Помоги проекту - поделись книгой:
Паттон Джордж Смит
Война, какой я ее знал
Предисловие переводчика
Джордж Смит Паттон родился 11 ноября 1885 г. в Сан—Габриэле в штате Калифорния, а ушел из жизни 21 декабря 1945 г. в городе Гейдельберг на Юго—Западе Германии, для освобождения которой от фашизма он сделал очень много, возможно, больше, чем кто—либо другой из американцев.
Джордж Паттон происходил из вирджинской семьи, славившейся военными традициями. С раннего возраста он восхищался героями Гражданской войны в США (1861–1865), особенно кавалерийскими генералами, причем как теми из них, кто руководил силами конфедератов, так и теми, кто вел в бой полки северян. Он окончил военное училище в Вест—Пойнте в 1909 г., на шесть лет раньше двух других видных деятелей времен Второй мировой войны — техасца Дуайта Эйзенхауэра и уроженца штата Миссури Омара Брэдли, — и прошел долгий путь солдата: от второго лейтенанта до четырехзвездного генерала.
В отличие от прослуживших всю Первую мировую войну в США Эйзенхауэра и Брэдли, Паттону довелось принимать участие в боевых действиях во Франции. Спустя более четверти века Джорджу Паттону было суждено вернуться на эту землю и остаться на ней — после войны благодарные французы поставили памятник командующему Третьей армией США в городе Авранш в Нижней Нормандии, освобожденной благодаря натиску солдат генерала Паттона.
Вторая мировая началась для него в 1942 г.
В первых числах ноября генерал—майор Паттон командует высаживающейся в Африке Западной оперативной группой войск.
В начале марта 1943 г. он принимает на себя труднейшую задачу — вернуть боеспособность 2–му корпусу армии США в Тунисе, в апреле передает это буквально заново родившееся и закаленное победами соединение Омару Брэдли и возвращается к своему штабу, занятому разработкой плана вторжения на Сицилию.
11 июля того же года генерал—лейтенант Паттон высаживается в районе города Джела (Гела) на Юге Сицилии, а уже 22–го числа его Седьмая армия вступает в Палермо, главный город на острове, расположенный в северо—западной части. Подвиги Паттона затмевает раздутый крикунами—газетчиками эпизод, когда в ходе визита в госпиталь боевой генерал бьет по лицу военнослужащего, принимая его за уклоняющегося от боевых действий симулянта.
Весной 1944 г. на пресс—конференции в Англии Паттон позволяет себе неосторожное высказывание по поводу планов послевоенного устройства мира. Вновь всплывает, казалось, забытый случай в госпитале на Сицилии, и дела для генерала принимают скверный оборот. Он даже готовится подать рапорт об увольнении из вооруженных сил.
Несмотря на шумиху, вновь поднявшуюся вокруг Паттона, Дуайт Эйзенхауэр, высоко ценя его качества как командира, со словами: «…расплатитесь несколькими победами, и мир сочтет меня разумным человеком» — решает все же оставить генерала в армии. В конце июля 1944 г. в Нормандии Паттон принимает командование Третьей армией и, пройдя с ней весь путь, от самых западных областей Франции до Чехословакии, заканчивает войну 9 мая 1945 г., с сожалением отказываясь от «прыжка» для захвата Праги.
Чересчур резкие высказывания по поводу неразумной политики союзников в отношении Германии на пресс—конференции 22 сентября 1945 г. приводят к отстранению Паттона от командования Третьей армией США в октябре того же года. Таков был «подарок» верховного главнокомандования к шестидесятилетнему юбилею прославленного генерала, таким стал итог трех последних лет его жизни — жизни человека, любившего и умевшего воевать.
Кредо Паттона как стратега было наступление. Таким образом, его наука побеждать выглядела просто — вся суть ее сводилась к следующему: нужно наступать, наступать и наступать, а когда не знаешь, что делать… тоже наступать.
Он никогда не отдавал своим солдатам приказа отступать. Если танкисты жаловались на отсутствие бензина, он говорил им: «Вылезайте из ваших танков, берите в руки автоматы и топайте вперед, но не останавливайтесь — ни в коем случае не останавливайтесь». Генерал ненавидел, когда верховное командование заставляло его переходить к обороне, поскольку всегда считал, что, обороняясь, любой полководец сам дарит противнику инициативу, в то время как атакуя врага, вынуждает его думать лишь об одном — о собственном спасении.
На страницах своих воспоминаний Паттон не раз и не два заводит речь о недопустимости топтания на месте и, рекомендуя командирам брать на вооружение стратегию парового катка, повторяет фразу: «Все, что вам надо — как можно быстрее схватить врага за нос и надавать по затылку», то есть связать неприятеля боем и, обойдя с фланга, ударить в тыл.
С иронией высказывается генерал Паттон и в отношении строительства оборонительных сооружений, считая их абсолютно бесполезными и замечая, что ни Китайская стена, ни возведенный древними римлянами в Англии по приказу императора Адриана укрепленный рубеж, ни линия Мажино, построенная французами на границе с Германией перед Второй мировой войной, не спасли эти страны от нашествий. Как и Германии, в свою очередь, мало проку принесло сооружение линии Зигфрида — солдаты Третьей армии США преодолели ее укрепления на самом сложном участке. Генерал Паттон сам выбрал его, поскольку считал: слабость духа защитников неприступных крепостей сводит на нет усилия строителей и позволяет наступающим с боя брать самые мощные укрепления. Лучшей обороной Паттон считал атаку, а лучшей стеной — беглый огонь с ходу из всех видов оружия.
Сам генерал в своих записках — а он вел дневник с июля 1942 г. — признает, что ему случалось воевать на несколько фронтов сразу. Главными противниками были, конечно, немцы, но нередко, особенно зимой, куда больше хлопот доставляла погода. Однако источником самых сильных огорчений часто становился Штаб командования союзническими экспедиционными силами. Не раз генерал с огромной горечью замечает: «И снова мне пришлось выпрашивать у начальства разрешения одержать победу».
Паттон никогда не отказывался от убеждения, что закончить войну в Европе можно было «до того, как выпадет снег в Арденнах» — то есть еще в ноябре — декабре 1944 г., если бы в сентябре Третью армию, победоносно продвигавшуюся к восточным границам Франции, не лишили поставок горючего и боеприпасов. Между тем завершение войны на целых полгода раньше позволило бы спасти миллионы жизней американских, английских, русских, итальянских да и немецких солдат.
Кто—то наверняка назовет Паттона лихим кавалерийским рубакой, безоглядно рвущимся вперед во главе своей «конницы», не желающим считаться ни с чем и ни с кем, не способным заглядывать в будущее и видеть происходящие процессы во всем их многообразии и сложности. Существует превосходная иллюстрация несправедливости подобного суждения. В ноябре 1942 г. в Марокко Джордж Паттон, отбросив в сторону полученные в Вашингтоне инструкции, нашел единственный правильный выход из ситуации — сделал побежденных солдат вишистской Франции не пленниками, а союзниками, избежав благодаря этому разумному ходу восстания воинственных берберских племен.
Таким образом генерал Паттон проявлял себя мудрым и дальновидным политиком; просто политика его заметно отличалась от более сглаженной и более компромиссной политики главнокомандующего. Вне сомнения, окажись во главе союзнических войск вместо Дуайта Эйзенхауэра Джордж Паттон, вся история Второй мировой войны, а с ней и история послевоенной Европы и, вероятно, всего мира пошла бы по другому пути.
Однако он не мог оказаться на месте Эйзенхауэра. Даже на месте Омара Брэдли, принявшего от Паттона в апреле 1943 г. в Тунисе 2–й корпус, служившего под началом его прежнего командира во время кампании на Сицилии и выбранного Эйзенхауэром на роль командующего группы армий, в которую вошла и Третья армия генерала Паттона. Президенту Рузвельту и генералу Маршаллу нужен был острожный и гибкий генерал Эйзенхауэр, а Эйзенхауэру — также острожный и гибкий Брэдли.
Но, несмотря ни на что, американская армия не могла обойтись без генерала Паттона, особенно когда наступал момент затыкать дыры, возникавшие в результате просчетов и ошибок командования. Так, в марте 1943 г. в Тунисе понадобилась вся «атомная» энергия Паттона, чтобы возродить к жизни деморализованный вследствие понесенных поражений 2–й корпус. Паттона послали на прорыв, и тот, по признанию самого же Эйзехауэра, прекрасно справился с задачей.
В декабре 1944 г. именно Паттон прибыл на штабное совещание на самом верху с готовым планом разгрома контрнаступления немцев в Арденнах. И это тогда, когда другие генералы сидели и растерянно молчали, а верховный главнокомандующий повторял как заклинание нечто вроде: «Очень хорошо, что немцы прорвались, это нам на руку, теперь нам будет легче разбить их». Паттон, не скрывая иронии, тут же предложил пропустить немцев до Парижа. Однако в тот момент, когда он произносил эти показавшиеся многим легкомысленными слова, когда ничего еще не было решено его начальниками, две дивизии Третьей армии уже выдвигались на новые позиции, а третья ждала наготове, чтобы через три дня обрушиться на совершенно не ожидавших такого поворота событий немцев.
Не только противник, но и свои — главным образом начальство — иной раз оказывались застигнутыми врасплох стремительностью действий генерала Паттона. Порой он едва ли не молился, чтобы верховный и даже Брэдли, с которым у Паттона, по его собственному утверждению, совпадали взгляды на многие вещи, не узнал о смелых маневрах того или иного подразделения Третьей армии и не велел бы остановить продвижение.
Как не раз признается Паттон, иногда ему приходилось водить за нос начальство, занимать и даже… красть войска, чтобы добиться одного — наибыстрейшей победы. Так было летом 1943 г. на Сицилии, когда Паттон обхитрил своего британского начальника и, вместо того чтобы уходить в оборону, смелым маневром привел Седьмую армию к захвату Палермо уже через неделю. Так случилось и в феврале 1945 г., когда части Третьей армии захватили Трир — город, ставший воротами для вторжения на территорию Рейнланда.
Как часто бывает с яркими фигурами, выдающимися личностями, наградой за труды стала опала, выразившаяся в лишении Паттона поста командующего Третьей армией. Война в Европе уже закончилась, и больше не нужно было затыкать дыры.
Современники и соратники Паттона, особенно французы, иногда сравнивали генерала с Наполеоном. Однако для нас, живущих в России, правильнее, наверное, провести другую параллель и сравнить не знавшего поражений американского генерала, настоящего отца солдатам, опережавшего свое время полководца первой половины двадцатого столетия с нашим прославленным генералиссимусом и великим воеводителем второй половины XVIII в. — Александром Суворовым.
Несмотря на различия, между ними есть также и немало сходства. Это и стремительность передвижения их войск, и ставка на наступление, и нелюбовь со стороны начальства, и многое другое. Даже итог жизни в чем—то очень похож.
Как и лишенный заслуженного триумфа Суворов, Паттон мог бы сделать больше, лучше послужить своей стране и своему правительству.
Его уход из жизни стал следствием трагической случайности. Паттон, которого не убили пули и снаряды немцев на двух мировых войнах, попал в автокатастрофу в окрестностях Мангейма на юго—западе Германии и скончался в госпитале города Гейдельберга ровно через сорок дней после своего шестидесятилетия.
Он ощущал себя еще полным сил и, вне сомнения, надеялся послужить своей стране — как выражался сам генерал, отработать свой хлеб. Однако последние слова записок Паттона полны горького предчувствия того, что сделать это ему не удастся. Он написал: «Как ни грустно мне сознавать тот факт, что последний мой шанс отработать свой хлеб утрачен, это очевидно. По крайней мере, я всегда делал максимум возможного, когда Бог давал мне шанс».
Генерал Паттон совершил немало великих дел, о чем, как умел, рассказал в своих воспоминаниях, впервые увидевших свет в 1947 г. Я же, как переводчик его труда, выражаю надежду, что читатель не пожалеет о потраченном времени, прочитав книгу про войну, которую знал Джордж Паттон и которую почти совсем не знаем мы, по крайней мере с той стороны, с какой знал ее он.
Часть первая. Письма с фронта
DEDICATION
«My sword I give to him that shall succeed me in my pilgrimage, and my courage and skill to him that can get it. My works and scars I carry with me, to be a witness for me that I have fought His battles who now will be my rewarder».
So he passed over and all the trumpets sounded for him on the other side.
ПОСВЯЩЕНИЕ
«Меч свой оставляю тому, кто следом за мной встанет на путь пилигрима; идущему за мной поверяю храбрость свою и ратное уменье. Деяния свои и шрамы уношу с собой, дабы служили мне пропуском, поведав о том, как бился я в битвах Его — того, кто ныне одарит меня».
И прошел он через врата, и все трубы пели в честь его на той стороне.
Операция «Торч»
Хотя из—за введенных в то время цензурой ограничений предлагаемый вниманию читателя материал содержит мало фактических сведений относительно того, какие бои происходили в период Африканской кампании, краткий обзор хода той операции, возможно, поможет читателю лучше сориентироваться.
8 ноября 1942 г. три тактических соединения, одним из которых являлась Западная оперативная группа войск, высадились на северном берегу Африканского континента.[2] Сухопутными силами Западной группы командовал генерал—майор Паттон. Штаб этого соединения, организованный как соответствующий орган управления армии, а не корпуса, должен был после завершения десантной операции послужить базой для штаба Пятой армии.[3]
Западная оперативная группа войск состояла из трех соединений: северного — под началом генерал—майора Люсьена К. Траскотта, высадившегося в Пор—Лиоте; центрального — под началом генерал—майора Джонатана У. Андерсона, высадившегося в Федале;[4] и южного — под началом генерал—майора Эрнста А. Хармона, высадившегося в Сафи. Воздушными частями армии командовал бригадный генерал Джон К. Кэннон. Оперативная группа насчитывала тридцать две тысячи человек. Вся эта армада должна была оставаться под общим командованием адмирала X. К. Хьюитта до того момента, пока наземные силы и авиация не закрепятся на континенте. Адмирал ловко и без каких—либо неприятных инцидентов провел свой состоявший примерно из ста кораблей конвой через Атлантику; Хьюитт и его матросы всеми силами помогали высадке десанта.
Прибытие американцев оказалось полной неожиданностью для французов, но бой, как наглядно свидетельствуют понесенные сторонами потери, шел суровый. Французские моряки как на море, так и на суше сражались героически.
11 ноября, когда наземные силы были уже готовы ринуться в наступление, а самолеты заходили на цели, французы сдались. Промедли они еще всего какие—то минуты, дело бы, скорее всего, завершилось их уничтожением и разрушением Касабланки.
В полдень в Федале стороны подписали мир, и генерал Паттон провозгласил тост за то, чтобы, оплакав геройскую гибель своих сыновей, оба народа — французский и американский — стали бы рука об руку сражаться с главным своим врагом — фашизмом.
Немедленно началось восстановление порта, автомобильных и железных дорог, и не прошло и двух недель, как американские войска уже обучали французов современным методам ведения войны.
В начале марта 1943 г. генерал Паттон получил приказ отправиться в Тунис и принять командование 2–м корпусом, серьезно потрепанным в Кассеринском проходе. Корпус входил в состав Восемнадцатой группы армий и находился под командованием генерала сэра Гарольда Александера.[5] Целью операции стало помочь продвижению Восьмой британской армии генерала Монтгомери, создав угрозу тыловым частям Роммеля в районе Гафсы. Позднее, в апреле, командование 2–м корпусом принял генерал—майор Омар Н. Брэдли, а генерал Паттон вернулся к прерванной работе над планом подготовки вторжения в Сицилию.
Северная Африка
Отправляю весточку с Гордоном Хатчинсом, капитаном корабля «Августа». К тому времени, когда послание мое доберется до адресата, обо всем, что здесь произойдет, можно будет прочесть на страницах газет. Мы вышли из Норфолка в 8.10 утра 24–го числа, и нельзя не отметить того примечательного факта, что отплытие было организовано на самом высоком уровне. Через минные поля наши суда прошли по специальному, отмеченному буйками фарватеру, следуя строго в кильватере. Позже к нам присоединились пять колонн эскорта с «Августой» во главе.
Кормят у них на флоте отменно. Я даже всерьез опасаюсь, что растолстею. Приходится каждое утро начинать с зарядки в каюте — подтягиваться и бегать на месте, делая не менее четырехсот восьмидесяти шагов (около четырехсот метров). Сегодня утром прозвучала команда приготовиться. Всем надлежало привести себя в состояние боевой готовности — облачиться в резиновые жилеты и надеть каски, но коль скоро мой пост находился в моей же каюте, я особенно не торопился. Позднее я поднялся на мостик, где и оставался, пока не рассвело, а потом отправился завтракать. Закончил чтение Корана — хорошая и интересная книжка.
Занимался тем, что разъяснял офицерам, как правильно вести военные действия. Тут нет ничего сложного. Нужно брать на вооружение стратегию парового катка; проще говоря, приняв решение о направлении и целях той или иной операции, следует оставаться верным себе — последовательным в своих поступках. Однако в том, что касается тактики, напротив, пример с парового катка брать не нужно. Нападать разумнее всего на тех участках, где оборона противника наиболее слаба. Вот тут уж не теряйся — побыстрее хватай врага за нос и бей по затылку.
Через полутора суток я встречусь с неприятелем, о состоянии сил и боевом настрое которого знаю мало, так что большинство важных решений предстоит, не мешкая, принимать в самые напряженные моменты. Однако я считаю, что чем больше ответственность, возложенная на человека, тем сильнее должен быть его дух. Так что надеюсь, что с Божьей помощью не совершу ошибок. Как мне кажется, всю свою жизнь я шел к такому испытанию. Когда же дело будет сделано, останется позади еще одна ступенька моей судьбы. Если я буду выполнять свой долг как надлежит, все остальное приложится само.
Прошлой ночью я лег в постель в 10.30 не раздеваясь. Мне не спалось; часа в два ночи я вышел на палубу, чтобы полюбоваться далекими огнями Федалы[7] и Касабланки. На море стоял мертвый штиль — ни дуновения ветерка, ни малейшего волнения. Хороший знак — Господь явно на нашей стороне.
Морское сражение с противником началось в восемь, так что денек выдался самый горячий из всех. В 7.15 из Касабланки вышли шесть вражеских эсминцев. Однако дружным ответным огнем наших судов неприятеля удалось обратить в бегство, а два эсминца доблестные американские канониры даже сумели поджечь. «Массачусетс» избрал своей мишенью «Жан Бар» и осыпал его снарядами на протяжении получаса. Вся моя поклажа, включая пистолеты с белыми костяными рукоятками, была погружена в шлюпку, как и багаж других участников операции, и в восемь мы собирались покинуть корабль. Как скоро выяснилось, я очень своевременно послал ординарца принести мое оружие. Как раз в тот момент легкий крейсер и два тяжелых эсминца выступили из Касабланки, чтобы, отрезав нас от берега, обрушить удар на наши транспортные корабли. «Августа» увеличила скорость до двадцати узлов[8] и открыла огонь. Первый же залп из орудий главного калибра отправил наши шлюпки ко всем чертям на дно, так что мы лишились нашего багажа; уцелели только мои пистолеты. В 8.20 вражеские бомбардировщики атаковали транспорты, и «Августа» поспешила им на выручку. Затем нам вновь пришлось померяться силами с французскими судами: никто не хотел уступать, и канонада продолжалась три часа кряду. Когда я находился на главной палубе, упавший совсем близко снаряд окатил меня водой с ног до головы. Позже другой упал еще ближе, но в тот момент я уже находился на мостике — достаточно далеко, чтобы ему удалось искупать меня. Поскольку над морем лежала дымка, противник бил по нам, ориентируясь преимущественно на дым из труб. Наши артиллеристы тоже в долгу не оставались, с остервенением поливая противника огнем. Корабли шли широким зигзагом, выполняя маневр, призванный уменьшить риск попаданий вражеских снарядов.
Адмирал Холл, начальник штаба адмирала Хьюитта, начальник моего штаба полковник Гэй, полковники Джонсон и Флай из штаба подразделения десантных судов Атлантического флота, мои адъютанты Джексон и Стиллер, а также ординарец старшина Микс спустились в шлюпку в 12.42. Когда она отчалила от корабля, матросы, перегибаясь через фальшборт, напутствовали нас радостными возгласами. На берегу мы оказались в 13.20, до нитки мокрые от волн прибоя. Шла вялая перестрелка, но у меня не было патронов, чтобы принять в ней участие.
Хармон взял Сафи еще до рассвета, хотя до нас эта весть дошла не раньше полудня.
Андерсон завладел позициями на обеих реках и в полдень закрепился на возвышенности, а также захватил в плен восьмерых полномочных представителей Германии. О высадке они прослышали только в шесть часов, так что наше появление для них стало, можно считать, полной неожиданностью.
Когда мы еще находились в Вашингтоне, полковник У. X. Уилбер вызвался по прибытии в Африку отправиться в Касабланку, чтобы предъявить противнику требование сдаться. Он высадился с первым эшелоном десанта и, едва рассвело, поспешил в Касабланку с белым флагом. По пути Уилбера несколько раз обстреливали, но французы в городе отнеслись к его полномочиям с должным почтением, хотя требование о сдаче отклонили.
Сегодня я принял решение штурмовать Касабланку силами третьей дивизии и одного танкового батальона. Решение далось мне нелегко, поскольку дела у Траскотта и Хармона шли, как мне казалось, не блестяще; между тем я считал, что нам не следует выпускать из рук инициативу. Тем временем, с намерением обсудить вопросы, касающиеся артиллерийской и воздушной поддержки десанта, на берег сошел адмирал Холл, который привез с собой хорошие вести: Траскотту удалось захватить летное поле в Пор—Лиоте, где теперь находились сорок Р–40.[9] Хармон между тем выступил на Касабланку.
Андерсон намеревался начать штурм на рассвете, но я отдал приказ атаковать только в 7.30, поскольку стремился избежать неразберихи в темноте. В 4.30 утра к нам явился французский офицер, который сообщил о готовности солдат в Рабате прекратить огонь, и в нашем штабе заговорили о том, что надо бы отменить штурм. Я же, несмотря ни на что, не согласился с данным мнением, поскольку хорошо помнил, сколь мало пользы принесло нам преждевременное проявление миролюбия в 1918 г. Я отправил в Касабланку французского офицера с тем, чтобы он передал адмиралу Мишли, командовавшему вооруженными силами противника, что если он не хочет уничтожения своих людей, то должен немедленно отказаться от сопротивления, поскольку я намерен штурмовать город. Однако когда именно я собираюсь атаковать, я не сказал. В 5.30 я послал уведомление адмиралу Хьюитту, предупредив его, что, если в последнюю минуту французы все же надумают сдаться, я радирую: «Прекратить огонь», а в 6.40 неприятель сложил оружие. Еще бы немного, и они опоздали: бомбардировщики уже находились на подлете к целям, а артиллеристы на кораблях наводили орудия на вражеские объекты. Я приказал Андерсону войти в город, находясь в постоянной готовности немедленно атаковать, если кто—нибудь попытается чинить ему препятствия. Никто подобных попыток не предпринял, однако время с 7.30 до 11 в тот день текло для меня, как никогда прежде, медленно.
В 2 часа адмирал Мишли и генерал Ногэ явились для обсуждения условий сдачи. Я начал совещание с того, что выразил восхищение храбростью французов, а закрылось оно тостами, сопровождаемыми выстрелами откупориваемых бутылок шампанского. Я приставил к пленникам почетный караул — незачем бить лежачего.
Через денек—другой мы с Ногэ решили позвонить султану.[10]
Визит главнокомандующего и штаба к генералу Ногэ и султану Марокко
ШТАБ ЗАПАДНОЙ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ ВОЙСК
В 9.45 мы выехали из Касабланки, города, где реалии библейских времен и Голливуда живут бок о бок, и направились к Рабату.
В этих краях сразу за Федалой начинаются такие места, что просто хочется устроить танковое сражение. Отличный полигон — на разбросанных тут и там фермах с каменными домами могла бы закрепиться пехота, обустроив удобные оборонительные рубежи. Правда, если использовать против таких точек 105–миллиметровые гаубицы, долго обороняющимся не продержаться даже там.
Вообще же места эти напоминают побережье Коны, что на Гавайях. То же изумительно голубое море, те же деревья — во всяком случае, очень похожие. Повсюду вдалеке то тут, то там пасутся стада овец и коров. Дать определение породам этих животных я не возьмусь — прежде таких никогда не видывал. Вся дорога и железнодорожные мосты вверены под охрану нерегулярных марокканских частей, которые носят название «гуны» — по крайней мере, так оно звучит на слух. Одеты они все в некое подобие полосатых бело—голубых банных халатов, на головах — тюрбаны, которые, как можно представить, когда—то много лет тому назад были белыми; вооружены гуны длинными старинными ружьями со штыками.
Уже за Федалой мы смогли наглядно убедиться в том, сколь велика мощь нашей морской авиации. Всюду попадались нам разбитые грузовики и бронемашины противника, которых местами оказывалось так много, что они загромождали дорогу. В Рабате генерал Хармон[11] выделил для моей особы эскорт, состоявший из мобильных подразделений разведчиков и даже танков. Я же, так или иначе представляя себе, что явиться с такой свитой в резиденцию Ногэ[12] будет с моей стороны проявлением чванства, отказался от столь помпезного сопровождения.
По прибытии во французскую резиденцию мы удостоились чести быть встреченными батальоном марокканской кавалерии, состоящей из одних офицеров, а также подразделением личной охраны генерал—губернатора. Последние, также марокканцы, были облачены в белую форму с красными портупеями.
Оба подразделения впечатляли своим видом, и у каждого имелся свой собственный военный оркестр, состоявший из французских рожков, барабанов и большой медной тарелки с колокольчиками по краям, которые звенели, переливаясь на разные лады.
Мы осмотрели строй обоих эскортов и дали им высокую оценку, похвалив французских офицеров за великолепную выправку, достойную участников прошлой войны. В действительности я смотрел на них с легкой грустью и сожалением, думая о том, что всего один танк из тех, что я оставил в Рабате, мог бы без труда уничтожить всех этих замерших в почетном салюте превосходно вышколенных стражей.
Резиденция Ногэ представляла собой помпезное сооружение из мрамора в духе Альгамбры,[13] выстроенное по приказу маршала Лиоте, и я прекрасно понимал, почему нынешний ее хозяин так не хочет уезжать отсюда. Принял он нас сердечно, и мы проговорили минут двадцать, после чего решили, что пора нанести визит во дворец к султану.
Дворец и прилегающая территория площадью в несколько сотен акров были окружены стеной метров в шесть высотой, про которую говорили, что возведена она еще в начале XIV века. В это я что—то не очень верю, хотя что правда, то правда — кладка действительно очень старая.
Оставив позади стену, мы еще с полмили ехали через поселок, состоявший из хибарок местных жителей; думается, там обитали многочисленные слуги со своим не менее многочисленным потомством. Сам дворец представлял собой громоздкое трехэтажное белое здание, выстроенное в соответствии с традициями архитектурных вкусов мавров. Попасть в него можно было через ворота, достаточно широкие, чтобы через них могла проехать машина.
Охрана здесь, во дворце, состояла из вооруженных винтовками чернокожих солдат, облаченных в красную форму и белые гамаши. Всего таких замерших статуями повсюду стражников насчитывалось в тот момент, как я прикинул, не менее четырех сотен.
Мы вышли из машины, и еще один военный оркестр, состоявший из барабанов, цимбал, труб и большой зонтообразной тарелки с колокольчиками и бубенцами, самозабвенно заиграл марш.
Слева по ходу от ворот виднелся флаг Пророка зеленого бархата с золотой каймой и с золотой же арабской вязью в середине. Пройдя через вторые ворота, мы оказались среди реалий Ветхого Завета — в обширном дворе, где было полным—полно людей в белых библейских одеяниях. Здесь нас встречал великий визирь, а вернее, вельможа, которого я первоначально принял за великого визиря, — человеке клочковатой бородой и полным золотых зубов ртом. Одет был визирь в белый балахон с широким капюшоном, из—под которого виднелась шелковая накидка с золотой вышивкой. Вельможа торжественно сообщил мне, что султан милостиво соблаговолил принять нас, о чем, судя по тому, с какой помпезностью нас тут встречали, можно было вполне и так догадаться.
Мы миновали три лестничных пролета и поднялись наверх, где наш провожатый снял свои туфли. Затем мы вошли в длинную залу. Слева от нас располагались «двенадцать апостолов» и приближенные рангом пониже; все они носили белые одежды и находились в зале без обуви — в одних носках. Справа от нас стояли рядами золоченые кресла в стиле эпохи Людовика XIV.
Пол покрывали самые толстые и самые красивые ковры, которые мне когда—либо в жизни приходилось видеть. В самом дальнем конце залы на возвышении восседал султан, оказавшийся приятным на вид молодым человеком очень хрупкого телосложения и с весьма тонким и немного нервным лицом.
Правила этикета здесь таковы: когда вы только входите в залу, то останавливаетесь и отвешиваете поясной поклон. Потом доходите до середины помещения и там повторяете процедуру. Затем вы достигаете самого возвышения, на котором стоит трон, и кланяетесь в третий раз. После того как мы все это проделали, султан поднялся, пожал руку мне и генералу Ногэ, и все мы сели.
Несмотря на то что султан в совершенстве владел французским, он на арабском языке обратился к великому визирю, чтобы тот передал слова господина о том, как он счастлив меня видеть. Затем я через двух переводчиков выразил свое удовлетворение тем, что его народ, французы и мы — опять вместе. Я заверил его, что единственным моим желанием является скорейшее объединение сил трех наших армий, чтобы мы все вместе могли выступить против общего врага в едином строю. Казалось забавным, что султан, прекрасно понимавший французскую речь, вынужден ждать, когда для него сделают перевод на арабский, но так или иначе, ему приходилось дожидаться перевода, поскольку достоинство владыки не позволяло ему демонстрировать свое умение говорить на чужом языке.
Затем со вступительными церемониальными речами было покончено, и султан, обратившись ко мне, выразил надежду на то, что наши солдаты будут уважать мусульманские обычаи народа его страны. Я уверил его величество, что подобные приказы были отданы в самой недвусмысленной форме еще накануне нашей отправки из Соединенных Штатов и что их выполнение будет неукоснительно контролироваться. Далее я заметил, что в любой армии, включая и американскую, всегда найдется какой—нибудь дурак, которому не писаны никакие законы и правила, поэтому случаи совершения святотатственных и оскорбительных для чувств верующих проступков не могут быть совершенно исключены. Посему я попросил информировать нас о возможных выходках отдельных наших солдат. Султан ответил, что пока ничего подобного не случалось, однако если нечто такое все же произойдет, наше командование будет соответствующим образом уведомлено через генерала Ногэ.
Я закончил наш разговор выражением моего восхищения красотой Марокко, прекрасным видом городов, сдержанностью граждан и отличной выправкой солдат армии его величества. Затем мы встали, султан тоже поднялся со своего трона и, пожимая мне руку, пригласил меня в среду на церемонию чаепития в честь годовщины его восхождения на престол. Первоначально как раз и предполагалось, что наш первый визит султану будет нанесен именно в этот день, но я известил генерала Ногэ, что, поскольку я лишь представляю президента Соединенных Штатов и главнокомандующего силами союзников, будет не вполне уместным для меня являться на аудиенцию в такой день. То, что султан лично пригласил меня, ясно показывало, сколь высоко он ценит пост, который я занимаю.
Завершив беседу, мы имели возможность пообщаться с «апостолами» и их менее значительными коллегами, числом в общем и целом шестнадцать человек. Как оказалось, они были пашами различных провинций и городов Марокко. Как можно себе представить, должность паши пожизненная — самому старшему из них стукнуло уже девяносто два года, а младшему, как мне думается, было лет семьдесят. Вельможи держались с истинным достоинством людей, осознающих свое высокое положение в обществе, и, как можно предположить, проходили специальное обучение, чтобы научиться управлять.
На выходе из дворца стража в красных мундирах вновь салютовала нам. Покинув обиталище султана, мы отправились во французскую резиденцию, где были удостоены чести провести время в приятном обществе мадам Ногэ и ее племянницы, а также имели возможность прекрасно пообедать. Хозяин произвел на меня сильное впечатление рассказом о том, что за все то время, пока немцы находились в Марокко, ни один из них не останавливался в его доме и не сидел за этим столом.
После непродолжительной беседы, состоявшейся под конец обеда, мы уехали и прибыли в Касабланку в три часа.
Празднование годовщины восшествия на трон султана
Поделиться книгой: