Пираты. Дикий остров

Судно заметно сбавило ход. Нина стала всматриваться в иллюминатор, но в темноте ничего не было видно. Если судно куда-то ведут, в какое-то укромное место, то в темноте сделать это сложно. Значит, есть время для размышлений. Оставался открытым пока самый важный вопрос: кто захватил судно. Ответив на него, проще будет ответить и на другие: с какой целью, какие будут дальнейшие действия пиратов. Сидя в медпункте, на эти вопросы не ответишь. До рассвета оставалось совсем немного времени.

– Я считаю, что на судне должен быть сторонник покупателей, – начал свои рассуждения Морли.

– Возможно, что продавцов тоже. Ведь деньги на счет не поступили.

– Деньги туда, возможно, и не планировали перечислять. Ложный ход для нас.

– Я настаиваю, что вариантов два, – не унималась Нина. – Первый – продавцы решили получить деньги и не отдавать ракеты. Второй – покупатели решили перестраховаться и не снимать товар с судна на материке.

– С первым согласен. Со вторым – не очень. Тогда получается, что на судне нет представителей покупателей. Хотя в обоих вариантах есть свой позитив. Экипажу и нам ничего не грозит. Возьмут товар и бросят судно на произвол судьбы.

– Согласна. Но тогда нам надо иметь в виду, что если события начнут развиваться не по этой схеме, то есть и третий вариант.

– Да, тогда он имеет непредсказуемые последствия. Но нам-то нужно получить образцы и документацию. Нина, – внимательно глядя в глаза женщины, спросил Морли, – у тебя есть связь со своими?

– Только кодовый спутниковый маяк. Я каждый день посылала короткий сигнал, по которому определялось положение судна, а час назад послала сигнал тревоги. На большее эта аппаратура не способна. У тебя, как я поняла по вопросу, связи тоже нет.

– Примерно так же. Просто на судне успели установить постоянный маячок. Сигнал поступает через спутник на десантный крейсер с подразделением морской пехоты на борту. Крейсер идет следом, а в Уолфиш-Бей меня встретят наши люди. Других вариантов мы просто не успели предусмотреть. Надеюсь только на реакцию наших людей и какую-нибудь новую информацию на африканском побережье.

– Ладно, с этим понятно, – махнула рукой Нина. – Давай погадаем, кто из пособников преступников может быть на судне. Например, капитан. Ему проще всего, у него могут быть свои, лично ему преданные, доверенные помощники среди экипажа. Кто-то же должен был лишить судно связи. Не думаю, что пираты позволили бы послать сигнал бедствия в эфир. Хотя можно перерубить кабель антенны или установить небольшую взрывчатку с радиоуправляемым детонатором.

– Слишком просто. Я – за старпома. Кое-какую информацию по его личности мне перед отходом успели передать. Есть подозрения в его не слишком большой чистоплотности. А тут еще и кровь на ботинке. Кстати, ты провела анализы, это кровь?

– Кровь. И под канатами кровь. А к пропаже боцмана ты, случаем, не имеешь отношения, Дон? Как и к травме Борисенко.

– Нет, Нина. Клянусь тебе. Я почти по-стоянно ночами следил за палубой и грузовыми трюмами. Что стряслось с боцманом – не знаю. А вот свет действительно выключил я. Я же не знал, что там ступенька подломится. Мне надо было незаметно выбраться, вот и все.

– Ладно, верю. Хотя есть и третий вариант – ты представитель преступников.

– Нина, ты мне не веришь? – вытаращил глаза Морли.

– Ладно, верю. Это так – теория. Я тебя слишком хорошо знаю, Дональд Морли, ты патриот своей страны.

– Надеюсь, что ты тоже, – ответил Морли.

– Как! – воскликнула в ужасе Нина. – Ты мне не веришь?

– Шучу, актриса.

Солнце стало подниматься над удивительно спокойным океаном. Вода начала искриться, в воздухе послышались крики чаек. На судне царила тишина. Наконец где-то вдалеке послышался звук приближающегося катера. Начинался новый акт этой неизвестно кем написанной пьесы.

– Земля близко, – услышав чаек, сказал Морли.

– Землей это трудно назвать, я мельком успела за эти дни глянуть на карты. Острова Тристан-да-Кунья остались южнее, остров Святой Елены гораздо севернее. Здесь что-то вроде языка материкового шельфа протянулось в сторону подводного Южно-Атлантического хребта. Глубины доходят порой всего до двухсот метров.

– Какая-нибудь банка?

– Что-то вроде группы скал, торчащих из воды.

– Значит, на морских картах все-таки обозначены.

– Обозначены. Здесь же сплошные караванные пути.

Неожиданно заработали двигатели сухогруза. Судно медленно развернулось и двинулось малым ходом. В иллюминатор стали видны нагромождения невысоких скал, над которыми вились птицы. Судно двигалось в сторону небольшого прохода. Судя по всему, эти места пиратам были хорошо знакомы. В коридоре раздался топот и послышались голоса. Кто-то повернул снаружи ключ, и дверь в медпункт отворилась. В проеме появился худощавый малаец или индонезиец в цветастой рубашке навыпуск, коротких штанах и высоких светло-желтых армейских ботинках. Пират осмотрелся в медпункте и ткнул короткоствольным автоматом в сторону Нины.

– Ты врач? Выходи, пойдешь со мной, – произнес он на относительно правильном английском.

Морли дернулся было на стуле, но остался сидеть на месте, поняв, что сопротивляться сейчас бесполезно. Нина отнеслась к приказу очень спокойно.

– Наконец-то начались какие-то действия, – проворчала она и слезла со своей кушетки.

Морли с иронией отметил про себя, что Нина мгновенно «нацепила» маску чудаковатой нескладной глупышки, на которую он сам три года назад купился в Мексике. Что ж, в некоторых ситуациях это очень удобно – никто не воспринимает тебя всерьез.

Нина специально не стала задавать вопросов о необходимости каких-либо медицинских средств. Если ее ведут оказывать помощь раненому, то после осмотра можно вернуться и взять все необходимое. Это даст возможность потянуть время и осмотреться на судне. Если ее ведут на допрос как потенциального агента спецслужб, то и спрашивать нечего. Пройдя мимо пирата, Нина оказалась в коридоре. Там топтались еще двое, вооруженных автоматами. В каютах было тихо. Под конвоем Нину провели в соседний коридор и остановили перед каютой старпома. Еще один охранник отпер дверь и открыл ее перед Ниной.

Казаков лежал на своей кровати лицом вниз. Скорее всего так, как его и бросили. Видно было, что постель под ним в крови. Ну что же, врачу Нине Боллард понятно, что старпома крепко избили, а разведчику Нине Боллард понятно, что из него выбивали. Это еще не говорило о том, что старпом – агент преступной группы, переправлявшей на судне оружие, но наводило на размышления.

Нина подошла к моряку и с усилием перевернула его на спину. Старпом застонал, веки его дрогнули, но глаз он не открыл. Рубашка на нем была изодрана, лицо все в кровоподтеках, на руках ссадины. Да, досталось Казакову, молотили его, видать, ногами. Могли быть сломаны ребра, повреждены внутренние органы, но Нине показалось, что старпом симулирует беспамятство. Она приподняла его веко. Казаков явно не знал, как ведет себя глазное яблоко человека, находящегося в бессознательном состоянии. Нина усмехнулась и повернулась к охранникам.

– Мне нужны медикаменты из медпункта. Вы же, наверное, хотите, чтобы я оказала помощь этому человеку?

– Да, – кивнул один из пиратов, – пойдем, возьмешь, что тебе нужно.

Вернувшись в медпункт, Нина посмотрела на Морли и чуть заметно отрицательно качнула головой. Дональд понял ее и не стал задавать вопросов. Он лег на кушетку и повернулся лицом к стене. Нина собирала в медицинскую сумку медикаменты и думала о том, как ей попытаться задать вопросы старпому и не выдать себя. Всякие вздохи на тему: «За что они вас так, паразиты» ничего не дадут. Вопросы же типа: «Чего они от вас хотели» или «Чего они здесь ищут» вызовут ответные вопросы, даже если и молчаливые: «А с чего вы взяли, что они чего-то здесь ищут». Это уже будет как в той книжке про болгарского разведчика Эмиля Боева, которую Нина любила в детстве: «На кого ты работаешь, милая?» «Ладно, – решила Нина, – придется вздыхать со словами «за что они вас так». Ведь что-то же я должна говорить».

Вернувшись в каюту старпома, Нина застала Казакова в том же положении, в каком и оставила. Послушав пульс и сердце, Нина измерила давление. Кажется, ничего страшного. Достав нашатырь, она намочила ватку и поводила под носом у старпома. Казаков поморщился и попытался отстранить голову.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Нина по-английски, чтобы стоящие рядом пираты не подумали, что она секретничает с раненым.

– Так же как и выгляжу, наверное, – ответил Казаков. Ответил он тоже по-английски, сообразил.

– Попробуйте глубоко вздохнуть всей грудью, Михаил Сергеевич, – попросила Нина. Старпом осторожно набрал полную грудь воздуха, задержал, прислушиваясь к ощущениям, и выдохнул.

– Кажется, внутри все цело, – ответил он.

– За что они вас так? – забросила удочку Нина чуть дрожащим голосом, обрабатывая раны на лице старпома.

Казаков ответил не сразу, и это Нине не понравилось. Мог бы ответить, что не знает, или придумать, пока она ходила за медикаментами, ведь в сознании был. Он не профессионал, не привык мгновенно реагировать на каверзные вопросы, просчитывать последствия своих слов. Значит, прямо сказать не может, значит, есть причина, которую он хочет скрыть. «Не повезло тебе, мил-человек», – подумала Нина. Ей нравилось говорить так, как говорили на родине в деревнях: «милок», «мил-человек». Было в этом обращении что-то сни-сходительно-покровительственное и в то же время уважительное, не унижающее человека. «Я, мол, не знаю, как вы тут живете, чем занимаетесь. За белых вы аль за красных, но ты, мил-человек, дай мне водицы испить, и я пойду дальше своей дорогой». Или «Куда путь держишь, милок? Присядь отдохни, водицы испей». Честно говоря, Нина немного тосковала по русскому языку, не хватало ей общения. С мамой она виделась от силы один-два раза в год, а в России за последние пять лет была только три раза.

Понимая, что Казаков связался с экстремистами, Нина не осуждала его в душе, хотя он и был ей близок как русский. За годы жизни за границей она привыкла к мысли, что люди должны и имеют право зарабатывать на жизнь лю-быми доступными способами, а грань законности или незаконности, этичности или неэтичности способа порой очень тонка. Кто он, этот Михаил Сергеевич Казаков? Большую часть жизни проплавал на иностранных судах. Капитанский патент ему скорее всего не светит из-за неприятностей по службе, в которых он, может быть, и не особенно виноват. Значит, так и ходить до старости в старпомах, а хочется большего, хочется старость обеспечить. Да и амбиции, возможно, не дают покоя. Вернуться на родину, так там капитаном его тоже не поставят. Зарплата по сравнению со здешней будет до слез мала. Да и отвык он от российского образа жизни и быта. Трудно ему будет теперь в России жить. Вот и решил рискнуть моряк переступить эту зыбкую грань. Может, и не в первый раз, только раньше все обходилось. А теперь не обошлось…

– Хотел сбежать, да не получилось, – наконец отозвался старпом.

«Ага, – подумала Нина, – сбежать. Вплавь до материка? Или на весельной шлюпке? Да и пиратам эти гипотетические попытки убежать как-то проблемы не делают. Захотел человек, прыгнул за борт. Ну пулю ему в голову, и все. Чего за ним бегать, ловить его, из воды вытаскивать, метелить потом ногами на палубе? Нет, этот вариант «не катит».

Нина молча обрабатывала лицо и руки старпома, добавив немного приличествующей случаю влаги в глаза и периодически хлюпая носом. Казаков тоже молчал, только морщился. Все ясно со старпомом, не все ясно с грузом. Сказал он, где ракеты и документация, или не сказал? Знает ли он сам, где они спрятаны, или не знает? Есть еще один вариант, правда маловероятный, но есть – а на этом ли вообще судне груз?

– Хватит, пошли, – приказал пират, дернув Нину за рукав, когда она закончила перевязывать старпома.

Под тем же конвоем Нина вернулась в медпункт. Дверь закрылась за ней, ключ повернулся в замке. Морли был на месте. Он по-прежнему лежал на кушетке и вскочил на ноги, когда охранник запер снаружи дверь.

– Ну, что там случилось? – нетерпеливо, шепотом потребовал он ответа.

– Случились, Дон, некоторые ответы на наши вопросы, – так же тихо ответила Нина. – Меня водили оказать первую помощь старпому. Он лежит в каюте избитый в кровь.

– И?

– И, судя по обстановке, били его не в каюте. Били в другом месте, а потом принесли в каюту и бросили на кровать в полубессознательном состоянии.

– Пытали? – Морли сразу сообразил, что их предположения насчет причастности к этому делу старпома оправдываются.

– Нет. Скорее предварительная обработка. Били профессионально, так, чтобы не повредить внутренних органов. Он им еще нужен, и пока здоровый. Возможно, что у него все еще впереди, когда судно спрячут в скалах.

– А как там обстановка в целом?

– Меня больше никуда не водили, так что неизвестно.

В иллюминатор было видно, что «Хоуп» прошел впритирку к скале. Значит, фарватер здесь есть, и очень хитрый. Видимо, пираты этот клочок земли в океане знают хорошо и используют не в первый раз. Судно двигалось медленно, с крутыми поворотами. Без лоцмана его отсюда не выведешь, а поставят на якорь, наверное, в таком месте, чтобы со стороны не было видно. И рация не работает. Если пираты, забрав свой груз, бросят судно и экипаж здесь без связи, то будет проблема. Хотя антенну можно и починить, если они радиостанцию не уничтожат. Есть еще, правда, военные корабли. Если живы останемся, то найдут. Не успеем с голоду умереть.

Блуждания по фарватеру длились около часа. Наконец судно остановилось, и загрохотали якорные цепи. Двигатели замолчали. С правого борта, куда выходил иллюминатор медпункта, простирался каменистый, относительно ровный участок суши шириной километра три. Большие каменные обломки и несколько скал украшали безжизненный пейзаж. «Кажется, это базальт, – подумала Нина. – Наверное, остатки небольшого вулканического острова. Может быть, даже и вода есть».

– Нина, – неожиданно позвал Морли, – у тебя есть лекарства, которые могут вызвать подобие эпилептического приступа?

– Зачем тебе? – удивилась Нина.

– Думаю, что я следующий, с кем пираты захотят побеседовать. Странный пассажир, которого посадили на судно в последний момент. Какой-то инженер-консультант по какому-то оборудованию, американец. Скорее всего эти подробности они быстро выяснят у команды, а может быть, уже и выяснили у старпома.

– Лекарство тебе зачем?

– Ты мне сделаешь инъекцию. Меня поведут на допрос, а там со мной случится приступ эпилепсии. Во-первых, это позволит мне остаться живым и здоровым, чтобы помочь тебе, а во-вто-рых, снимет подозрения с меня. Не бывает сотрудников спецслужб, страдающих эпилепсией.

– А бывают инженеры-консультанты, страдающие эпилепсией, которых отправляют в дальнюю командировку?

– Бывают. Приступы были, но редкие, – стал убеждать Нину Морли. – Я лечился, и они совсем прекратились, а тут такой стресс, и все возобновилось. Это же связано с центральной нервной системой.

– Есть такие лекарства на борту. Но ты соображаешь, какие могут быть последствия? Мало того, что я тебя действительно сделаю эпилептиком, ты же можешь просто умереть во время первого же приступа.

– Риск, конечно, есть, но у меня очень сильный, тренированный организм и нет никаких предрасположенностей. И к тому же если я стану эпилептиком, то ты выйдешь за меня замуж и будешь лечить всю оставшуюся жизнь.

– Ну ты и балда! – не сдержалась Нина уже по-русски, затем снова перешла на английский. – Это же смертельно опасно, Дон!

– Мне всегда нравилось это русское слово, – улыбнулся Морли, – особенно если его произносить слитно с другими частями речи, как сейчас. «Нутыибалда!» Есть в этом что-то монгольское, из Древней Руси, со звоном мечей о кольчуги. Тогда все русские женщины были такими, как ты.

– Дон, – тихо сказала Нина, глядя на Морли печальным ласковым взглядом, по которому он так скучал, – Дон, это очень опасно.

– Вся наша работа очень опасна, Нина, – так же тихо ответил Морли. – Надеюсь, ты не думаешь, что я боюсь пыток? Они ведь меня просто убьют, на всякий случай. Им не нужно гадать – из ЦРУ я или нет. Сомнения в таких случаях рассеиваются просто – пулей. А так у нас есть шанс довести дело до конца. Мы ведь с тобой сейчас в самом эпицентре, здесь сконцентрирована вся информация об этой загадке. Понимаешь?

Нина смотрела в серьезные глаза Морли и знала, что он прав. Но она была врачом и понимала также и то, какому риску подвергает Дональда. Морли ей нравился, более того, в первое время она серьезно увлеклась им, и однажды она даже переспала с ним. Дело в том, что Дон был мужиком, настоящим мужиком. Он очень сильно отличался от других американцев, которые, идя с девушкой в ресторан, платят только за себя; которые не дарят женам подарки на день рождения, потому что не все семейные счета еще оплачены и непо-нятно, какая часть семейного бюджета останется в распоряжении. Но дело было даже не в этом, Дон был способен на поступок, поступок с большой буквы, настоящий мужской поступок. Было в нем что-то русское, безрассудное, удалое, непрогнозируемое. Это случилось единственный раз между ними, после шикарных выходных в Майами, после двух дней сплошно-го безделья, развлечений и шампанского. Дон был великолепен: он рассуждал об искусстве, истории, философии, он высказывал интересные мысли, он, черт возьми, читал ей стихи. И когда вечером в ее номере он понял, что Нина не возражает против близости, то он тоже был настоящим мужиком – нежным и властным одновременно. Ему хотелось покориться, принадлежать ему так, как он того требовал. А потом он оказался способен не только на утренний кофе в постель. Дон успел, пока она спала, съездить на такси за живыми цветами. Она подарила этой близостью ему праздник, и он это оценил. И ценил все эти годы. Хотя Нина к нему охладела. Он ни словом, ни намеком не попрекнул ее за то, что она дала ему такую надежду и снова отобрала ее. Для него та ночь была свята и не подлежала обсуждению даже с ней.

Дон был мужиком самостоятельным и умным. Даже тогда, когда он еще не знал, что Нина русская, Дон не позволял себе вольных или пренебрежительных высказываний о России. Да их и не могло быть. Дон был человеком начитанным, эрудированным, с самостоятельным мышлением. Уж он-то не считал, что в России по улицам бродят медведи, что русские круглый год ходят в шапках-ушанках и все сплошь играют на балалайках. Он хорошо знал, кто и какой ценой вытянул на своем хребте Вторую мировую войну. Он прекрасно понимал, что происходило в России в последние пятнадцать лет, разбирался в этом и очень аргументированно строил прогнозы. В нем вообще не было пренебрежения к другим расам, странам, профессиям или чему-то другому, не как у него. На его взгляд, все имело право на существование на белом свете, коль скоро это создал Господь. «Может быть, я его все-таки люблю, – думала Нина. – Хоть он и не такой инфантильный, как все они, но…»

– Хорошо, Дон. Будь по-твоему, – согласилась наконец Нина. – Если мы останемся живы и это все плохо отразится на твоем здоровье, то я клянусь, Дон, что я тебя сама вылечу.

– Выйдя за меня замуж?

– Дон, я тебя вылечу сама, – повторила Нина с нажимом, – клянусь тебе.

– Уколи меня в самое сердце, – торжественно и немного иронично произнес Морли и распахнул рубашку на груди. Нина запустила в него пакетом со стерильной ватой и пошла искать лекарство. Господи, какой он американец? Это же типичный ярославский шалопай.

Минут пять Нина стояла над столом и размышляла о том, какую дозу ввести Морли. Карточку бы его медицинскую посмотреть. Мужик он, конечно, мощный, здоровое сердце, сосуды, нервная система. Но это все внешнее, а здесь надо знать более тонкие штучки, здесь воздействие пойдет на мозговые центры, и оно не будет зависеть от величины мускулатуры, аппетита по утрам и стула по вечерам. Тут важны уровень степени возбудимости, нервных реакций да еще личная переносимость. Можно ведь его в такой шок вогнать! «Что это я паникую? Как вгоним, так и выгоним – я что, не врач?» Нина старалась убедить саму себя, придать себе уверенности. Какой же врач без уверенности?

– Дон, я вкачу тебе два укола с интервалом в пятнадцать минут. Посмотрим в промежутке на реакцию организма. Там, если тебя поведут, старайся держаться расслабленно. Думаю, что тебя и так будет сильно вести, но ты старайся внутренне расслабиться, что бы с тобой ни делали. Когда появится озноб – тогда особенно. Почувствуешь, что теряешь сознание, – постарайся упасть на что-нибудь мягкое…

Глава 8

Пришли за Морли через тридцать минут. Тот же самый малаец или индонезиец. «И был он у них на посылках», – перефразировала Нина Пушкина. Она почувствовала, что собралась и готова к холодной рассудительной битве. Хоть физической, хоть моральной.

Морли шел впереди пирата, подталкиваемый стволом автомата. Вели его, судя по всему, в ходовую рубку. Значит, там у них штаб. Морли чувствовал страшную слабость, пот лил с него ручьями. Можно, конечно, собраться, взять себя в руки и двигаться более бодро. Но, помня указания Нины, он не стал сопротивляться своему состоянию, а, наоборот, изображал подавленного страхом человека. Потренировался сделать жалобный и затравленный взгляд, но без зеркала гарантии правдоподобности не было. «Ладно, – решил Морли, – пусть будет такой, какой есть, а он наверняка сейчас у меня вялый и мутный».

Когда Морли втолкнули в рубку и он поднял глаза, то сразу узнал его. Это был Джек. Имя, конечно, у него было другое, даже несколько имен, но он любил, чтобы его называли Джеком. Был он родом из Судана, а в начале девяностых, когда бен Ладен еще базировался в Южном Судане, слыл одним из его ближайших соратников. Потом Джек бросил идейный фундаментализм и занялся исключительно разбоем. Морли в этом, правда, всегда сомневался, считая, что Джек просто зарабатывает деньги для террористов, пребывая в глубокой конспирации. Видать, ошибался.

– Кто ты такой и что делаешь на корабле? – рявкнул с капитанского вертящегося кресла Джек.

– Я Дональд Морли, по контракту с покупателем сопровождаю производственное оборудование в Африку, – начал плести Морли. Он чувствовал, что ему становится все хуже и хуже. «Продержаться бы подольше, – думал он, – может, что и прояснится. Сейчас святые минуты – по первым вопросам можно догадаться кто они такие и от чьего имени действуют. Это уже полдела».

– Ты врешь, американская собака, – заорал Джек, выставив в сторону Дона желтый от табака палец. Его бородатое лицо тряслось от гнева, возможно что и наигранного. Джек был хитер и удачлив в жизни. Наверное, потому, что хитер. – Ты один из тех, кто спрятал здесь ракеты! Ты покажешь мне, где они находятся, или я буду медленно разматывать твои кишки до самого побережья и хохотать, когда ты будешь выть и скулить!

Морли уже основательно знобило, хотелось обхватить себя руками и сжать, но помня наставления Нины, он постарался еще больше расслабиться. В голове зашумело, подступила тошнота. Поняв, что он теряет сознание, Морли опустился на колени.

Джек смотрел, как трясется перед ним американец, и по своей самонадеянности подумал, что это от страха. Он презрительно скривил губы и готов был уже отдать очередной приказ своим головорезам, как американец повалился на колени, затем рухнул на пол, и тело его стало крючить в судорогах. Джек изумленно наблюдал за этими корчами, подозревая в глубине души, что американец симулирует. Но когда руки, ноги и голова Морли стали колотиться об пол, а изо рта появилась пена, то Джек удивился. Он явно никогда не видел эпилептиков.

– Что это с ним?

– Это болезнь, эпилепсия, – хмуро просветил европеец с бритым черепом.

– Так сделайте с ним что-нибудь, он нам еще пригодится! – заорал Джек.

Бритоголовый махнул нескольким пиратам, и они навалились на Морли, прижимая конеч-ности и голову к полу, чтобы он не травмировался. Один из них, с трудом разжав Морли зубы, вставил между ними рукоятку ножа. Когда приступ наконец завершился, пираты отошли от распростертого тела. Джек задумчиво смотрел на американца, думая о чем-то своем. Морли повезло, что Джек страдал такой периодической задумчивостью. Он начал приходить в себя и услышал короткий разговор, который начался в рубке.

– Зря ты, Джек, затеял все это. Скоро уже сутки, как мы здесь торчим. На что ты рассчитываешь?

– Я ничего зря не затеваю, – ответил Джек. – Я плачу тебе хорошие деньги, Поль, не за вопросы, а за дела. Тебя в твоем Иностранном легионе не научили дисциплине? Товар у нас, а когда они придут за ним, то им придется за него заплатить.

– Они уже заплатили за него, и заплатили неплохо, – продолжал настаивать голос.

– Они заплатили за то, чтобы я захватил судно. А теперь им придется заплатить еще и за то, чтобы я отдал им ракеты.

– Джек, ты не боишься за свою репутацию?