ЭКЛИПСИС

Теперь златокудрая воительница смотрела на него с испугом.

– Только не говори мне, что твой взгляд упал на кого-то из Древнего народа!

– Именно так и случилось, Лэй, и все, что мне теперь остается – это пойти и утопиться, потому что надежды никакой нет, и уже два месяца я не могу его забыть. И до конца жизни не забуду.

И Альва с облегчением рассказал ей все, что носил в себе столько времени: о своем путешествии к эссанти, о встрече с Итильдином и об их расставании. Как никто, Лэйтис умела выслушать, понять, посочувствовать, дать совет… хотя какие советы могут быть в его положении!

– Он, наверное, давно меня забыл, кто я для него, всего лишь грязный смертный, один из тех, кто мучил и убивал его собратьев… А я помню каждый его взгляд, каждый жест, каждое движение, его голос все еще звучит у меня в ушах… Ты бы видела его, Лэй, как Творец мог создать такую красоту!.. Если бы я был небесным светилом, я бы останавливал свой бег, чтобы взглянуть на него; если бы я был ураганом, я бы замирал у его ног; если бы я был океаном, я бы расступался перед ним, чтобы он прошел по мне, как посуху…

– Бедный мой Алэ… – голос Лэйтис дрогнул. Глаза ее были мокры от слез. А ведь сурового командира кавалерийского полка нелегко было заставить плакать.

Она обняла его, зарывшись лицом в рыжие волосы, и они долго молчали. Прижавшись к ее груди, Альва внимал биению ее сердца, впервые за много дней чувствуя себя… нет, конечно, не счастливым, но дивно спокойным и умиротворенным.

Лэйтис первой нарушила молчание.

– Я знаю, как это тяжело – неразделенное чувство, – сказала она. – Но ведь надежда всегда остается! Может быть, вам еще суждено встретиться.

Альва только вздохнул. По иронии судьбы именно он когда-то являлся предметом единственной в жизни Лэйтис безответной любви. Финал их совместной истории был счастливым, и он знал, что она думает сейчас об этом: что их все-таки свел слепой случай, именно в тот момент, когда она окончательно уверилась, что любовный союз между ними невозможен.

– Лэй, он же Древний. Если мы когда-нибудь встретимся, в чем я глубоко сомневаюсь, то это будет бой или плен. Мы сойдемся как враги. Может быть, он даже не станет меня убивать, но я бы с радостью пал от его руки, ведь он никогда не посмотрит на меня даже как на друга.

– О чем ты говоришь, Алэ? Ты самый красивый кавалер в Трианессе, одна твоя улыбка способна заронить любовь в сердце и мужчины, и женщины!

– Древние считают грехом однополую связь. Ты думаешь, я способен вызвать в нем хоть что-то, кроме отвращения? Да будь я даже прекраснейшей девушкой из смертных, он никогда бы на меня не взглянул. Говорят, что сердца Древних холодны, как ледники Хаэлгиры, что они называют любовью возвышенную склонность душ и разумов – и никогда не применяют это слово к похотливым смертным. Мы для них низшая раса, немногим лучше животных! – с горечью произнес Альва. Он чувствовал извращенное удовольствие, нарочно растравляя свои раны.

Лэйтис отстранилась и взяла его лицо в ладони, нежно и ласково. Он каждый раз удивлялся, какими нежными могут быть ее руки, которые с легкостью дарили смерть и наносили увечья.

– Два года назад, когда мне случилось побывать в Фаннешту, я заказала для тебя гороскоп, но тебе его не отдала, зная твое отношение ко всяким прорицательским штучкам. Однако я в это верю, ты же знаешь, и для меня предсказания всегда подтверждались. Тебе напророчили, что в сердечных делах тебе всегда будет сопутствовать удача. Еще там говорилось, что тебя ожидает счастье в любви, которое придет к тебе после тяжелых испытаний, что ты найдешь то, что искал всю жизнь, и судьба пошлет тебе больше, чем ты когда-либо у нее просил. Душа моя, ведь жизнь не кончена… Откуда ты можешь знать, что ждет тебя завтра или через месяц?

– Я чувствую только безысходность, когда думаю о будущем. Лэй, милая, не могу даже представить, что буду счастлив с кем-то другим! Я готов провести свою жизнь в горе и нищете, но только рядом с ним! Мне кажется, я безумен, но я не хочу излечиваться от этого безумия.

– Безумие – не твоя любовь, а то, что ты делаешь с собой. Алэ, я не верю, что ты способен махнуть рукой на свою жизнь, отказаться от величайшего дара, которым награждает нас бог. – Лэйтис погладила его по щеке, взгляд ее был серьезен, глаза настойчиво всматривались в глаза Альвы, пытаясь найти в них подтверждение своей вере. – Я никогда не считала тебя трусом. Найди в себе смелость жить дальше – и жить достойно! Твоя скорбь и печаль безмерны, но успокоить их может только время, а не пагубные пристрастия. Смерть в канаве Нижнего города – не самая почетная участь для кавалера из высокого рода.

– Мне все равно, – упрямо сказал Альва, отводя глаза.

Он соврал: на самом деле ее слова будили в нем затаенный стыд. В устах любого другого такая патетика звучала бы смешно и глупо, но Лэйтис никогда не говорила ничего, во что бы не верила сама, он уважал ее за это, даже преклонялся перед ней. Командир Белой крепости леди-полковник Лизандер редко произносила слова «честь», «достоинство», «доблесть», но понятия эти были неразрывно слиты с ее жизнью. Когда он только начинал свою придворную жизнь, полную услад и развлечений, она водила людей в смертельный бой и сама не раз стояла на краю гибели. Альва не мог противиться влиянию той, которая разжигала отчаянную храбрость в сердцах воинов и воодушевляла их в битве.

– Даже если твое сердце занято, это не мешает получать удовольствие от жизни. Пусть твоя любовь тебя окрыляет, а не пригибает к земле. Завтра ты вернешься к своим обязанностям во дворце и будешь снова сочинять стихи, я уже соскучилась по твоим стихам, Алэ, – сказала Лэйтис мягко и в то же время непреклонно, так что невозможно было спорить. – И бросишь ходить в Нижний город. И будешь участвовать в празднествах, и перестанешь смотреть с кислой миной на дам и кавалеров Трианесса только потому, что они непохожи на твоего возлюбленного. А сейчас одевайся, мы едем на конную прогулку в дворцовый парк.

– Боже всемогущий, что, прямо сейчас? – простонал он.

– Офицер, как вы разговариваете со старшим по званию? – Она состроила такую суровую гримасу, что он не удержался от улыбки и шутливо отсалютовал:

– Слушаюсь, леди-полковник Лизандер!

Погруженный в задумчивость, Альва медленно ехал верхом по узким улочкам столичного предместья в сторону главной площади, мимо зеленых виноградников, оливковых рощ и цветущих садов. В воздухе пополам с ароматом цветов была разлита какая-то сладкая нега, летний день, клонившийся к закату, дышал сонным, разморенным покоем. С расстилающегося вдалеке моря иногда налетал ветерок, прохладными поцелуями лаская разгоряченную кожу. Альва чувствовал, как его убаюкивает мирная тишина предместья. Мысли текли лениво, цепляясь одна за другую, и даже печаль была по-летнему светлой и сладкой.

Возвращаясь из загородного поместья одного из королевских чиновников, куда его отправили с поручением из дворца, Альва думал о себе и своей несчастной любви. Лэй вовремя вытащила его из пучины любовной тоски. Он еще дешево отделался: потерял всего лишь два месяца жизни, которые почти совершенно изгладились из его памяти – как корова языком слизнула, если забыть, что ты поэт и трианесский дворянин, и выражаться по-простонародному. Альва и не хотел бы в подробностях помнить, до какого скотского состояния умудрился себя довести и что вытворял в таком состоянии. Даже обрывков воспоминаний хватало, чтобы вызвать содрогание и стыд. Взять хотя бы историю с притоном. Какие-то голодранцы разыгрывали в карты право первым с ним лечь – с ним, кавалером Альвой Ахайре, которого тщетно добивались многие богатые и знатные дворяне! – пока он сам, полураздетый и пьяный, с тупым равнодушием за этим наблюдал.

Альва от души надеялся, что данный эпизод со временем забудется. Все-таки Творец был милосерднее к людям, чем к Древним – он наградил их неверной, изменчивой памятью, из которой легко пропадают неприятные подробности. Для Древних же их кристально чистая и ясная память могла стать настоящим проклятием.

Он тяжело вздохнул, подумав о своем эльфе. Мысли о нем по-прежнему вызывали боль, но он уже научился жить с этой болью, привык к ней, как к неизлечимой болезни, смирился с ней… почти. Он решил, что подождет год, и если тоска будет все так же надрывать ему сердце, отправится в Великий лес и будет там искать встречи с Итильдином. Даже если за нее придется заплатить жизнью.

Подъехав к своему дому, который находился в двух кварталах от главной площади Трианесса, Альва с удивлением увидел толпу зевак, сгрудившихся перед воротами. Они шумели и толкались, пытаясь заглянуть через решетку ограды. При появлении кавалера они расступились, перешептываясь и бросая на него странные взгляды. Альва не понимал, в чем дело. «Не иначе, ко мне приехала наследная принцесса, чтобы броситься в мои объятия. Или гонец с известием, что меня назначили начальником королевской гвардии», – подумал он, криво улыбаясь. Обе эти возможности были одинаково невероятны и одинаково для него нежеланны.

В доме его встретил дворецкий, который бросил на него такой же странный, диковатый и растерянный взгляд.

– К вам гость, благородный кавалер, – произнес он, запинаясь. – Я имел смелость проводить его в ваш кабинет.

Альва снова удивился: он еще никогда не был свидетелем того, чтобы его строгий и корректный мажордом потерял свою выдержку и невозмутимость. Интересно, что же это за гость такой, подумал он, поднимаясь по лестнице. Его дворецкий не терялся даже в присутствии короля, который не раз навещал Альву у него дома.

Свет заходящего солнца лежал квадратами на полу в кабинете. Окна выходили на запад, и плотные шторы были отдернуты. Гость стоял у стола, опираясь на него одной рукой, прямой и неподвижный, его напряженная поза говорила о том, что он только что встал с кресла, услышав шаги хозяина.

Это был Итильдин.

Альва не подумал, что сошел с ума. Нет, он знал, что глаза его не обманывают, эльф был реален, он видел его так же ясно, как летний вечер за окном, как книжные полки за его спиной, как стол, заваленный свитками и раскрытыми как попало книгами. Итильдин был здесь, в его кабинете, одетый в запыленную от долгой дороги одежду, волосы заплетены по-походному в косы… Он был здесь, но это не укладывалось у Альвы в голове. Он просто стоял и смотрел на него – и не мог насмотреться.

Лицо эльфа было, как всегда, бесстрастным. Он помедлил несколько секунд, будто в нерешительности, подошел к Альве и опустился перед ним на одно колено, склонив голову.

– Благородный кавалер Ахайре, я приехал, чтобы служить тебе столько, сколько ты пожелаешь, и так, как ты пожелаешь, – произнес он на всеобщем языке с легким, почти неуловимым акцентом.

– Боже всемогущий… – пересохшими мгновенно губами прошептал кавалер Ахайре. – Ты сошел с ума… О чем ты говоришь?

Колени у Альвы подогнулись, и он сполз на пол рядом с эльфом, отчаянно желая к нему прикоснуться – и не решаясь.

– Я хочу быть твоим любовником, если твои обычаи это позволяют. Если же нет, я готов быть твоим слугой или рабом. Моя жизнь принадлежит тебе.

– Мне не нужна такая благодарность. Мне вообще не нужна благодарность. Ты уже со мной расплатился, забыл? Мы в расчете.

Эльф взглянул ему прямо в глаза и сказал просто:

– Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой.

Безумие, чистое безумие. Альва не мог поверить своим ушам.

– Ты с ума сошел, – беспомощно повторил он. Как может эльф говорить такие вещи с серьезными глазами и непроницаемым лицом? – Ты не можешь меня любить, это невозможно.

– Мой народ не имеет привычки лгать. Я могу сказать на своем языке. – И Древний произнес ту самую фразу, которую Альва слышал от него на опушке леса. Он зря грешил на свой слух – оказывается, он запомнил ее совершенно точно.

– Не мучай меня, пожалуйста! – жалобно взмолился Альва, беря руку эльфа и прижимая к сердцу. – Если ты решил служить мне из благодарности, если ты заблуждаешься насчет своих чувств, это меня убьет!

Итильдин робко коснулся его щеки ладонью. Что-то дрогнуло в его лице, и взгляд стал таким нежным, что сердце Альвы чуть не вырвалось из груди.

– Любовь ни с чем не спутаешь. Мы всегда знаем, когда она приходит. Я должен быть твоим, иначе мне никогда не найти покоя.

Альва почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Никогда в жизни он не испытывал такого трогательного и щемящего чувства, как в этот момент. Он даже не мог бы описать его словами, несмотря на свое образование и поэтический дар… но он знал одно: за возможность пережить этот момент он, не раздумывая, расстался бы с жизнью.

Он порывисто обнял эльфа и прошептал ему на ухо прерывающимся голосом:

– Я люблю тебя. Если ты останешься со мной, я… я буду счастливейшим из смертных и бессмертных!

– Я думал, что умру в разлуке с тобой, – так же шепотом сказал Итильдин, забрасывая руки Альве на плечи и прижимаясь к нему еще крепче.

– А я думал, что уже умер…

Они долго не могли оторваться друг от друга, словно жесткий ковер на полу в кабинете был самым подходящим местом для любовных объятий. Но потом Альва наконец вспомнил о долге гостеприимства, и эльф был немедленно отведен в купальню. Закрыв за ним дверь, кавалер Ахайре прислонился к стене, старательно отгоняя навязчивые видения: серебристые волосы под струями воды, душистая пена на ослепительно белой коже, в покрытых испариной зеркалах отражаются изгибы стройной фигуры… Однако к тому времени, как Итильдин вышел из купальни, завернутый в полотенце, Альва уже вполне справился с собой; а когда полотенце соскользнуло на пол и прохладное тело прижалось к нему, он нашел в себе силы набросить на эльфа приготовленный халат и завязать шелковый поясок на два узла.

– Разве ты не хочешь меня? – шепнул Итильдин, опуская ресницы и краснея.

– Хорош бы я был, если бы потащил тебя в постель, не дав отдохнуть после долгого пути. – Альва улыбнулся и нежно поцеловал его в висок.

– Я не устал, – возразил эльф.

Молодой человек снова поцеловал его и отстранился.

– Пойдем ужинать, любовь моя.

За столом Альва, забыв о еде, смотрел на Итильдина. Ему казалось, что он может бесконечно наблюдать, как эльф подносит к губам дольку апельсина или бокал с розовым вином. Говорили, что спиртное не оказывает на Древних почти никакого воздействия – и действительно, Итильдин пил его как воду, ни румянца на щеках, ни блеска в глазах, ни неуверенности в движениях. Что еще Альве предстоит узнать о своем возлюбленном? Он хотел бы задать ему тысячу вопросов, но вместо этого болтал о всякой чепухе, не дожидаясь ответа, и чувствовал, как жар приливает к щекам от каждого взгляда серебряных глаз из-под длинных изогнутых ресниц.

Сгустились сумерки, летний вечер плавно перешел в ночь. Кавалер Ахайре погасил свечи, разжег камин, и на стенах заплясали длинные изменчивые тени. Итильдин устроился у его ног на огромной медвежьей шкуре. Пламя бросало алые отсветы на его распущенные волосы. Эльф потянулся мягким кошачьим движением и прижался щекой к бедру Альвы. Молодой кавалер отозвался на эту ласку немедленно: забыв в камине кочергу, он привлек к себе эльфа и припал к его губам в долгом поцелуе. Из нежного поцелуй превратился в страстный, сиреневые губы были податливыми и восхитительно сладкими, но слаще всего было то, что Итильдин отвечал ему – неумело, неловко, но все-таки пылко. Итильдин обнимал Альву за шею, а руки Альвы путешествовали по его телу, гладили затылок, плечи, спину, и кавалер Ахайре уже прикидывал, переместиться ли в спальню или начать прямо здесь. Но когда ладонь его пролезла под тонкий шелк и коснулась бедра Итильдина, эльф вздрогнул, как от удара.

Инстинктивно Альва отдернул руку, и во взгляде его отразилось замешательство.

– Я сделал что-то не так?

– Все в порядке. – Эльф взял его ладонь и положил обратно себе на бедро. – Я хочу доставить тебе удовольствие. Это счастье для меня – утолить твое желание.

Это были не совсем те слова, которые Альва привык слышать на любовном ложе. По правде говоря, нечто подобное он слышал только от проституток, и нельзя сказать, чтобы такие выражения его заводили. Скорее, наоборот. И сейчас он почувствовал, как мгновенно схлынуло возбуждение, оставив после себя отрезвляющее понимание.

– Подожди, любовь моя… Ведь ты сам никогда не находил в этом удовольствия, верно?

– Мне достаточно того, что я могу подарить удовольствие тебе. Это для меня важнее. Жаль только, что мой опыт в этой области был несколько… однообразен.

Альва содрогнулся, поняв, что именно Итильдин имеет в виду под «опытом».

– Боже праведный, о чем ты говоришь? Я хочу, чтобы и ты испытал наслаждение. – Он погладил плечи эльфа, прижался губами к его шее, нежно прошептал: – Расслабься, я не сделаю тебе больно. Господи, да ты весь дрожишь…

– Прости, – Итильдин посмотрел на него виновато. – Я просто отвык от этого. Не обращай внимания.

– Нет, радость моя, так не пойдет. Я не хочу, чтобы все было, как раньше. Ты не будешь отдаваться мне из чувства долга, или как вы там это называете.

– Я люблю тебя, – сказал эльф почти жалобно и прижал ладонь к щеке Альвы. – Я хочу принадлежать тебе и душой, и телом.

– Тогда чего же ты боишься?

Итильдин отвел глаза. Альва мягко, но настойчиво повернул к себе его лицо, заставляя встретиться с собой взглядом. Эльф молчал, кусая губы.

– Скажи мне правду, Итильдин. Пожалуйста.

– Это… это… больно, – выговорил тот, опуская ресницы и заливаясь невидимым в полутьме румянцем. – Даже с тобой, хотя ты был со мной ласков.

– Я был с тобой грубой скотиной. – Альва зарылся лицом в его волосы, пахнущие лесными травами, чувствуя, как предательская влага скапливается в уголках глаз. Он долго молчал, с трудом подавляя желание разрыдаться.

– Не отвергай меня, – прошептал эльф, прижимаясь к нему теснее и пытаясь расстегнуть его пояс. – Я легче переношу боль, чем люди, а с тобой даже боль кажется сладкой.

– Милый мой, родной… любимый… радость моя, сердце мое… – Улыбаясь сквозь слезы, Альва взял его ладони в свои и принялся покрывать их горячими поцелуями. – Обещаю, что больше никогда не причиню тебе боли. Я к тебе не прикоснусь, пока ты сам не захочешь.

– Но я хочу! Быть твоим, делить с тобой ложе…

– Любовь моя, ты еще так много не знаешь. – Альва откинулся назад, увлекая за собой Итильдина, так что тот оказался лежащим на его груди. – Ты думаешь, это единственный способ заниматься любовью?

И в ответ на вопросительный взгляд эльфа молодой кавалер обхватил его коленями и недвусмысленно потерся об него бедрами, дразняще глядя в глаза.

– Нет! – вскрикнул Итильдин и попытался вырваться из объятий Альвы, но это было не так-то просто.

– Мы равны, любовь моя, и я так же хочу принадлежать тебе, как ты мне.

– Я не могу сделать тебе больно!

– Глупенький, – проворковал Альва, целуя его. – Никакой боли, если все делать правильно.

– Но я никогда раньше… я не знаю, смогу ли…

– Это вовсе не так сложно, как ты думаешь, – сказал Альва с уверенностью, которой на самом деле не испытывал. О том, как обстоят дела с сексом у Древних, умные книжки молчали. Может быть, они способны возбуждаться только на женщин. До сих пор сам Альва не вызывал у Итильдина никакой физиологической реакции. Правда, он и не пытался…

Словно в ответ на его сомнения, Итильдин прошептал, стыдливо пряча глаза:

– Моему народу незнакома плотская страсть. Мы делим ложе только для продолжения рода. Я эльф, господин мой, я могу только отдавать свое тело.

– А я бог любви и магистр любовных искусств – так меня называют в Трианессе, и страсти во мне хватит на двоих, – сказал кавалер Ахайре и подкрепил свои слова обжигающим, долгим поцелуем.

И когда они прервались, чтобы отдышаться, Альва увидел, что в глазах эльфа больше нет страха, только безграничное доверие.

– Научи меня получать удовольствие и дарить его в ответ! Я хочу, чтобы каждая ночь приносила радость нам обоим.

– Охотно, любовь моя. Для начала нам понадобится большая кровать, а то здесь несколько жестковато, на мой вкус. Я, знаешь ли, гурман… – И Альва счастливо засмеялся.

Беспокойство их оказалось напрасным. Хваленая эльфийская холодность растаяла без следа под касаниями умелых рук и ласковых чувственных губ молодого кавалера Ахайре. Неведомое раньше блаженство подхватило эльфа, как девятый вал, сорвало с него всегдашнюю бесстрастную маску, и в его широко распахнутых глазах теперь отражались изумление, желание и безумное, всепоглощающее счастье. От сдержанности Итильдина не осталось и следа – он громко стонал и извивался, пока любовник ласкал его горячим ртом, прижав за бедра к кровати. А потом Альва позволил ему овладеть собой, и после первой неловкости, после первых секунд привыкания, телесного взаимного познания, Итильдин взял его так умело и нежно, как будто всю жизнь этим занимался, жарко шепча на ухо Альве:

– Лиэлле, эрве, ми алэссе… Любимый, жизнь моя…

Задыхаясь от страсти, Альва чувствовал, что тает, растворяется в своем возлюбленном, а тот – в нем. Никогда раньше он не переживал такого слияния души и тела, и оргазм обрушился на них с Итильдином одновременно, как яростный прибой обрушивается на прибрежные скалы.

– Я хочу еще. Я все время тебя хочу.

– Лиэлле… Так всегда бывает? Так всегда бывает у людей? Каждую ночь?

– С любимыми – да… Но у нас будет еще лучше.