Лесные дали

- Этого я не знал, - сказал Ярослав и смутился.

- Ну ладно, неважно - лесничего или его жены. Так вот мой совет против сойкиных. Фотоаппарат. Понял? Сфотографируй в момент преступления. Вот тебе и свидетель. Фотография - это убедительный документ.

- А что? Неплохая идея, - раздумчиво сказал Ярослав. - В следующую получку покупаю.

- Зачем покупать: возьми у меня, - предложил председатель. - Отличный "Зенит", зеркальная наводка. Валяется без надобности.

И с присущей ему энергией потащил Ярослава к себе домой и вручил фотоаппарат с набором пленки.

В полночь Ярослав возвращался домой Байкал попытался было перейти на рысь, но и на этот раз его желание не совпадало с настроением седока: Ярослав не спешил. Ему хотелось слушать весенний лес, наслаждаться запахами пробуждающейся природы, отдаваться во власть собственных мыслей и чувств. Птицы молчали, но их присутствие в лесу он чувствовал каждой клеточкой своего тела. Он даже с точностью мог сказать, что вот в этом темном кусту, именно в этом, а не в каком-нибудь другом, притаилась птица. И он был прав. Он думал, что слушает лес, а на самом деле слушал голос своего сердца и разума, в котором вопросы перемешались с ответами, ясного было больше, чем непонятного, зато непонятное, безответное казалось куда более значительным и важным, чем бесспорное и продуманное. Враги леса, кто они такие, эти сойкины, кобрины, так сказать, розничные истребители народного богатства? Объяснить их мораль и психологию не стоило большого труда: живу, мол, для себя, а на остальное наплевать. Планета погибнет? Ну и черт с ней, с планетой, пусть гибнет, был бы цел мой забор и сарай за забором. Какое дело утке, что мир утонул. Так рассуждают сойкины, эти розничные хищники.

…Теперь мысли его перешли всецело к той, ради кого он согласился выступить перед ребятами, а для этого прочитал много книг и статей. Ему приятно думать, что все, что он делает, - для нее, ради нее. И весь мир, который теперь казался ему несказанно прекрасным, не мог существовать без нее. Он не думал и не хотел думать о будущем, потому что был счастлив в настоящем, не строил никаких планов и надежд, опасаясь, что они заслонят или вовсе разрушат настоящее. Он просто любил ее тайно от нее и от всего мира. На минуту он останавливал лошадь, прислушивался к лесу и, казалось, слышал, как текут по деревьям весенние соки.

Это весна бродила в его молодой горячей крови.

Глава вторая

На большой светлой террасе, нагретой весенним солнцем, было тепло. Посреди террасы стол для настольного тенниса, заваленный газетами и журналами, а за столом расселись лесники и терпеливо ожидали Погорельцева, созвавшего их на экстренное совещание, балагурили. Ярослав сидел с газетой в руках, прислушиваясь к общему разговору. Его молчаливость одним лесникам нравилась, у других возбуждала любопытство, третьих настораживала. Когда к нему обращались, он отвечал вежливо и обстоятельно. Спросили о Рожнове и, услышав, что он вернулся, обрадовались, говорили о старике уважительно.

Длинный, нескладный, костлявый Чур курил и наблюдал за Ярославом изучающе и выжидательно с таким видом, будто он знает о нем что-то, да ждет момента, чтобы всех огорошить. На самом же деле он давно собирался попросить у Ярослава трешку взаймы и, конечно, без отдачи, потому как другие ему уже не давали ни трешки, ни полтрешки, ни даже двугривенного. И не решался, потому что этот новенький горожанин-лесник казался ему парнем себе на уме, человеком другой породы, невесть как и почему очутившимся здесь, среди своих.

Ярослав рассказал о встрече с Сойкиным в лесу и о Пашкиной угрозе.

- Пугает, пугает. Не обращай внимания, - протараторил Чупров. - Ты его собакой, собакой проучи. И не будешь отвечать. Без свидетелей. Пусть попробует докажет, что твоя собака. И не докажет. Нет, не докажет.

- А, брось, Иван, ерунду городишь, - поморщившись, возразил Чупрову Хмелько и отмахнулся, как от мухи. - Пашка известный разбойник, и с ним лучше не связываться. Хлопот не оберешься. Он потом и собаку может отравить, и дом сжечь. А по пьянке и подкараулит в потемках. Ему что - он дурной. А с дурня какой спрос.

- Пашка-то? - отозвался Чупров и чиркнул спичкой. Поднес к сигарете огонек, затянулся. Все ждали его последующих слов. Продолжил: - не надо напраслину на человека возводить. Никакой он не разбойник. Он грызун. Заяц.

- Тоже сравнил: Сойкин - заяц. А то мы не знаем Пташки, - важно протянул Хмелько.

- А я говорю - грызун, - упорствовал Чупров. Он любил поспорить с Хмелько. - Понимать надо. Заяц - он кто? Он относится к семейству грызунов, потому что, как и Пашка, грызет все подчистую.

- Потому-потому, - передразнил Чур, который нередко выпивал с Сойкиным и недолюбливал Чупрова. - А может и не потому. Вон у Рожнова кобель - попадись ему один на один, он тебя до смерти загрызет. А семейства у него, считай, никакого. Как по-твоему - грызун он или кто?.. Или возьми, к примеру, жену мою. Грызет не хуже того кобеля, а мы, брат, с ней как-никак одного семейства. - И, сплюнув на пол, под хохот лесников проворчал: - Ученый нашелся. Верно я говорю, Ярослав?

Серегин кивнул. А словоохотливым Чур, довольный тем что его слушают, с подъемом спешил высказаться:

- Вон я в газете читал: в каком-то американском государстве море выбросило на берег такую хреновину, что самые мудрые ученые не могут определить, что оно такое: к какому семейству принадлежит - зверь не зверь, опять же рыба не рыба. Шесть метров в длину, два метра в ширину, а весит целых две тонны. Во как! А передние плавники - вроде бы человеческие руки, и на них по пять пальцев и с ногтями. Вот честное слово - своими глазами читал, и не кто-нибудь там сочинил про это, а там ТАСС подписал. Значит, правда, а вы говорите - семейство. Сами ученые не могут определить.

- Так уж и не могут, - усомнился Чупров. Он безраздельно верил в силу науки. - Дай срок, время дай - определят. У них приборы, электроника. Теперь, брат, точно могут. Непременно найдется ученый, который определит. А то нет? Ученые - они все должны знать в своей области. Как, скажем, лесник. Хороший лесник знает свой участок как свои пять пальцев. Чтоб каждое дерево - в лицо, тогда ты лесник. - И вдруг, точно ошпаренный, хлопнул себя по щеке: - Гляди-ка комар чертов. Откуда? Рано еще.

- Первый комар кусать не должен, - авторитетно изрек Чур.

- Это почему же не должен?.. - спросил Хмелько недоверчиво.

- Потому как разведчик. Служба у него такая, устав, - ответил на полном серьезе Чур.

- Глупости, антинаучно, - блеснул эрудицией Чупров. - Кусает только самка. Самец совсем смирный. А самка - тварь кровожадная.

- Одним словом - баба, - весело подхватил Чур.

- И совсем сомнительно ты говоришь, - недоверчиво отнесся Хмелько к словам Чупрова. - Что ж он, самец-то, святым духом питается?

- Не знаю, не поинтересовался. Может, травой, может, он вегетарианец.

- Это где ж ты не поинтересовался? - любопытствовал Хмелько.

- А помнишь, ученый профессор приезжал? У Кобрина останавливался. Насекомую тварь изучал. Так он, не поверите, вот спец был: различал, который из них комар, а которая комариха. Запросто. А то нет? Ты вот скажи - как? По мне они все одинаковые. А он знал, потому что это его участок, хлеб его. Сядет бывало, ему на руку комар, вопьется. Он не сгонит, не раздавит его, нет. Возьмет маленькие ножнички и аккуратненько чик комарику зад. Отрежет, как хирург, да так, что комар и внимания не обратит на такую операцию. Сидит себе как ни в чем не бывало и посасывает профессорскую кровь. А она из отрезанного зада так и течет, так и капает. И пять и десять минут - все течет, течет, а комар все не может насытиться, потому как утроба у него дырявая. Не будь дыры - комар бы напился и улетел себе. А тут нет утробы - вот он и сосет, как пожарная машина. А профессор дивится - аппарат, говорит, какой мощный. Сложный, говорит, механизм даже у такой ничтожной твари.

- Врешь, - усомнился Хмелько. - Ты сам все такое видел?

- Нет, зачем, Кобрин рассказывал.

- Враки, - уже твердо сказал Хмелько. - Пустое. И Кобрин пустой.

- Нет, Кобрин - голова, - возразил Чур.

- А что голова? Не всяк умен, кто с головою. Правду говорят: голова без ума, что фонарь без лампочки, - ответил Хмелько. Кобрина он не любил.

Разговор тянулся без системы, забывали, с чего начали. И, только посмотрев на рассеянно-задумчивого Ярослава, Чупров вспомнил Сойкина, похлопал Ярослава по плечу:

- Пташки не бойся: он трус. С ним надо посмелей да построже.

- Верно говорят: на смелого собака лает, а трусливого кусает, - не совсем к месту ввернул Хмелько - любитель посудачить.

- Только если ты Леля на него напустишь - непременно покусает.

- В лесу не покусает, - замотал головой Чур. - Пташка на дерево сиганет с испугу.

- С испугу куда хошь сиганешь, - подтвердил Хмель. - Я однажды мыша в доме гонял. Кочергой под кроватью, под столом шурую проклятого, а он, чтоб вы думали? И не поверите - как сиганет от моей кочерги - и под кошку. Она на половике лежала. Так он под нее спрятался. Ей-богу: какой-то хитрющий мышонок оказался.

- Не мышонок хитрый - кошка дура, - резюмировал Чур.

- Так уж и дура, - не согласился Чупров. - А может, они союзники, почем знаешь - может, у них такой уговор есть - друг другу помогать. А то нет?

- Не, с испугу она. Всякая тварь по-своему защищается - философствовал Хмелько. - Возьми обыкновенного дрозда. На сороку или на ворону, когда те у них яйца или птенцов воруют, как они набрасываются? Всем миром, потому как в одиночку дрозду с сорокой не справиться. Так они стаей. Со всех сторон налетят, как эти истребители на бомбардировщика, и давай на лету клевать. Только пух от сороки летит.

- Дрозд хитер, - включился Чур. - Он и с нашим братом, с человеком, ловко воюет. Пометом хлещет. Когда у дроздов гнезда - в лес не ходи либо подальше от гнезд держись, а то обгадят всего с головы до ног. Летит он на тебя, окаянный, что твой штурмовик, и, значит, бреющим… пометом.

Появление лесничего прервало разговор. Погорельцев, подтянутый, важный, начальнически оглядел всех, улыбнулся, в тон сказал шутливо:

- Веселые байки рассказываете? Кто главный закоперщик?

- Чур у нас специалист… по басням, - ввернул Чупров. - Главспец со стажем.

Погорельцев покровительственно улыбнулся, показывая всем, что настроение у него отличное и собрал он лесников и рабочих, чтоб сообщить им нечто приятное и порадовать. Расспросив лесников, как на их участках перезимовали посадки и есть ли порубки, он сообщил, что недельки через две начнут выделять делянки под сенокосы, а до этого всему лесничеству предстоит выполнить чрезвычайно ответственную и почетную задачу. Сказав это, он сделал внушительную паузу, подогревая нетерпение, и повторил:

- Да, именно почетную и ответственную. Это слова Петра Владимировича Виноградова, директора нашего лесхоза.

И снова пауза, интригующая, важная. Валентин Георгиевич сделал строгое лицо и продолжал:

- С завтрашнего дня весь личный состав нашего лесничества, то есть лесники и рабочие, направляются в район на целую неделю… на строительство жилого дома, который строится для сотрудников лесхоза.

Все четырнадцать человек одновременно издали удивленный возглас, и сразу наступила звонкая, струнно-натянутая тишина. Погорельцев продолжал:

- Это приказ директора, и касается не только нашего лесничества. После нас пойдут работать на неделю Каменское лесничество, затем Климентовское. Я считаю, что наша неделя удачная - никаких особых дел в это время у нас нет. Нас хотели было на июнь, но мне удалось уговорить Петра Владимировича… Сами понимаете - в июне начнутся сенокосы.

- Оно конечно… лучше сейчас, чем в июне, - отозвался Хмелько и вздохнул.

Тогда поднялся Чур - он сидел возле окна, - посмотрел почему-то на свои заляпанные грязью сапоги и, упираясь рукой в подоконник, сказал:

- Как это, Валентин Георгиевич, никаких особых делов нет? А огороды?.. Земля смотри как сохнет.

- Успеем, за неделю ничего не случится, - махнул рукой Хмелько. - Лучше прогреется.

- Это у тебя, Филипп, низина, - заговорил Чупров. - А у меня, к примеру, и у Чура - песок. Хоть завтра паши. А к тому же прикинь: всего четыре лошади. Пока до тебя очередь дойдет…

- Товарищи, товарищи, не будем торговаться. - Погорельцев поднял руку. - Приказ есть приказ. Какие могут быть разговоры: песок, глина. Успеем. Все успеете. Не в этом дело. Я хочу предупредить вас: работать на совесть, поработать эту неделю так, чтоб мне не пришлось за вас краснеть перед начальством. Особенно я обращаю внимание товарища Чура. Никаких чекушек, чтобы ни единой капли, ни глотка: по одному человеку будут судить о целом коллективе. Предупреждаю, никаких поблажек, и скидок никому не будет. Дело ответственное и почетное. И чтоб без выговоров и разных взысканий, - закончил он решительно и сурово. - Может, есть вопросы?

- Выговор - не хвороба. С выговором да с чужой женой можно всю жизнь прожить, - в шутку отозвался Чупров.

Лесничий уже хотел было на этом и точку поставить, но…

- У меня вопрос, - сказал Ярослав. Погорельцев впился в Серегина острым, предостерегающим взглядом. - Я понял вас, Валентин Георгиевич: сейчас у нас, у лесников, никаких особых дел нет, и поэтому нас бросают на строительство какого-то дома.

- Не какого-то, товарищ Серегин, а жилого дома для работников нашего лесхоза, - с выражением подчеркнутого недовольства перебил Погорельцев.

- Это не важно, - ответил Ярослав. - Во всяком случае, никто из сотрудников нашего лесничества не будет жить в том доме. Но не в этом дело. Вы сказали, что у нас нет сейчас особых дел. А лес, охрана леса - разве это не особое для нас дело, не главная забота лесника?.. Мы получаем зарплату за то, что охраняем лес, бережем его, ухаживаем за ним. И вдруг оказывается, что это второстепенное. Главное же - сенокос, огороды и, наконец, строительство дома. Но у лесника есть главная его обязанность - беречь лес. И особенно сейчас, когда сошел снег и начались самовольные порубки. Я вам уже докладывал о Сойкине.

- Да что Сойкин, - поморщился Погорельцев. - Я вообще отказываюсь вас понимать. Вы только что демобилизовались, а дисциплины элементарной не знаете. Уважения у вас нет.

- Насколько я понимаю, здесь не армия, - сдержанно сказал Ярослав. Лицо его уже пылало. - И восстаю я не против дисциплины, а против беспорядка. Да, да, против произвола и беззакония! А если уж вы сослались на воинские порядки, то вот вам аналогия: часовой стоит на посту, и вдруг какой-то командир Виноградов или Винокуров говорит: бросай пост и иди строить дом. Возможно ли такое? Вы допускаете?

Он смотрел Погорельцеву прямо в глаза. Лесничий произнес вполголоса, но угрожающе:

- Не "какой-то Виноградов". Наш непосредственный начальник, который несет ответственность за лес так же, как и вы, и я, и еще в десять раз большую.

- За свой участок отвечаю я, - не совладав с собой, вдруг резко произнес Ярослав. - И считаю незаконной, антигосударственной практикой отвлекать лесников на посторонние работы.

Все замерли, затаились в ожидании раскатов грома. Но громовержец-лесничий сказал очень тихо, спокойно, не глядя на Ярослава:

- Хорошо, Серегин, вы не пойдете завтра на стройку, я освобождаю вас от участия в ответственном мероприятии, потому что с таким настроением можно зябликов считать, картинки рисовать, а не серьезное дело делать.

Никто из лесников даже не улыбнулся, и Ярослав ответил уже несколько задиристо:

- Своего настроения я не скрываю. У меня есть желание вот сейчас же сесть за стол и написать в "Правду" и нашему министру. Я убежден, что не министр такое придумал, а сам товарищ Виноградов.

- Это ваше частное дело - пишите хоть в Совет Безопасности. Бумага все стерпит, - с напускным хладнокровием ответил Погорельцев. - Писать - не дом строить.

Погорельцев назначил Хмелько старшим группы и ушел в кабинет, злой и растерянный. Он сразу поверил, что Ярослав напишет и в "Правду", и министру, а так как распоряжение директора лесхоза и Погорельцев считал неправильным, то неприятности не миновать. Прежде всего неприятность обрушится на Виноградова, а от него рикошетом ударит по Погорельцеву. Тот же Петр Владимирович упрекнет: "Это ты расплодил у себя кляузников. Не мог вовремя пресечь". А как его пресечь? Ничем не припугнешь. А не лучше ли позвонить Виноградову и рассказать все, как есть. Если что, потом можно будет сказать: "Я ж вам докладывал, Петр Владимирович, предупреждал".

И он снял телефонную трубку. Виноградов выслушал Погорельцева внимательно, не перебивая. Задал несколько вопросов о Серегине; кто он, откуда, и что за птица, и в заключение сказал:

- А ты его пришли ко мне… Сегодня, сейчас. Я сам с ним поговорю.

Погорельцев с облегчением вздохнул и крикнул в открытую дверь:

- Екатерина Михайловна! Позовите ко мне Серегина.

В то время как Погорельцев разговаривал по телефону с директором лесхоза, терраса конторы лесничества напоминала пчелиный улей, выставленный по весне в сад. Первым поддержал Ярослава Чур, и вовсе не потому, что собирался попросить у него трешку.

- Я за справедливость! - шумел он, мотая тяжелой головой. - Летом от темна до темна сено косим. А для кого? Сами не знаем, потому как нам не говорят - скрывают.

- Для подсобного хозяйства, - пытался урезонить его Филипп Хмелько.

- Что еще за подсобное? Кому оно подсобляет? - не унимался Чур. - Нет таких законов, чтобы заставлять меня работать неизвестно на кого. И правду Ярослав говорит: лесник на то и лесник, чтобы за лесом присматривать, а не дома строить и не сено подсобникам заготавливать. Верно, Иван, я прав?

Он уставился мутными глазами на Чупрова.

- А то нет?! - подтвердил Чупров, суетливо мечась взад-вперед. - Лето, сушь, пожары, опять же самые порубки, потравы на делянках молодняка - лесник должен из леса не выходить и денно и нощно, а его отстраняют. Кому-то сено понадобилось.

- Кому надо, тот пусть и косит. Мы не батраки. Верно, Филипп? Нет, ты скажи, правду я говорю? - приставал Чур, но Хмелько только мычал что-то невнятное, осторожно, боязливо поглядывая на Ярослава, поступок которого никак не укладывался в его понятии. Разве можно выступать против начальства? И так смело. А этот Чур, ну чего он пристал? - Молчишь, Филипп? Знаем, почему молчишь. Потому что сам в батраках ходишь. У Погорельцева!

Хмелько метнулся было в сторону, потом к двери, будто хотел уйти от беды, да опомнился, вернулся: еще, чего доброго, подумают, что пошел начальству ябедничать. Ведь он понял, из-за чего Чур так его назвал. А Чупров уточнил, для Серегина специально пояснил:

- Батрак, Филипп, А то нет?! Сено для Погорельцева косишь? Каждый год. И ты, и сын твой. А он тебе за это платил? А? Скажи - платил?

- Не твое дело. Может, и платил, - отмахнулся Хмелько. "Что за люди - и какое им дело?.. Оно конечно - труды. И для своих коров накоси, и для коровы лесничего накоси. И для какого-то подсобного хозяйства накоси. А годы не те. Попробуй-ка, отмахай косой. Руки всю ночь ломит, и спина гудит, как телеграфный столб. Хорошо, сын помогает".

- А тетя Феня на кого батрачит? - наступал Чупров.

- Нас это не касается, - отмахнулся Хмелько.

- Вона как, - подхватил Чур. - Его не касается А кого должно касаться. Меня? Чупрова? Ярослава? Екатерины Михайловны? Погорельцева? Скажи - кого? - Он поднялся, нескладный, высокий, длиннорукий, голосом с хрипотцой говорил уже Ярославу: - Тетю Феню знаешь?

- Уборщица наша? - ответил Ярослав, внимательно слушая Чура.

- А по штату числится лесником. Что, не знал? Зарплату получает как лесник. А уборщица так, для виду. Подметет, протопит и уйдет, потому как дома у нее главное хозяйство. Две коровы: своя да Погорельцева, два кабана - свой да опять же Погорельцева. За ними уход нужен. А кто будет ухаживать? Сам Валентин Георгиевич? Или супруга его? Так ей некогда, она при деле - учителка. Вот и батрачит тетя Феня.

- Она что, жалуется? Кто ее заставляет? - петушком подбежал Хмелько.

- Зачем жаловаться? Ей неплохо, - спокойно посмотрел на него сверху вниз Чур и скаламбурил: - Будешь жаловаться - не будет жалованья.

При появлении Екатерины Михайловны все умолкли.