Кармилла

— Как смеет этот шарлатан вести такие наглые речи? Где твой отец? Почему он не наведет порядок? Мой отец давно привязал бы наглеца к воротам, выпорол кнутом и выжег клеймо до самых костей!

Кармилла отошла от окна и опустилась в кресло. Едва старик исчез из виду, гнев ее угас столь же мгновенно, как и вспыхнул. Она заговорила обычным тоном и, казалось, забыла старого горбуна и его болтовню.

В тот вечер отец был не в духе. Едва ступив на порог, он рассказал печальную новость: заболела еще одна девушка, и все признаки сходны с двумя смертельными случаями, происшедшими не так давно. Захворала сестра молодого крестьянина, жившего в миле от замка. Она, как и предыдущие жертвы, уверяла, что видела привидение; с ней случился приступ удушья, и она начала медленно, но неотвратимо угасать.

— Все эти случаи, — утверждал отец, — имеют вполне рациональное объяснение. Бедняки заражают друг друга своими суевериями; их воспаленному воображению мерещатся те же ужасы, что сгубили их соседей.

— Но воображаемые ужасы пугают сильнее настоящих, — заметила Кармилла.

— Как так? — спросил отец.

— Я боюсь даже представить, что увидела привидение; мне кажется, это будет страшнее, чем увидеть его на самом деле.

— Все мы в руках Божьих; ничто не случится помимо Его воли? Он отведет беду от тех, кто в Него верует. Воистину Он наш Создатель. Он нас сотворил и печется о детях Своих.

— Не Создатель о нас печется, а Природа! — заявила Кармилла моему благочестивому отцу. — И болезнь, поразившая эту страну, носит совершенно естественный характер. Природа — вот источник и корень всего. Все, что есть в небесах, на земле и под землей, подчиняется законам Природы и ничему иному. Вы со мной не согласны?

Отец немного помолчал.

— Сегодня нас навестит доктор, — сообщил он. — Мне хотелось бы знать, что он об этом думает и что нам посоветует.

— Никогда не видела пользы в докторах, — заявила Кармилла.

— А что, ты когда-то болела? — спросила я.

— Куда тяжелее, чем доводилось болеть тебе, — ответила она.

— И давно это было?

— Очень давно. Я страдала той же болезнью, что и эти несчастные девушки. Однако выздоровела и забыла почти все, помню только боль и слабость. Существуют на свете и другие хворобы, куда более мучительные.

— Ты болела в раннем детстве?

— Да, можно сказать и так. Не будем больше об этом. Ты ведь не хочешь обидеть подругу? — Она томно взглянула мне в глаза и нежно обвила рукой мою талию. Мы вышли из комнаты. Отец просматривал у окна какие-то бумаги.

— Почему твой отец так любит нас пугать? — спросила красавица, передернув плечами.

— Что ты, дорогая Кармилла, этого у него и в мыслях не было.

— Милая, тебе страшно?

— Я боялась бы куда больше, если бы, подобно этим бедным людям, верила в привидения.

— Ты боишься умереть?

— Разумеется; все боятся смерти.

— А умереть, как влюбленные — вместе, чтобы и за гробом быть неразлучными? Девушки, пока они живут на этом свете, — всего лишь гусеницы; когда наступит лето, они превратятся в бабочек. Но между этими стадиями они будут находиться в обличье куколок, личинок, имеющих собственные пристрастия и потребности. Так утверждает месье Бюффон, его толстая книга лежит в соседней комнате.

Ближе к вечеру приехал доктор. Он закрылся с отцом в кабинете и долго беседовал. Доктор был знатоком своего дела; крепкий старик шестидесяти с небольшим лет, он носил пудреный парик и гладко брил щеки. Когда они вышли из кабинета, отец засмеялся и проговорил:

— Диву даюсь, вы ведь такой разумный человек. Что нового слышно о гиппогрифах и драконах?

Доктор улыбнулся и ответил, покачав головой:

— Тем не менее в жизни и смерти скрыто множество тайн, мы слишком мало о них знаем.

Они вышли, и больше я ничего не услышала. Тогда я не понимала, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадывала сь.

Глава 5. Поразительное сходство

В тот же вечер из Граца прибыл сын реставратора картин, угрюмый темноволосый парень. В повозке у него лежали два больших ящика с картинами.

От нашего шлосса до Граца, столицы здешних мест, почти десять лиг, и всякий раз по прибытии путника из города все обитатели замка собирались в парадной, чтобы послушать новости.

Приезд сына реставратора наделал в нашем уединенном замке много шума. Ящики остались внизу, а гонец был передан на попечение слуг, накормивших его сытным ужином. Затем, вооружившись молотком, долотом и отверткой, он с помощниками спустился в парадную. Мы с живейшим интересом следили за распаковкой ящиков.

На свет одна за другой извлекались старинные картины, обновленные искусной рукой мастера. Почти все они представляли собой портреты и приобретены были стараниями моей матери, знатной дамы из старинного венгерского рода. Кармилла наблюдала за происходящим совершенно равнодушно.

Отец читал по описи названия картин, а сын реставратора вычеркивал соответствующие номера. Не могу судить о художественной ценности этих произведений, но были они, несомненно, очень старыми и довольно занятными. Я видела их, можно сказать, впервые, так как от времени они потемнели настолько, что до реставрации невозможно было разобрать изображения.

— В списке остался еще один портрет, — сказал отец. — В верхнем углу написано имя, насколько я сумел прочесть, «Марсия Карнштайн», и дата: «1698 год». Интересно, что из него получилось?

Я помнила эту картину: небольшого размера, фута полтора в высоту, почти квадратная, без рамы. Изображение скрывалось под толстым слоем пыли и копоти.

Сын реставратора с нескрываемой гордостью извлек картину.

Портрет изображал женщину восхитительной красоты; она казалась пугающе живой. Мы отшатнулись: это была вылитая Кармилла!

— Кармилла, дорогая, вот так чудо! Это же ты, как живая, вот-вот заговоришь. Правда, красиво, папа? Смотри, даже родинка на горле точно такая же.

Отец рассмеялся и произнес:

— Да, сходство поразительное. — К моему замешательству, он был, казалось, совсем не удивлен; он быстро отвернулся и заговорил с сыном реставратора. Юноша, начинающий художник, неплохо разбирался в искусстве и очень толково судил о картинах, возвращенных к жизни его отцом. Я же, глядя на портрет, все больше и больше терялась в догадках.

— Папа, можно, я повешу эту картину у себя в комнате? — спросила я.

— Конечно, милая, — улыбнулся он. — Очень рад, что она тебе нравится. Я и не догадывался, что здесь скрывается такая красота.

Кармилла, казалось, не слышит этих восторженных речей. Она откинулась в кресле и, прикрыв глаза длинными ресницами, задумчиво взирала на меня. Поймав мой взгляд, она радостно улыбнулась.

— Теперь мы можем как следует прочесть имя, написанное в углу, — продолжала я. — Вот оно, выведено золотыми буквами. Это не Марсия; здесь написано: «Миркалла, графиня Карнштайн»; сверху — небольшая корона, под ней — дата: 1698 г. от Р.Х. Я в родстве с Карнштайнами: моя мама принадлежала к этому роду.

— Ах! — томно воскликнула Кармилла. — Я тоже из Карнштайнов, они мои очень дальние предки. Скажите, жив ли сейчас кто-нибудь из этой семьи?

— Никто более не носит это имя. Род Карнштайнов давно пресекся, последние его представители пали в гражданских войнах; руины их замка находятся неподалеку, всего в трех милях отсюда.

— До чего интересно, — без выражения проговорила Кармилла. — Но посмотрите, как красиво сияет луна. — Она выглянула в приоткрытую дверь. — Давай немного погуляем по двору, полюбуемся на дорогу и реку.

— Примерно в такую же ночь ты попала к нам, — сказала я.

Она вздохнула и улыбнулась.

Мы обняли друг друга за талию и вышли на мощеный двор. Не произнося ни слова, мы спустились к подвесному мосту, откуда открывался чудесный вид.

— Значит, ты не забыла ночь, когда это случилось? — еле слышно прошептала моя подруга. — Ты рада, что я здесь?

— Очень рада, милая Кармилла, — ответила я.

— И хочешь, чтобы портрет, похожий на меня, повесили у тебя в спальне, — шепнула она и, крепче обняв меня за талию, склонила голову мне на плечо.

— Какая ты романтичная, Кармилла, — откликнулась я. — Жаль, что ты не хочешь поведать свою историю. Ручаюсь, в твоей жизни была большая любовь.

Она молча поцеловала меня.

— Да, Кармилла, ты была страстно влюблена, и до сих пор твое сердце не успокоилось.

— Я никогда никого не любила и не полюблю, — прошептала она, — кроме тебя.

До чего красивой казалась она в лунном свете!

В глазах ее блеснул странный робкий огонек; она торопливо спрятала лицо у меня в волосах. Задыхаясь и едва не плача, она крепко сжала мою руку дрожащими пальцами.

Я почувствовала на щеке жар ее дыхания.

— Милая, милая, — шептала она. — Вся жизнь моя в тебе. Ты умрешь ради меня. Так суждено. О, как я тебя люблю.

Я отшатнулась.

Кармилла взглянула на меня. Из нее словно ушла вся жизнь: глаза потухли, лицо побледнело и ничего не выражало.

— Холодно. Ты не замерзла? — проговорила она, будто в забытьи. — Я вся дрожу. Что со мной, я сплю? Пойдем домой. Пойдем скорее домой.

— Кармилла, ты плохо выглядишь. С тобой случился небольшой обморок. Тебе нужно выпить немного вина, — сказала я.

— Да, да, пойдем. Мне уже лучше. Скоро будет совсем хорошо. Да, пожалуй, чуть-чуть вина, — отвечала Кармилла. Мы подошли к двери. — Давай постоим еще немного. Может быть, в последний раз я любуюсь лунным светом с тобой.

— Кармилла, как ты себя чувствуешь? Тебе правда лучше?

Я испугалась, как бы она не пала жертвой той непонятной эпидемии, что появилась в окрестностях замка.

— Если ты хоть чуть-чуть заболеешь и не дашь нам знать, — добавила я, — папа безмерно огорчится. Неподалеку живет очень опытный доктор; ты его знаешь — он вчера беседовал с папой.

— Не волнуйтесь за меня. Вы очень добры, но поверь, милое дитя, я совершенно здорова. Со мной не случилось ничего страшного, просто небольшой упадок сил. Я от природы очень слаба и быстро утомляюсь; пройти могу не больше, чем трехлетний ребенок. Кровь отливает у меня от головы, и происходит то, что ты сейчас видела. Но силы мои быстро восстанавливаются; смотри, мне уже лучше.

Она в самом деле выглядела значительно бодрее. Мы долго беседовали, Кармилла была весела и радушна, и до конца вечера ее страстная одержимость никак не давала о себе знать. Под одержимостью я имею в виду ее безумные речи и взгляды, которые приводили меня в смятение и пугали до глубины души.

Но в ту ночь случилось событие, после которого мысли мои приняли новый оборот. Даже вялая Кармилла от страха вышла из состояния своей обычной апатии.

Глава 6. Ночной кошмар

Мы вернулись в гостиную и сели к столу выпить кофе с шоколадом. Кармилла ни к чему не прикасалась, однако выглядела вполне здоровой. К нам присоединились мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен; мы составили партию в карты. В это время вошел отец, чтобы выпить, как он говорил, «блюдечко чая».

Когда мы закончили игру, он сел на диван возле Кармиллы и обеспокоено спросил, не получала ли она известий от матери после ее отъезда.

Она ответила: «Нет».

Тогда он спросил, знает ли она, по какому адресу нужно посылать письма матери.

— Я не могу сказать, — нерешительно ответила Кармилла. — Думаю, скоро настанет время расстаться с вашим уютным замком. Вы и без того были слишком добры ко мне; не смею злоупотреблять вашим гостеприимством. Я доставила вам множество хлопот; завтра же я найму экипаж и отправлюсь на почтовых вслед за мамой. Я знаю, где найду ее в конце концов, хоть и не смею пока что открыться вам.

— И думать забудьте о таком безрассудстве, — заявил отец, к моему великому облегчению. — Мы не можем расстаться с вами; я не отпущу вас отсюда, кроме как на попечение вашей матери, которая любезно позволила вам остаться у нас до ее возвращения. Сегодня вечером я получил новые тревожные сведения о болезни, распространяющейся в окрестностях. Ваша матушка поручила вас моим заботам, и я отвечаю за вас. Очень жаль, что вы не завязали с ней переписку. Я был бы рад опереться на ее совет, однако сделаю все, что в моих силах, чтобы уберечь вас от опасности. И говорю вам напрямик: даже не думайте о том, чтобы покинуть нас без ее разрешения. Мы ни за что вас не отпустим.

— Благодарю вас, сэр, тысячу раз благодарю за гостеприимство, — проговорила она, смущенно улыбаясь. — Вы слишком добры ко мне. Мне не часто доводилось испытывать столь полное счастье, как здесь, в чудесном замке, в обществе вашей милой дочери.

Он улыбнулся и со старомодной галантностью поцеловал ей руку. Я, как обычно, проводила Кармиллу в ее комнату и сидела там, весело болтая, пока она готовилась ко сну.

— Как ты думаешь, — спросила я наконец, — ты когда-нибудь сможешь полностью довериться мне?

Она с улыбкой обернулась, но не ответила.

— Почему ты молчишь? — сказала я. — Не можешь ответить утвердительно? Напрасно я спросила.

— Не жалей ни о чем, моя милая. Я готова все тебе рассказать. До чего же ты мне дорога. Не думай, что я тебе не доверяю. Но я связана обетами, более суровыми, чем монашеские, и до поры до времени не могу рассказать мою историю даже тебе. Однако время близится, ждать осталось недолго, ты узнаешь все. Ты будешь думать, что я жестока, самолюбива. Да, это верно, но таково уж свойство любви: чем она жарче, тем эгоистичнее. Ты не представляешь, до чего я ревнива. Ты полюбишь меня и пойдешь со мной до самой смерти. Можешь меня возненавидеть, но все-таки ты пойдешь со мной, и будешь ненавидеть и в смерти, и потом, за гробом. В моей бесчувственной натуре нет такого слова, как равнодушие.

— Кармилла, опять ты болтаешь ерунду, — резко откликнулась я.

— Нет, нет, не обижайся; я всего лишь бедная глупышка, мнительная и капризная. Что ж, если хочешь, я заговорю, как мудрец. Ты когда-нибудь была на балу?

— Нет. Расскажи мне о балах. Там, должно быть, весело?

— Я почти забыла; это было так давно.

Я засмеялась.

— Ты не похожа на древнюю старуху. Вряд ли ты успела забыть свой первый бал.

— Я могу вспомнить почти все, но это очень трудно. В моей памяти я вижу давние события так, как ныряльщик видит все, что происходит над водой — смутно, расплывчато, сквозь прозрачную, но плотную пелену. Потом настала ночь… эта ночь затмила все, картина смешалась, краски поблекли. Меня чуть не убили в постели, ранили вот сюда, — она показала на грудь, — и я никогда больше не стала прежней.

— Ты была близка к смерти?

— Да, это была любовь… странная любовь, жестокая… она едва не лишила меня жизни. Любовь требует жертв. Кровавых жертв. Что ж, пора спать. О, как я устала, нет сил даже встать и запереть дверь.

Она лежала, подложив ладони под щеку, укутанная облаком роскошных волос, и неотрывно следила за мной горящими глазами. На губах ее играла хорошо знакомая мне робкая улыбка, значения которой я никак не могла разгадать.

Я пожелала ей спокойной ночи и тихо вышла. На душе остался неприятный осадок.

Я часто спрашивала себя, молится ли наша очаровательная гостья. По крайней мере, я ни разу не видела ее на коленях. По утрам она спускалась вниз уже после того, как наша семья закончит утренние молитвы, а по вечерам никогда не выходила из гостиной, чтобы помолиться вместе с нами.