер слёг во вдумчивой ночи.