Завещание сквайра Тоби

Оказавшись в чулане, зверь заглянул во все углы и угрожающе зарычал, словно почуяв невидимого врага.

Вскоре пес успокоился, снова припал к ногам хозяина и завилял хвостом. Когда ужас и отвращение первых минут улеглись, сквайру стало жаль бедное животное. Эта собака так одинока и ничем не заслужила хозяйской ненависти. Сквайр был готов сменить гнев на милость и заставил себя ласково потрепать животное по спине.

Пес трусил за ним по лестнице. Удивительным образом появление животного, в первый миг так напугавшее сквайра, успокоило его: это не призрачное чудовище, а всего лишь пес, верный друг, преданный и добродушный.

К вечеру, поразмыслив, сквайр остановился на золотой середине: он не станет ни уничтожать пергамент, ни сообщать о нем брату. Чарли Марстон не сомневался, что жениться ему уже не суждено. Годы его сочтены. Он напишет письмо, в котором сообщит об удивительной находке, и оставит его у единственного стряпчего, которому может доверять — тот, возможно, давно забыл, что когда-то занимался делами семьи Марстон. Стало быть, головоломка складывается как нельзя лучше: он, Чарли, заканчивая свой земной путь, сделал все необходимое для того, чтобы после его смерти у старшего брата не осталось никакого повода для обид. Что тут нечестного? Такое решение успокаивало заскорузлую совесть сквайра, брат же, по его мнению, ничего большего не заслуживал. Довольный своей хитростью, Чарли вышел на обычную вечернюю прогулку в лучах заходящего солнышка.

Возвращались они в сумерках. Пес, как обычно, плелся по пятам за сквайром и вдруг словно взбесился: принялся кругами носиться вокруг сквайра, опустив крупную голову чуть ли не до земли. Круги постепенно сужались, скачки становились все более лихорадочными, рык звучал все громче и свирепее. Глаза зверя горели злобным огнем, он оскалился, готовый броситься на сквайра. Красавчик крепко сжал тяжелую трость и, поворачиваясь вслед за зверем, наносил яростные удары, впрочем, не достигавшие цели. Вскоре Чарли так устал, что едва поднимал трость; казалось, он больше не сможет удерживать осатаневшего зверя на расстоянии, как вдруг пес застыл на месте и покорно подполз к ногам хозяина, виновато виляя хвостом.

Трудно было представить себе более униженное существо; когда сквайр все же наградил его парой тяжелых тумаков, пес лишь взвизгнул да скорчился от боли, не переставая лизать хозяину башмаки. Сквайр сел на поваленное дерево, а его бессловесный спутник, вновь обретя привычное настроение, принялся вынюхивать что-то среди корней. Сквайр ощупал нагрудный карман — пергамент был на месте. Здесь, в глухой чащобе, он еще раз задумался, что делать: отдать ли документ на сохранение в надежные руки, чтобы по его смерти пергамент был передан брату, или же уничтожить сразу. Он уже начал склоняться к последнему варианту, как вдруг вздрогнул от грозного рычания, раздававшегося совсем рядом.

Вокруг сквайра простиралась унылая старая роща, уходившая далеко на запад. Роща лежала в низине, и небольшая возвышенность ограничивала горизонт со всех сторон. Солнце уже село, однако призрачный красноватый отблеск, отраженный от облаков — я уже описывал это удивительное явление — заливал окрестности зловещим багряным светом, размывавшим очертания деревьев. Печальная роща казалась в этом таинственном сиянии еще более отрезанной от мира.

Сквайр встал и заглянул через плотный завал, образованный стволами упавших деревьев. По другую сторону метался пес, чудовищно вытянувшийся, голова его казалась раза в два больше своей обычной величины. Ночной кошмар обрушился на Чарли наяву. Мерзкое существо просунуло голову между стволами и все дальше вытягивало шею; туловище его, извиваясь, просачивалось следом, словно чудовищная ящерица. Зверь протискивался между деревьев, рыча и сверкая глазами, словно хотел живьем сожрать несчастного сквайра. Хромая из последних сил, сквайр со всей мочи побежал из заброшенной рощи домой. Вряд ли он открыл бы кому-нибудь, какие отчаянные мысли проносились в эту минуту у него в голове. Пес вскоре поравнялся с ним; он совершенно успокоился и повеселел, теперь он ничем не напоминал гнусное чудовище, преследовавшее сквайра в кошмарах.

Ночью Чарли часов до десяти не находил себе места, а затем позвал лесника и сказал, что пес, похоже, взбесился; надо бы его пристрелить, причем тотчас же, не откладывая, прямо там, где он есть — в оружейной. Неважно, если дробинка-другая попадет в стенную обшивку, главное, чтобы пес не ушел.

Сквайр вручил леснику двустволку, заряженную крупной дробью, однако спустился с ним лишь до вестибюля. Шагал он, тяжело опершись на локоть лесника, впоследствии тот говорил, что рука хозяина дрожала, а сам он был «белее молока».

— Слышишь? — вполголоса проговорил сквайр.

Пес в ярости метался по комнате, угрожающе рычал, вспрыгивал на подоконник и обратно.

— Не промахнись, понятно? Не дай Бог уйдет. Входи в дверь боком и пали из обоих стволов!

— Не волнуйтесь, хозяин, не впервой бешеного пса пристреливать, — успокоил его лесник, взводя курок.

Едва лесник приоткрыл дверь, как пес метнулся в потухший камин. «Сущий дьявол», по словам лесника, «в жизни такого не видывал». Зверь крутанулся вокруг себя, словно хотел выпрыгнуть в трубу — «да нипочем у него не выйдет», — и завопил — не завыл по-собачьи, а именно завопил, как человек, попавший в мельничное колесо. Не успел он выскочить, как лесник всадил в него дробь из одного ствола. Пес прыгнул на него, но, получив в голову второй заряд, перекувырнулся в воздухе и, хрипя, повалился к ногам лесника.

— В жизни такого дьявола не видал, — в ужасе вспоминал лесник. — А воет-то! Аж мороз по коже.

— Подох? — поинтересовался сквайр.

— Наповал, сэр, — откликнулся лесник, волоча животное за холку.

— Выбрось его в заднюю дверь, — приказал сквайр, — да не забудь ночью вышвырнуть за ворота — старина Купер говорит, это оборотень, — бледный Чарли через силу улыбнулся, — так что нечего ему валяться в Джайлингдене под ногами у добрых людей.

У сквайра гора с плеч свалилась. С неделю он спал на редкость крепко, и кошмары его не тревожили.

Людям свойственно, приняв благоразумное решение, медлить о его осуществлением, хотя известно: спешите делать добро. Зло обладает некой притягательной силой, и, если предоставить вещи самим себе, наши благие намерения вскоре рассыплются в прах. В один прекрасный день сквайр, охваченный суеверным ужасом, решился пойти на жертву и поступить с братом честно, однако вскоре примирился с собственной ложью, со дня на день откладывая восстановление брата в законных правах. Чарли решил тянуть с обнародованием документа сколько удастся, до тех пор, когда утаивать найденный пергамент и наслаждаться нынешним непрочным благополучием будет уже невозможно. Тем временем старший брат продолжал засыпать Красавчика злобными угрожающими письмами, в которых повторялось одно и то же — он-де, Скруп, камня на камне не оставит, чтобы доказать, что существовал неизвестный документ, который Чарли утаил или уничтожил, и не успокоится, пока не отправит ненавистного соперника на виселицу. Эти угрозы основывались, конечно, лишь на смутных догадках. Поначалу они лишь бесили Чарли, однако он знал, что рыльце у него в пушку, и постепенно уверенность сменилась подавленным страхом. Пергамент представлял угрозу для его существования, и мало-помалу он пришел к мысли уничтожить его. Замысел созрел не сразу, Чарли долго колебался, шарахался от одной крайности к другой! Однако наконец он решился: злополучный пергамент, грозивший в любую минуту разорить и обесчестить его, был сожжен. Чарли вздохнул с облегчением, но тут на него навалились угрызения совести. И немудрено: ведь он совершил преступление! Малодушные приступы суеверного страха ушли навсегда. Их место заняли тревоги совсем иного рода.

В ту ночь Чарли проснулся оттого, что кто-то сильно встряхнул кровать. В неверном свете ночника он различил в ногах постели силуэты двух человек, державшихся за столбики балдахина. В одном из них Красавчику почудился его брат Скруп, но второй — вторым был старый сквайр, Чарли готов был поклясться в этом. Именно они немилосердно трясли кровать. В полусне Чарли услышал слова сквайра Тоби:

— Ах ты, негодяй, выгнал брата из собственного дома! Но довольно, твоя песенка спета. Мы сюда вернемся и останемся жить, тихо-мирно. Я тебя предупреждал, и ты знал, что делаешь. Доигрался? Теперь Скруп отправит-таки тебя на виселицу! Мы вместе тебя вздернем! Взгляни на меня, чертово отродье!

Лицо старого сквайра, изорванное выстрелом и залитое кровью, задрожало, вытянулось, приобретая все больше сходства с собачьей мордой; изогнувшись, старик принялся карабкаться на изножье кровати. Смутный силуэт по другую сторону, больше похожий на тень, тоже взобрался на кровать. Комнату наполнил шум, гам, хохот, кто-то шарил по постели, однако Чарли не мог разобрать ни слова. С отчаянным воплем он проснулся и обнаружил, что стоит на полу. Шум утих, призраки исчезли, однако в ушах Чарли звенел грохот разбитой посуды. Он огляделся — с каминной полки свалилась огромная фарфоровая чаша, в которой испокон веков крестили младенцев многие поколения Марстонов из Джайлингдена. На полу валялась лишь груда мелких осколков.

— Что-то мне всю ночь снился мистер Скруп. Не удивлюсь, старина Купер, если он помер, — сказал наутро Чарли верному дворецкому.

— Господи помилуй! Мне, сэр, он тоже снился, все ругался из-за дыры, прожженной в сюртуке, а старый хозяин — да пребудет с ним Бог! — сказал — да-да, вот прямо так и сказал, клянусь, сэр, это был он: «Купер, вставай, ворюга проклятый, и помоги его вздернуть. Это не мой пес, а бешеная шавка». Потом-то я вспомнил, старый дурень, что как раз накануне и застрелили вашего пса. Тут мне почудилось, что старый хозяин заехал мне кулаком, я проснулся и сказал: «К вашим услугам, сэр». Глядь, а хозяин все еще в комнате. Долго у меня тот сон из головы не шел.

Вскоре пришла новая порция писем из города. Братец Скруп, как выяснилось, не только не думал помирать, но был, как никогда, полон жизни. Поверенный сквайра Чарли не на шутку встревожился, случайно узнав, что Скруп хочет возбудить дело о дополнительном имущественном акте. Он узнал о существовании этого документа из третьих рук и рассчитывал, что с его помощью сумеет вернуть себе Джайлингден. Услышав о нависшей опасности, Красавчик Чарли прищелкнул пальцами и написал поверенному довольно храброе письмо, в котором, однако, умалчивал о дурных предчувствиях и еще кое о чем.

Скруп ответил громкими угрозами, ругался на чем свет стоит и напомнил о давнем обещании отправить прощелыгу-брата на виселицу. Однако тяжба не на жизнь, а на смерть, так и не начавшись, закончилась неожиданным миром. Скруп скончался, не успев даже оставить указания для посмертной атаки на брата.

Его сразила сердечная болезнь, внезапная и неотвратимая, как пуля. Чарли не скрывал восторга. Бурная радость его вызывала косые взгляды окружающих. Дело объяснялось не только природным злорадством; прежде всего, с души Красавчика свалилось бремя тайных страхов. К тому же ему выпало неожиданное везение: не далее как за день до смерти Скруп уничтожил завещание, по которому оставлял все свое имущество до последнего фартинга совершенно постороннему человеку. Через день-другой он намеревался составить новое завещание, в пользу того же лица, обременив наследование непременным условием: успешно завершить судебный процесс против Красавчика Чарли.

В результате имущество Скрупа безо всяких условий перешло к его брату Чарли. Тут было чему радоваться. Однако нельзя забывать, что половина жизни Чарли ушла на взаимные нападки и оскорбления; ненависть к брату въелась слишком глубоко. Красавчик Чарли был злопамятен, в сердце его выстраивались самые разнообразные планы отмщения. Он с удовольствием запретил бы хоронить брата, согласно желанию того, в старинной Джайлингденской часовне; однако поверенные покойного оспорили его право распоряжаться телом усопшего, да и сам он понимал, что, посмей он отменить похороны, на которых будет присутствовать весь цвет местного общества, связанный с родом Марстонов давними дружескими узами, разразится грандиозный скандал, который отнюдь не прибавит ему уважения в свете.

Однако Чарли категорически запретил слугам присутствовать на похоронах и предупредил, подкрепляя свои слова несусветными ругательствами, что всякий, кто посмеет его ослушаться, будет в тот же вечер с позором изгнан из хозяйского дома.

Вряд ли кто-нибудь из слуг, за исключением верного Купера, отнесся к запрету всерьез, тем более что такие развлечения нечасто случаются в сельской глуши. Купер, однако, был весьма обеспокоен тем, что старшего сына покойного сквайра хоронят в старинной семейной часовне, а обитатели Джайлингден-Холла не желают отдать усопшему последние почести. Он спросил хозяина, не намерен ли тот выставить в дубовой гостиной хоть какое-нибудь угощение на случай, если в дом заедет кто-то из соседей, желающих почтить память отпрыска древнего рода. Однако сквайр лишь грязно обругал его, велел знать свое место и отдал приказ не только не устраивать никаких приготовлений, но и, напротив, сообщать гостям, буде те явятся, что хозяина нет дома, то есть фактически выставить их вон. Купер упорно возражал, сквайр разозлился не на шутку; в конце концов, разразившись проклятиями, он схватил шляпу и трость и выскочил из дома. В ту же минуту в конце аллеи показалась похоронная процессия, направлявшаяся к часовне со стороны таверны «Старый ангел».

Старый Купер неутешно метался по поместью и из ворот пересчитывал экипажи. Когда похороны окончились и процессия отправилась в обратный путь, он вернулся в парадную залу. Дверь была открыта, внутри, как обычно, никого не было. Не успел он войти, как к дверям подъехала траурная карета. Из нее вышли два человека в черных плащах, с креповыми лентами на шляпах, и, не оглянувшись по сторонам, направились по лестнице в дом. Купер медленно направился за ними. В дверях он оглянулся — кареты не было; дворецкий решил, что она, наверно, обогнула дом и поехала во двор.

Следом за двумя незнакомцами в трауре Купер вошел в дом. В парадной зале его встретил слуга, сообщивший, что джентльмены в черных плащах прошли через вестибюль и, не снимая шляп и не спрашивая позволения, поднялись по лестнице. Странное самоуправство, подумал честный Купер и пошел наверх, чтобы выяснить, в чем дело. Но незнакомцев нигде не оказалось. С этой минуты дом потерял покой.

Очень скоро в доме не осталось ни одного слуги, не замечавшего, что творится неладное. В коридорах звучали невидимые шаги, приглушенные голоса; из-за углов галереи, из темных ниш доносился тихий смех, угрожающий шепот.

Служанки, посланные с поручением, возвращались ни с чем, напуганные до смерти, и получали нагоняй от тощей миссис Беккет, считавшей подобные рассказы досужей выдумкой ленивой прислуги. Однако вскоре даже несгибаемой миссис Беккет пришлось изменить свои взгляды. Голоса начали тревожить и ее, причем, что самое худшее, непременно во время молитвы, времени которой пунктуальная дама не пропускала ни разу в жизни, и бесцеремонно обрывали ее. Стоило ей опуститься на колени, как откуда-то начинали доноситься обрывки слов и фраз, переходившие, по ее уверениям, в угрозы и страшные проклятия. Голоса звучали не только в спальне экономки. Бедной женщине казалось, что они окликают ее прямо из стен, которые в этом старом доме были очень толстыми, раздаются в соседних комнатах, то по одну сторону от ее спальни, то по другую. Иногда они аукали из далеких залов, приглушенные, но все равно грозные, отдавались эхом в обшитых деревом коридорах. Приближаясь, они звучали все громче и яростнее, перебивая друг друга. Едва сия достойная женщина приступала к молитвам, как из-за дверей доносились гнусные богохульства. Она в ужасе вскакивала с колен, и тотчас же голоса стихали, и в ушах у несчастной раздавались лишь гулкие удары ее собственного сердца да звон натянутых нервов.

Спустя минуту после того, как голоса замолкали, миссис Беккет не могла вспомнить ни единого слова из того, что они говорили. Обрывки фраз вертелись в голове, но она никак не могла ухватить общего смысла призрачной речи. Насмешки, угрозы, богохульства, столь отчетливо звучавшие у нее в ушах, забывались в тот же миг. Насмешки и злобная брань ранили бедную женщину тем сильнее, что она, как ни старалась, не могла уловить их значения, лишь в душе оставался неприятный, тяжелый осадок.

Довольно долго сквайр, казалось, оставался единственным человеком в доме, не замечавшим, что творится вокруг. За неделю миссис Беккет дважды собиралась увольняться. Однако благоразумная женщина, прослужившая на одном месте более двадцати лет, обязательно подумает не один раз, прежде чем решится окончательно покинуть дом. Она да старый Купер — последние из слуг, кто помнил, как велись дела при старом сквайре Тоби. Новой челяди было немного, и нанимались они от случая к случаю. Мэг Доббс, горничная, перестала ночевать в доме; в сопровождении младшего брата она уходила по вечерам в отцовскую сторожку у ворот. Старая миссис Беккет, державшая в ежовых рукавицах всю временную прислугу угасшего Джайлингдена, растеряла весь свой боевой дух и велела миссис Кайме и кухарке переставить свои кровати в ее большую полутемную комнату, где и делила с ними ночные страхи.

Старого Купера эти разговоры выводили из себя. Ему хватало и того, что в дом без позволения проникли двое закутанных в плащи незнакомцев. Уж это-то были не выдумки, он видел их собственными глазами. Он отказывался верить в россказни служанок, предпочитая думать, что двое плакальщиков, не найдя никого, кто встретил бы их, незаметно покинули дом и ушли.

Однажды ночью старого Купера вызвали в дубовую гостиную, где курил сквайр.

— Слышь, Купер, — начал сквайр, бледный от злости, — какого черта ты пугаешь чокнутых баб дурацкими выдумками? Черт побери, если ты видел тут привидения, значит, тебе в этом доме больше не служить, собирай вещи. Я без слуг не останусь. Явилась тут ко мне старая Беккет, а с ней кухарка и судомойка, все белые, как бумага, и требуют, чтобы я позвал священника! Дьявола, мол, нужно изгнать! Будь я проклят, ты человек неглупый, какого черта ты забиваешь им головы всякой ерундой? А Мэг, та каждый вечер уходит в сторожку, боится ночевать в доме, и все из-за твоей ведьмовской болтовни, старый придурок!

— Я тут ни при чем, мастер Чарльз. Никогда в жизни я им такой чепухи не рассказывал, это вам миссис Беккет подтвердит. Тут в доме много всяких кривотолков ходит. Мало ли что я об этом думаю, — многозначительно проговорил старый Купер и с неодобрением взглянул на перепуганного сквайра.

Сквайр отвел глаза, что-то сердито пробормотал про себя, подошел к камину и выбил пепел из трубки, потом резко повернулся к Куперу и заговорил. На сей раз в голосе у него не было прежней злости.

— Я знаю, старина, ты не дурак, если захочешь. Положим даже, что тут и впрямь завелось привидение. Так подумай сам, с какой стати оно станет показываться этим дурехам? Не забивай себе голову черт знает чем, старина. Я же не дергаюсь из-за этих привидений. У тебя самого, Купер, есть голова на плечах, так что не хлопай ушами, как говаривал мой отец. Не давай им валять дурака, старина, и пусть поменьше мелют языком, а то в народе уже поговаривают, что в Джайлингдене творится неладное. Сдается мне, старина, тебе эти толки не по нраву придутся. В кухне никого нет, ступай-ка разведи огоньку да набей себе трубку. Я докурю вот это и приду к тебе, покурим вместе да пропустим по стаканчику бренди с водой.

Старый дворецкий, для которого подобные излишества были не в диковинку, спустился в кухню. Хозяйство в заброшенном доме пришло в упадок, строгий распорядок давно не соблюдался. Да не осудят сквайра слишком строго городские жители, привыкшие с разбором относиться к собеседникам: у бедняги было не так много общества.

Наведя в большой старинной кухне порядок, Купер опустился в кресло, вытянув ноги к каминной решетке. В огромном бронзовом подсвечнике, стоявшем на неструганном столе между бутылкой бренди и парой стаканов, горела одинокая свеча. Рядом ждала хозяина набитая трубка. Закончив приготовления, старый дворецкий, помнивший лучшие времена и лучших господ, погрузился в размышления и незаметно крепко уснул.

Разбудил Купера чей-то смех, зазвучавший где-то совсем рядом. Дворецкому снились старые добрые времена, когда он служил в Кембриджском колледже, и ему почудилось, что над ним подшутил кто-то из «молодых господ». Он пробормотал что-то сквозь сон, однако громкий голос вывел его из забытья. Голос сурово произнес: «Ты не был на похоронах. Я мог бы забрать твою жизнь, однако заберу лишь ухо».

Жгучая боль обожгла голову дворецкого, он вскочил на ноги. Огонь погас, в комнате стало прохладно. Свеча догорала, на беленых стенах плясали длинные, от пола до потолка, причудливые тени. В их призрачных очертаниях Куперу почудились силуэты двух человек в плащах, о которых он не мог вспоминать без содрогания.

Дворецкий схватил свечу и со всех ног помчался по коридору, чтобы поскорее, пока не погасла свеча, добраться до своей комнаты. На стенах плясали те же причудливые тени. Заслышав внезапный звон хозяйского колокольчика прямо у себя над головой, бедняга чуть не сошел с ума от испуга.

— Ага! Вот он где — ну да, конечно, — проговорил Купер, успокаивая себя звуком собственного голоса, и поспешил дальше, а проклятый звон гремел все настойчивее. — Уснул, поди, как и я; и свеча, небось, у него потухла, ставлю пятьдесят…

Он добежал до дубовой гостиной и повернул дверную ручку.

— Кто там? — рявкнул сквайр, словно боялся, что на пороге покажутся разбойники.

— Это я, ваш старый Купер. Не бойтесь, мастер Чарли. Вы так и не пришли в кухню.

— Худо мне, Купер, очень худо. Не знаю, что со мной. Ты никого не встречал? — простонал сквайр.

— Никого, — ответил Купер.

Они внимательно посмотрели друг на друга.

— Пойди сюда, посиди со мной. Не оставляй меня одного! Обыщи комнату, успокой меня, скажи, что все в порядке! Дай мне руку, старина Купер. — Рука сквайра тряслась, была холодной и влажной. До рассвета оставалось уже недолго.

Помолчав немного, сквайр заговорил снова:

— Да, я в жизни много натворил того, чего не надо было, а теперь и ходить-то толком не могу. Мне, с Божьей помощью, пора и о будущем подумать. Что я, хуже других? Правда, хромаю, как старый козел, и никогда не смогу как следует ноги передвигать. Вот брошу пить и женюсь, давно пора. Да не на какой-нибудь вертихвостке, а на порядочной девушке, чтобы была в доме хорошей хозяйкой. Вот младшая дочка фермера Крампа — очень благоразумная девица. Почему бы не на ней? Будет обо мне заботиться да не забивать себе голову всякой ерундой, книжками да нарядами. Поговорю вот со священником, испрошу позволения да женюсь, как человеку положено. Помнишь, что я сказал? Много я наделал такого, о чем теперь жалею.

За окном занялась холодная серая заря. Сквайр, по словам Купера, был «краше в гроб кладут». Вместо того, чтобы лечь спать, как советовал Купер, он взял шляпу и трость и отправился на прогулку. В глазах у него было столько ужаса и растерянности, что ясно было: ему просто нужно убежать из дома куда глаза глядят. Вернулся сквайр часов в двенадцать. Он прошел на кухню, рассчитывая встретить там кого-нибудь из слуг, и выглядел так, словно за одну ночь постарел лет на десять. Не произнеся ни слова, он придвинул табуретку к огню и сел. Купер загодя послал в Эпплбери за доктором, тот был уже здесь, однако сквайр не захотел к нему идти.

— Если хочет меня видеть, пусть сам сюда придет, — пробормотал он в ответ на просьбу Купера. Доктор с опаской заглянул в кухню и нашел сквайра много хуже, чем ожидал.

Сквайр упорно отказывался лечь в постель. Однако доктор заявил, что речь идет о жизни и смерти, и тот вынужден был покориться.

— Ладно уж, будь по-вашему, только вот что: пусть со мной останутся старина Купер да лесник Дик. И пусть не спят ночами, а то мне нельзя оставаться одному. И вы, доктор, тоже останьтесь ненадолго. Вот поправлюсь немного и перееду в город. Скучно здесь стало с тех пор, как я ничего не могу делать по-своему. Там я заживу получше, поняли? Вы слышали, что я сказал, и можете смеяться сколько хотите. Все равно пойду к священнику и женюсь. Люблю, когда надо мной смеются, черт бы их всех побрал, это значит, что я прав.

Опасаясь, что пациент действительно устроит все так, как задумал, доктор прислал из больницы графства пару сиделок и вечером отправился в Джайлингден, чтобы встретиться с ними. Старому Куперу было велено остаться в гардеробной и сидеть там всю ночь, к вящему удовольствию сквайра, пребывавшего в состоянии непонятного возбуждения. Он был очень слаб, и, по словам доктора, ему грозила лихорадка.

Вечером пришел священник, седой добродушный старичок, настоящий «книжный червь». Он допоздна беседовал со сквайром и молился вместе с ним. После его ухода сквайр подозвал к кровати сиделок и сказал:

— Тут иногда приходит один мужик, так вы его не бойтесь. Он заглядывает в дверь и машет рукой. Тощий такой горбун в трауре, в черных перчатках. И лицо у него тощее, желтое, как доска. Иногда улыбается. Не выходите вслед за ним и внутрь не зовите, он ничего не скажет. А коль рассердится на вас, все равно не бойтесь, он вас не обидит. Постоит-постоит, надоест ему ждать, и уйдет. Слыхали, что я сказал: не зовите его и следом не выходите! Смотрите не перепутайте!

Когда сквайр закончил свою речь, сиделки отошли в сторону и шепотом посовещались со старым Купером.

— Господь с вами! Нет в этом доме никаких сумасшедших, — запротестовал он. — Никого нет, кроме тех, кого вы видели. Мастеру Чарльзу разве что лихорадка мозги повредила, а так больше никого нет.

Ночью сквайру сделалось хуже. Он метался в лихорадке, болтая обо всем на свете — о вине, о собаках, о стряпчих, а потом вдруг принялся разговаривать со своим братом Скрупом. Едва он начал говорить, сиделка, миссис Оливер, услышала, как снаружи на дверную ручку тихо легла чья-то рука.

— Господи Боже! Кто там? — вскрикнула она и вспомнила о зловещем горбуне в трауре. С замиранием сердца она ждала, что он вот-вот заглянет в дверь, улыбнется и поманит рукой. — Мистер Купер! Сэр! Вы здесь? — кричала она. — Подойдите сюда, мистер Купер, пожалуйста, скорее, сэр, скорее!

Старый Купер, дремавший у камина, вышел, спотыкаясь, из гардеробной, и миссис Оливер в ужасе бросилась к нему.

— Там, в дверях, человек с горбом, мистер Купер, он хочет войти! — Сквайр стонал в забытьи и что-то бессвязно бормотал.

— Нет, нет, миссис Оливер, не может быть, нет в доме никакого горбуна. Что там говорит мастер Чарли?

— Он то и дело повторяет «Скруп», не знаю уж, что это такое, и… и… тс-с-с! Слушайте! Опять кто-то трогает дверную ручку. Ай! Голова в дверях! — громко завизжала сиделка и, трепеща, вцепилась в Купера обеими руками.

Пламя свечи затрепетало, у двери заплясала неверная тень, напоминавшая человеческую голову на длинной шее, с крючковатым острым носом, которая словно кивала, то заглядывая в комнату, то исчезая.

— Не говорите глупостей, мэм! — вскрикнул Купер, побледнев, и изо всех сил встряхнул перепуганную сиделку. — Говорю вам, это всего лишь свеча шалит, и больше ничего! Вот, видите? — Он поднял светильник. — В дверях никого нет, и, если вы меня отпустите, я схожу и посмотрю.

Вторая сиделка спала на диване. Миссис Оливер разбудила ее, чтобы не было страшно оставаться одной, а старый Купер распахнул дверь. За ней, как он и ожидал, никого не было, однако за поворотом галереи мелькнула смутная тень, похожая на ту, что только что кивала у порога спальни. Дворецкий приподнял свечу — тень, как показалось, махнула рукой.

— Это тень от светильника! — заявил Купер, решив не поддаваться панике. Со свечой в руке он пошел по коридору. Там никого не было. Он не удержался и заглянул за угол — в конце длинной галереи мелькнула та же самая тень. Сделал шаг вперед — тень точно так же махнула рукой и исчезла.

— Пустое! — сказал Купер. — Всего лишь тень от свечи. — Он пошел дальше, отчасти сердясь, отчасти пугаясь странной настойчивости, с которой маячила впереди уродливая тень — а он не сомневался, что это и вправду всего лишь тень. Едва он приблизился к месту, где видел ее мгновение назад, как тень словно сгустилась и растворилась в резной створке старинного шкафа. На средней створке этого шкафа была вырезана выпуклая волчья голова. Свет упал на нее, и непокорная тень возникла снова, столь же уродливая, как минутой раньше. Сверкнул отраженным блеском звериный зрачок, оскалилась чудовищная пасть. Взору испуганного дворецкого предстал длинный острый нос Скрупа Марстона, яростным взглядом впился в него горящий глаз.

Бедный Купер застыл на месте, не в силах шелохнуться. Мало-помалу из дерева выплывало призрачное лицо, а следом за ним — черное тощее тело. В ту же минуту в боковой галерее зазвучали грозные голоса. Они быстро приближались, и с криком «Господи помилуй!» старый Купер помчался обратно. За спиной у него раздавался дикий вой, словно по старому дому пронесся бешеный порыв ветра. Обезумев от страха, Купер ворвался в комнату хозяина, захлопнул дверь и дважды повернул ключ. Вид у него был такой, словно за ним гналась толпа убийц.

— Слышали? — прошептал Купер, остановившись возле дверей гардеробной. Все прислушались, но ночную тишину не тревожил ни единый шорох. — Господи помилуй! Я, кажись, совсем рехнулся на старости лет, — воскликнул он и не стал рассказывать им ничего о случившемся, лишь повторял, что на него, «старого дурня», разговор о привидениях нагнал такого страху, что теперь, «чуть окно скрипнет или булавка упадет», как его бросает в дрожь. Прихлебывая для храбрости бренди, он до утра просидел у камина в спальне хозяина, болтая с миссис Оливер и ее подругой.

Сквайру постепенно становилось лучше, однако он так до конца и не оправился от мозговой лихорадки. По словам доктора, любой пустяк мог вывести его из равновесия. Доктор рекомендовал Красавчику Чарли перемену обстановки, однако пока что больному недоставало сил уехать, как он мечтал, в город. Куперу приходилось каждую ночь спать в гардеробной. Теперь со сквайром на ночь оставался он один. Больной приобрел странные привычки: он любил, полулежа в постели, выкурить на ночь длинную трубку и заставлял за компанию курить и Купера. В тот вечер сквайр и его скромный друг молча наслаждались хорошим табаком. Докурив третью трубку, сквайр завел разговор, причем тема, избранная им, не понравилась старому Куперу.

— Слышь, старина, посмотри мне в лицо и скажи не таясь, — начал сквайр, с хитрой усмешкой взглянув на дворецкого. — Ты не хуже меня знаешь, кто все это время находится в доме. Это ведь Скруп и мой отец, верно? Не отпирайся.

— Что вы такое говорите, мастер Чарли, — после долгого молчания ответил Купер, и в суровом голосе его звучал страх.

На лице сквайра застыла прежняя дьявольская усмешка.

— К чему лукавить, Купер? Это ведь Скруп сделал тебя глухим на правое ухо — сам знаешь, что он. Сердится. Едва на тот свет меня не отправил этой лихорадкой. Но ему не удалось со мной разделаться, вот и злится. Ты же его сам видел — видел, видел, не отпирайся.

От этих слов у Купера душа ушла в пятки, а странная усмешка на губах сквайра пугала его еще больше. Выронив трубку, он молча стоял, глядя на хозяина, и не знал, снится ему это или происходит наяву.

— Коли так, напрасно вы смеетесь, — мрачно ответил Купер.

— Я устал, Купер, и мне теперь все равно: смеяться или еще что. Уж лучше посмеюсь. Ты сам знаешь, для чего они пришли: со мной разделаться. Вот что я хотел тебе сказать. А теперь иди отсюда со своей трубкой, я спать хочу.

Сквайр повернулся набок, положил голову на подушку и безмятежно задремал. Старый Купер посмотрел на него, перевел взгляд на дверь, затем налил себе бренди и осушил стакан. Подкрепив таким образом свою храбрость, он, как обычно, лег спать в гардеробной.

В глухую полночь его разбудил сквайр. В халате и шлепанцах он стоял возле кровати дворецкого.

— У меня для тебя подарочек. Вчера я получил с Хейзелдена арендную плату — так вот, пятьдесят фунтов можешь оставить себе, а вторую половину отдашь завтра Нэнси Карвелл. А я пойду посплю. Видел нынче Скрупа — он, в конце концов, не такой уж негодяй! Я сказал, что не могу его видеть, так он надел на лицо траурную повязку. Я бы теперь что хочешь для него сделал. В трусости меня не упрекнешь. Доброй ночи, старина! — Трясущейся рукой сквайр похлопал старика по плечу и вернулся в свою комнату.

«Не нравится он мне. И доктор редко показывается. Ухмылка у него какая-то чудная, и рука холодная, как у покойника. Надеюсь, он не повредился в уме», — поразмыслив таким образом, Купер перешел к более приятной теме, а именно к полученному подарку, и в конце концов крепко заснул.

Когда наутро он заглянул в комнату сквайра, того не было в постели. «Ничего страшного, вернется, что твой неразменный пятак», — подумал Купер, прибираясь в комнате, как обычно. Но сквайр не возвращался. Вскоре стало ясно, что его нет в доме. Поднялась паника. Что с ним стряслось? Одежда была на месте, не хватало лишь халата да шлепанец. Неужели сквайр, больной, ушел из дому в таком странном наряде? И коли так, в своем ли он уме? Разве может человек в таком платье выжить под открытым небом ночью, в непогоду, в холод и сырость?

Вскоре в дом пришел Том Эдвардс. Он рассказал, что глухой ночью, часов около четырех — а ночь была безлунная — затемно отправился вместе с фермером Ноксом в телеге на базар. В темной аллее примерно в миле от дома им повстречались три человека. Всю дорогу от Джайлингден-Лодж до старинной часовни они шагали впереди лошади. Кладбищенские ворота были открыты. Трое неизвестных вошли, и ворота захлопнулись. Том Эдвардс подумал, что они идут подготовить место для похорон кого-то из семьи Марстонов. Однако старый Купер знал, что никто в доме не умирал, и такое происшествие показалось ему зловещим.

Он принялся тщательно обыскивать дом и в конце концов вспомнил о заброшенном верхнем этаже, о Спальне царя Ирода. Там все оставалось по-прежнему, только дверь чулана была заперта. В утреннем сумраке взгляд дворецкого остановился на непонятном предмете, похожем на большой белый бант, свисавший с дверного косяка.

Дверь открылась не сразу: ее тянула к полу какая-то тяжесть. Наконец дверь поддалась, и тотчас же дом содрогнулся от страшного грохота. По тихим коридорам прокатилось раскатистое эхо, похожее на затихающий вдали смех. Дворецкий распахнул дверь — на полу лежало мертвое тело его хозяина. Галстук стягивал шею, как петля на виселице. Тело давно остыло.