Помоги проекту - поделись книгой:
Иван кинулся отворачивать болты крепления кожуха. Затянуто было на совесть, но недавно, металл еще не прихватило. Все время не хватало то упора, то свободной руки, а Казарян талдычил что-то…
– Та подождите, сотрудник Казарян, я так не соображаю… От щас, третий болт сорву… ага, пошел, еще один… Ф-фу, дальше что делать? Кожух я уже снял…
– Как что?! Крутить маховик! Хорошо крутить, с ускорением!
– А куда крутить? Он тут как-то так… навкосяк…
– Правильно говоришь! Па-адажди! Темир Абдуллаевич, дорогой, подвинься, пожалуйста, мне экрана не видно!.. Так! Сотрудник Ваня, ты меня слышишь?
– Слышу, слышу, – пробормотал Иван голосом зайца из «Ну, погоди».
– Что? Не понял… А-а, ладно! Поверни маховик в диаметральную плоскость кабины!..
– Так их же много. Диаметральных, в какую?
– В любую, любую, как тебе удобней, только в диаметральную! Повернул? Крути теперь! Еще крути! Хорошо, хорошо, пошла, крути, крути… ой, что так хорошо крутишь, скорей останавливай!
Иван давно понял, что и зачем он делает. Чтобы закрутить маховик, надо приложить крутящий момент, а чтобы создать этот момент, надо упираться в пол или стенки кабины – и при этом передавать на них точно такой же крутящий момент, все нормально, третий закон Ньютона, действие-противодействие… Конечно, кабина куда массивнее, чем маховик, и этот момент ее так не закрутит, но повернуть может. И последняя команда тоже ясна – в пустоте нет сопротивления, раз кабина получила какую-то угловую скорость, то будет вращаться по инерции до скончания века, и остановить ее может только крутящий момент обратного направления. Вот Казарян и кричит, чтобы он останавливал маховик, создавал отрицательный момент…
«Черт, кольца подвеса мешают, а я разогнался, палку б какую… а вот, ручкой молотка можно!»
– Ах хорошо, как хорошо затормозил, молодец, Ваня, теперь еще немного крутни в обратную сторону… Ой-ей-ей, слушай, почему ты такой резкий, еще теперь вперед, ай, чуть назад… ну ладно, передохни, хорошо повернул, теперь кабина стоит продольной осью цилиндра по потоку, донышком, понимаешь?
– Та понимаю, ну чего мне не понимать, вы лучше посчитайте, куда меня глыба стукнет, чтоб я прямо под ней не сидел!..
– Внимание! – вмешался еще чей-то голос. – Расчетная траектория глыбы проходит параллельно продольной оси кабины в двух метрах десяти сантиметрах, доверительный интервал при вероятности ноль девять – от метра пятидесяти до двух семидесяти. Расчетное время контакта – через двенадцать минут…
Иван быстро прикинул в уме и закричал:
– Алло, сотрудник! Так это на сколько я влез в твой интервал – на полметра, что ли?
– Четыреста шестьдесят миллиметров.
«Елки-палки, отакая ерунда – и гроб без музыки… та подожди, гро-о-об отак сразу… Это ж всего полметра, а тут космос, а кабина не такая уже и тяжелая – тонны полторы, ну две… Ах ты ж, восьмой класс, говоришь… не-е, кой-чего и мы соображаем…»
Он быстро отдраил замки переходного люка и принялся перетаскивать все, что попадалось под руку в бытовом отсеке, к левой стенке. Баллоны, мойка, электроплита, стеллажи – все он наваливал к стене, прихватывал резиновыми шнурами, громоздил горой…
– Сотрудник Ваня! – раздался встревоженный гортанный крик в динамике. – Ты что там делаешь, дорогой? Ты не в ту сторону едешь! Подожди, ты как кабину с орбиты сбил, а?
– А как в восьмом классе учили, на физике, – сквозь зубы пробормотал Иван, отдирая крепления пульта. – Я тут малехо смещаю центр масс, вещи перекладываю под одну стенку, ясно? Мне в восьмом классе на физике говорили, по орбите идет не стенка, а центр масс, так вроде?
– А-ах, какой умница! Но ты же не в ту сторону смещаешь, давай обратно!
– Та щас! – Иван нетерпеливо дернул головой, капля пота ударилась о щиток шлема и растеклась по прозрачному пластику. – От зараза, чтоб тебе пусто было!
Он открыл щиток и вытер лоб клочком пенопора. Перевел дух, нырнул в приборный отсек, развернул маховик в поперечную плоскость и резко крутнул.
– Хорошо! – обрадовался Казарян. – Теперь хорошо! Еще! Так! Стой, стой, куда же ты, а?! Обратно, обратно!
– Слушайте, что там у вас происходит? – въехал голос расчетчика. – Все время меняются результаты! Я отсчет снять не могу!
– Та сейчас, ну подожди трошки! – простонал Иван. – Тамразович, ну как я там?
– Надо в ту же сторону еще на двадцать градусов довернуть!
Иван рванул обод маховика, посчитал до пяти, затормозил.
– Ну что, так?
– Не совсем так, но почти! Отдохни минуту, пусть замеряют!
– Сколько осталось?
– Ваня… Четыре минуты осталось. Слушай, глянь пока, что еще передвинуть, тебе там видней, глянь, а? – просительно прозвучал голос Казаряна. – Ой, что он говорит! Ну ты подумай, опять попало в оранжерею, ай-яй-яй! Что за отвратительный рой, внесистемный, обязательно внесистемный, просто позор!
«Четыре минуты, – думал Иван. – Ма-ало как… Какой там еще позор? Четыре минуты – и Ванькой звали… А может нет? Ну, вмажет в кабину, разобьет, но я же в скафандре, ну побьет меня, синяков наставит, ребра поломает… лишь бы не шлем… пенопором замотаюсь!»
– Есть! – донесся голос расчетчика. – Перекрытие – девятнадцать сантиметров максимум. Масса глыбы – около пяти тонн, скорость сближения – девять километров в секунду, до контакта – три минуты тридцать секунд!
Иван похолодел: «Теперь – уже все. Это ж космическая скорость! Как бритвой срежет… Пенопором ты замотаешься, как же, спасет тебя тот пенопор… Что ж еще передвинуть? Маховик? Нет, не поспею отвинтить от пола… Ага, ящик с инструментами! Но это ж мало, мало… А я сам? Еще центнер!»
Он прижался к стенке над пачкой пенопора и зло крикнул:
– Отсчет! Отсчет давай скорей!
– Сейчас, сейчас, – бормотал расчетчик, – даю! Перекрытие – семь сантиметров. До контакта – минута десять!
«Семь! Стенка – шесть. А я тут же, сразу, прямо под глыбой окажусь!.. До чего ж противно мир устроен! В двадцать два года помирать – и за что? За заработки? Гори они синим пламенем те заработки, чтоб я еще когда за ними погнался. Да, теперь уже не погонюсь, ни за чем теперь уже не погонюсь… Героической смертью на трудовом посту… И не сдвинешь ее уже никак, за волосы себя из болота не вытянуть. Замкнутая система не может перемещаться под действием внутренних сил… Может, чуть наклонить кабину? Удар будет косой, скользящий, не разобьет, а закрутит. Да нет, глупости, только что ведь сам сообразил, как бритвой срежет. И вообще нельзя, эти семь сантиметров – самый краешек доверительного интервала, так, пока кабина по оси стоит, может, еще и не зацепит, а если наклоню, влезу другим концом в тот интервал – точно вмажет… А может пронесет? Может, повезет? Ой, та когда ж мне везло, даже номер тринадцать тринадцать, самый мой номер и есть, всю жизнь так… Хоть пару слов передать для мамы, что ли… А что я ей скажу? Что, мол, перед смертью тебя вспомнил? Ото ей облегчение будет… Замкнутая система не может… А мне ж перемещаться не надо, мне б только на секунду отдернуться в сторону, пока она пролетит, это ж даже не секунда, это ж сотки… Автомат мог бы – отвернуть, потом обратно качнуть, дальний конец отвести, пропустить каменюку проклятую, как прыгун планку обтекает… Но то автомат…»
– Сорок секунд… тридцать пять… – шептал расчетчик.
– Замолчи! – тонким голосом крикнул Казарян. Таким голосом, что стало ясно: вот он сидит, ждет смерти Ивановой – как своей. И казнится, будто это его недосмотр, рой этот…
«Замкнутая система… Сволочь ты, система, и вы, законы природы – к черту такую природу!.. Стой! А вдруг люк отомкнется?»
Он изо всех сил оттолкнулся от стенки, успел развернуться, перелетая четырехметровый отсек, и грохнул тяжелыми башмаками в люк. Его отшвырнуло на плиты пенопора, губка спружинила и кинула его обратно – он снова ударил ногами в люк, и снова безрезультатно. Пенопор гасил энергию, с каждым разом Иван подлетал к люку с меньшей скоростью – а голос в динамике шептал:
– …четыре… три… две… одна…
Иван обеими руками вцепился в скобу на стенке, рванул на себя – НОЛЬ!..
Отсек еще гудел от ударов магнитных башмаков, растянулся бесконечный всплеск пульса в виске: «Ну, когда же? Это ж так от одного ожидания помереть можно!»
И тут зачастил перепуганный голос расчетчика:
– В момент контакта кабина главного фокуса получила поперечное ускорение и движется в сторону Зеркала со скоростью ноль запятая два ноля два метра в секунду… Диспетчер, необходимо принять меры для предотвращения соударения…
«Во загнул, предотвращения соударения, – ухмыльнулся Иван – и оторопел. – Как… Что он говорит? Какого контакта? Еще ж не было… Еще? Уже! Уже не было! Уже и не будет!»
– Ур-ра-а-а! – завопил Иван во всю глотку.
– Слушай, дорогой, какое ура, сейчас Зеркало разобьет, а ты ура кричишь! Ой, па-адажди! Кто ура кричит, я спрашиваю, а?!
– Та я, я, Иван Товстокорый, тринадцать тринадцать! Все в порядке, контакта не было, промазала каменюка! Даже и не притронулась, все в норме!
– В норме, да? А почему ты летишь на Зеркало? Святой дух тебя несет? Или творческий порыв?
– А то глыба колыхнула эфир, вот меня волной и погнало!
– Слуша-ай! Прекрати глупую болтовню! Я тебя, конечно, поздравляю – и будь здоров, надо Зеркало спасать!
– Та что там его спасать, включить буксир, сдвинуть на сто метров. Лучше меня спасайте, а то пока рой кончится, я черт-те куда улечу!
– Не морочь голову, дорогой, я отключаюсь, болтай с диспетчером! Сам полетел – сам и спасайся!..
– В самом деле, тринадцать тринадцать, давай, переходи на основную волну. Что, кончились твои фокусы?
– А я знаю… – буркнул Иван и разжал пальцы.
Он висел в невесомости, переводя дух.
«Фокусы!.. Как вроде это я пихнул кабину на Зеркало!.. А может, в самом деле я? Если б камень просто промазал, так кабина осталась бы на месте – а она летит! Оттого, что я несколько раз грохнул ногами в люк? Так ведь потом стукался в противоположную стенку… не-е, не в стенку, в пенопор! Может, в этом все дело? Часть энергии гасилась в пенопоре… Энергии – да, а как насчет силы? Не может быть такого, нарушается закон сохранения импульса… стой, а как у этого вышло, как его, Александрова, который еще в том веке совершенствовал отбойный молоток? Там ведь сила удара зависела от упругих свойств ударника, пришлось, кроме классической теории удара, разрабатывать другую, для реальных тел. Ой, неясно все… Но ведь летит кабина на Зеркало! Нет, вполне могло быть: башмаками удар жесткий, все передается, а через пенопор – не все, часть силы гасится, уходит на внутреннее трение, вот и получилась разность сил, дала ускорение – и лечу я… – Он блаженно усмехнулся. – От ножного привода, как на швейной машинке „Зингер“ одна тысяча девятьсот затертого года. Звездолет „Зингер“ с ножным приводом. А ведь если эффект есть… какое на фиг „если“, я ж лечу! Эффект есть, и это действительно звездолет! Никакая ракета для звездолета не годится, слишком много рабочего тела надо отбрасывать. А это – не ракета, такой двигатель не тратит рабочего тела, ему только энергия нужна, не проблема… Надо срочно проверить, и всем показать надо… Сейчас передохну, разверну маховиком кабину, а после опять ногами в люк – и остановлю! „Сам полетел – сам и спасайся!“ Ты ж, Тамразович, первый прибежишь проситься, когда через пять лет я такой звездолет сделаю! Ну возьму, возьму, ты ж такой мужик симпатичный, и других ребят возьму, друга Сашку, конечно. Даже диспетчера этого, как его, прибалтийская фамилия… Альтманис, во!..»
Иван блаженствовал. Он чувствовал себя спасителем человечества. Он впервые в жизни открыл и придумал что-то новое. И это была такая радость, больше, чем оттого, что спасся, чем от любви, даже – хмыкнул – чем от первой в жизни премии… Аж тошно стало. Тоже сравнил! Да что там те деньги!
Вот это ощущение – когда еще никто на свете не знает и не может, а ты – один! – уже знаешь…
В этот момент раздался резкий удар вблизи люка, кабина загудела, как колокол, крышка люка отскочила, воздух рванулся наружу, выбрасывая незакрепленные предметы, Ивана швырнуло к отверстию, он едва успел, растопырившись, задержаться в отсеке…
Когда давление упало до нуля, он кое-как прикрыл поврежденный люк и вызвал диспетчера:
– Это… Иван Товстокорый говорит, тринадцать тринадцать. У меня обратно попадание. Кабина разгерметизирована. Кислорода – на два часа… Вот…
Поделиться книгой: