Надувной доброволец

9. Я поднимаю бокал за ярость: переборщи с благочестием — и полетят камни.

10. Имя нам — легион.

В оппозиции был доходяга-парикмахер, надеющийся выехать по билету “шепчи, когда далеко”. Мэр настаивал, чтобы этому человеку помогли “исчезнуть”. Никто кроме меня не понимал, что он имеет в виду, так что пришлось объяснить, мол, Мэр хочет, чтобы тот исчез “в стране мёртвых”. Было нелегко собрать всех в одном месте в одно время, и я решил всё уладить и выступить с объявлением по телевизору. Из-за этой глупой выходки пришлось отложить кампанию на целую неделю. В это время парикмахер достиг трагического взаимопонимания с наезжающим грузовиком, и Мэр смеялся гомерическим смехом.

Наконец мы с Бобом взяли вечером зеркало в королес, ругая Мэра за то, что он боится и готов сдаться.

— Надо думать, сок в этих деревьях носит обязательный характер? — спросил он, когда мы шагали сквозь тьму.

— Не зли нас, — сказал я, внезапно останавливаясь, хотя он так и не заметил. Семь моторов дребезжали в середине леса, сменяя обильные и неурожайные годы. Судну природы в те дни нужен был толчок. Мы положили зеркало на уста старого колодца и зажгли пару костров.

— Бросьте сигару и прочтите эту хрень, Мэр. — Боб сунул ему обрывок бумаги.

Мэр читал, напыщенный и хмурый.

— Червь пуповины обрезанной, голова и хвост сущие — о братья мои, он должен погибнуть. Нечто растёт от почки

до цветка во тьме и исчезает, познав лишь себя. Ключ и удавка — их требует повествование. Сунуть в кухню нос тайком — бросить вызов всем общественным традициям.

К этому моменту зеркало осветилось ураганным светом, как дверной проём, выплёскивая мгновения через край с воем ядерного ветра. Недоразвитый демон карабкался оттуда, форма разъедена сиянием — за ним мелькают набаты, старые вечерние петли, кабеля на лебёдках, вытягивающие остатки со скрипом натянутого зла.

Естественно, это призрак убитого парикмахера, последний появившийся там. Пришлось запихать ублюдка назад, используя метлу как поршень.

Нам достался другой, из более глубокого канала, старее и мудрее — но имени Кен.

Всё сходилось. Правда — то, с чем ты смог смириться, когда мои руки вдруг появились и ударили вас обоих одновременно, чтобы не уткнуться в вас.

Другими словами, всё что угодно.

Мэр проинструктировал всех в офисе снабдить чернилами миллион кошек — даже чёрных. Никто не отважился тратить время, объясняя ему, что мы собираемся проигнорировать приказ — каждый раз, как он поднимал лицо, мы напрягались в эйфории неповиновения. В каше его рассуждений тонули дома, а ему так нравилось. Монашки с криками убежали бы от него, но насколько я могу судить, именно для этого они и предназначены.

Боб немедленно раскаялся в своём участии в афере. Разглядывал меня в баре, ещё чуть-чуть отращивая бороду. Казалось, что всё в мире замирает, когда она растёт — столько энергии она забирала.

— Покраснел на солнце, а? — громыхнул он. — Копьё проколет твоё грушевидное пузо, брат.

— Прямо сейчас.

— Соседей обработали, чтобы они верили болванам.

— Что есть бомжи как не мера воздействия страны на свой народ, Боб?

— Я бы сказал тебе, что ещё, если бы чувствовал, что ты готов услышать.

— Если ты веришь, что обладаешь мудростью — я готов к ней.

— Нет, брат — и убери улыбку с лица раньше, чем я собью её, и она шлёпнется на вон тот портрет Спасителя.

— Это моя фотография, Боб.

— Можешь допить моё пиво, брат — я опаздываю на встречу.

Когда приходит время Мэру выступить с речью, он достаёт не тот клочок бумаги.

— Червь пуповины обрезанной, — начал он, и скоро живые мертвецы посыпали из каждой отражающей поверхности, включая очки Мэра для чтения.

— Ты считаешь, это победитель кампании? — закричал он на меня с нависающего клином подиума, его жидкие волосы развевались адскими ветрами.

— Я видал и хуже.

— Но противоречия…

— И что?

— И что ты ублюдок? Противоречия, я сказал. Ты по-английски говоришь? Ты сам понял, что наделал?

— Что я наделал?

— Да, да.

— Я тут вообще ни при чём, дедушка, — сказал я, когда его захлестнула волна насилия.

Вина Мэра вскоре покрылась льдом, а мы считали ниже своего достоинства кататься по ней на коньках как, впрочем, и где бы то ни было.

— Нельзя кататься на коньках и одновременно быть в замешательстве, брат, — громыхнул Боб. — Попробуй сделать это — и назови меня лжецом.

— Чтобы назвать тебя лжецом, не надо так утруждаться, — заметил я. Я балансировал на грани сна, когда шлепок по губам привлёк моё внимание.

Вот такой у нас Боб. Теперь ему дали устрашающее задание содрать всю кожу со своего тела.

— Слава Богу, что я не больше, чем есть, — сказал он мне со смехом. — Иначе пришлось бы провозиться неделю.

Но почему Мэру вначале так не понравилась идея с призраками? Достаточно быстро признали, что разлагающийся демон может весьма помочь в такой рекламе, но ведь совсем недавно призраков, можно сказать, игнорировали. У них есть дефект, с которым никто не хочет столкнуться — очевидно, отсутствие обоняния, и это их выделяет. Убил уйму времени, убеждая Мэра после фиаско с парикмахером — но другой парень вопил как резаный в рожок на крыше фургона. Не про выборы, всякую чушь про ад и пытки — с особым упором на глаза и кровь, если я верно помню. “Смерть — только начало”, — сказал он. Так или иначе, Мэра переизбрали, и мы несколько напряглись, когда живой мертвец нассал на пол и сказал, что это выражение его мыслей о нас и нашем приближении — нахлобучил шляпу и уехал не куда-нибудь, а в Африку.

Конечно, даже старые пеньки у нас привыкли на пресс-конференции, среди вспышек и микрофонов, категорически всё отрицать — можешь догадаться, что я сказал им.

Что я сказал прессе

Добрый вечер. Позвольте начать со слов, что вы ничего не можете скрыть от моего всевидящего взгляда. Да, даже вы, сэр, с вашей дурацкой жилеткой. Или вы, с вашей жаждой убийства. Посмотрите, как каждый ублюдок в зале коробится в огне малодушия. Что я посоветую? Постель из мяса и цветок со лба курицы — используйте их, и вы окажетесь на красной дороге к дурдому.

Но если у вас не получилось их достать, создайте гигантскую лаву в буфете — проветриваемом буфете, скажем, — и пускай она свисает, как пузыремешок, дышит, пучится и потеет, словно набитая долго подавляемым бешенством, и растягивается, чтобы в конце взорваться в воздаянии и костедробильной бойне. Этот блестящий слизью орган иногда будет дрожать, но вы не переживайте на этот счёт, это просто сто способ выразить свою любовь. Увезите его подальше и бросьте в костёр, когда он вырастет больше вас. Это совсем несложно — а дым будет жёлтым.

Но я знаю, вы все пенитесь желанием услышать про Мэра и его безумие.

Могу сказать, что успехи кампании финансировал картель и его полубог с кожистыми крыльями, который развернулся из кабинета во время заседания директоров и заткнул рот тем, кто сухо говорил о статистике. Перчатки и капюшоны, верёвки в портфеле, такие дела. Гомоэротические ритуалы и принудительный суицид, если обнаружишь, насколько всё это скучно. Но Кожекрыл жил и личной жизнью, когда не председательствовал над этим суровым исполнительным мраком — такой жизнью, которая отделяет лицо от его выражения. Время от времени он устраивался в коттедже с розовыми стенами, чтобы рисовать салазки, и дураков с удочками, и пойманную рыбу, и яблоки, и плетёные корзины в одностороннем солнечном свете с отблеском на яблоке, и так далее. Монашки, и бродяги, и странный лодочник в галошах стояли в очереди, чтобы оставить свои копии на холсте, с костями, торчащими во всех направлениях— таинственным образом он так ничего и не продал, но все были уверены, что продаст. Когда их головы прояснялись, они запалили его, пока он спал — он воспарил, как сокол, и некоторых так покусал, что они вопили, уподобившись поеденному печенью.

Чёрный от копоти, Кожекрыл признал всё, включая то, как он планировал замучить бакалейщика до смерти. За это я его уважаю. Единственный раз, когда мне выпал шанс завалить бакалейщика, это когда я увидел, как он идёт перед машиной, и подбил водителя полихачить. Такова мера моих способностей в этой области.

Кусать врагов допустимо в удивительно узком кругу обстоятельств, по крайней мере, так крикнул мне однажды ниндзя. Так что, очевидно, у Кожана были свои недостатки. Жаворонки тоже из этой серии — прекрасные крылья и полное отсутствие слуха. Я знал одного парня, он расстреливал их, как только увидит.

— Тигры, — называл он их и стрелял навскидку, причём всё время вопил. В конце концов, свалился в большое ущелье рядом с горой. Его кости и лицо нашли обгрызенными добела в кусте падуба, но вытащить так и не смогли. Кто будет оставлять обрывки своего тела, пытаясь достать коллегу из мясорубки его безрассудства. Потому что именно это и имело место быть — совершенное кровожадное безрассудство с его стороны. В завещании даже отписал мне мешок навоза.

Что напомнило мне о докторе отца, когда он захлопнул дверь в палату, и моя матушка неистово бросилась к нему.

— Как он, доктор?

— Мёртв, как дверной гвоздь.

— Совсем мёртв?

— Как дронт — лучше похороните его поскорее.

— Он сильно страдал?

— Он заставил страдать меня — этого достаточно.

Самыми омерзительными бытовыми приколами. Бросал лекарства — и всё в таком ключе.

— Наверно, он потерял рассудок.

— И рядом не лежало, под конец он сбрендил, как мартовский заяц. Тыкал пальцем в Цезаря.

А я прополз туда и обнаружил, что отец лежит с монетками на глазах — и, приглядевшись, я понял, что они сделаны из шоколада в фольге. Естественно, я их украл и съел. Сверхъестественная вина? Ну что ж, расскажите мне о ней.

Будучи старше, вспомнив эту сцену, я естественно тут же побежал в бар, согнулся над стойкой и попросил чего-нибудь, о чём поплакать. Мне ответили, что всё будет, и вскоре Эдди начал утверждать, что он бурный малый. Он хватал яблоки и катил их по полу, со словами, мол, вот вам доказательство, как со мной трудно. Его последней дойной коровой была идея “стальных трусов для медведей”. Вдумайтесь. Медведи. Трусы. Сталь. Я спросил, как он её рекламирует, и он ответил, что “сотворил” плакат, на котором сам натягивает стальные трусы на гризли. Сказал, что реклама привлечёт обоюдное внимание и к нему, и к медведю во время процедуры. И что это всё она написала.

— Эдди, — мягко сказал я ему, — ты медленный, как черепаха в каске.

Почему этот ублюдок почувствовал необходимость встать и заявить, что зло прекрасно, а прекрасное — зло? Тишина опустилась на бар, и стало слышно, что я в углу рассказываю, как удавил барсука. Мои попытки убежать спровоцировали весёлый ад со столами и стульями, людьми и бутылками, которые так настырно появлялись у меня на пути. Я хотел бы притвориться, что теперь могу смеяться над этой историей, но если честно, тогда я смеялся больше, чем сегодня.

Так что пришлось вешать им лапшу на уши.

— Куры кричат, когда несут яйца, — заявил я им, не заметно смещаясь к двери, — но нужны хорошо настроенные уши, чтобы услышать этот тембр в их шуме — на самом деле куры кричат непрерывно, если мы только позаботимся о том, чтобы перевести их речь. — И я по

прощался с ними исключительно при помощи ног.

Но не всё здесь высокая драма. Древние опасности не стали менее опасны. Элемент неожиданности есть у тех, кто либо внезапно появляется, либо всегда был здесь. Отсюда шок на лице бабки, когда падает древний булыжник. Происшествие подняло волну разговоров аж на пять минут, а потом песен ещё на десять. Мы суетились, словно обаяние и энергичный вид сами по себе могут сдержать наши страхи — и на минуту так и стало.

Потом настал момент, когда на Эдди набросились праведники. Во время процедуры эти праведники не могли прекратить смеяться, и это лучше всего ему запомнились во всём происшествии.

— Почему они не могли остановиться? — спрашивал он снова и снова, хмурясь на воспоминания. — Я им что, комик?

— За тебя это никто не может решить, Эдди.

— Ну и что я?

— Упорство.

Это должно показать основной уровень непостоянства, с которым мы работаем. Хруст лезвия, входящего в жбан, ближе всего к расправленным плечам или кивку головы из того, что можно здесь найти. Мода и газонокосилки выезжают, сверкая, и все стискивают кулаки. Заняться было нечем, кроме как уничтожать животных, растущих в кустах, чувствуя, что это их право — появляться на пути. Нечем — это совсем нечем. Не было даже тира с силуэтами королей. Однажды дал в газету объявление: “Тебя напрягают друзья? Визжащий туман носится по комнате? Чего ты ждёшь?” Никто не ответил.

Возьмите Боба — вот человек, который знает, с какой стороны света намазан маслом его бутерброд, и кричит об этом на улицах. Придумал волшебную хитрость, когда он зовёт тебя сзади, ты поворачиваешься и продолжаешь поворачиваться, крутишься, как ублюдок, пока изнеможение и безумие не иссушат твою голову и структуру. Мне нравится человек, который может обозначить своё присутствие. Вид крови ничему не учит детей — но назовите её соусом и увидите, как они завопят.

Когда я был ребёнком, праведные повторяли рефрен зависимости, а злодеи носили маски, чтобы скрыться от взглядов нашей зависти. Рождённый в грохот наставлений и воплей при неповиновении, я имел жестокую возможность не знать половины из них. Братья и сестры были повсюду, настырнее, чем пауки, пыль или кожа. Помню, как тётя растила в саду головы, спрятанные посреди каменных горок — но вечно без окончательного развития. Их можно было растоптать и всё равно не почувствовать себя слишком виновным.

У меня лучше всего росли гидровы головы обиды, каждый божий день я их кормил и пел им песни. В те времена мои способности оценили только тролли, чьё мнение я в итоге решил уважать. Мне казалось, что хуже уже не будет — вот насколько я был молод.

Честолюбие никогда не было моей сильной стороной, и когда я стал взрослым, я забросил нормальные каналы исследования, которые вели остальных к решению, какое утешение они хотели бы потребовать от ошибки этого тоскливого мира. Со своей стороны, меня вполне бы устроило выращивать крошечные головки, как моя тётя, варить их до посинения и продавать, как синие трупные головы. Я долгие годы пытался продать эту идею синих трупных голов бизнесменам в стеклянных офисных небоскрёбах, но когда в разговоре доходил до критической точки, выражение их лиц полностью менялось. Безымянные мужчины выносили меня на улицу и продолжали держать, как будто боялись, что я уплыву прочь. И потом, поднимая взгляд, я видел руководителя, смотрящего с двадцатого этажа вниз на меня, и с его лица стекает концентрированное недоверие.

Потом были говорящие обезьяны, я растил их в подвале дома Эдди — они рассказали мне всё, что надо знать об обезьянах, песке, машинах, смерти, дешёвых отелях, папоротнике, ненависти, страхе, граде, пылкой любви и спорящих тётках. Как оказалось, источником их знаний было досье, лежащее в шкафу, — вот зачем они просили меня выйти на минутку, если я задавал вопрос, а когда я возвращался, они всё знали и отвечали чётко и ясно.

Как оказалось, раздражающе чётко — я не мог выносить как их самих, так и их самодовольное ублюдочное поведение. Так вышло, что я не мог выносить и кормить их, и они сходили с ума, вырывались из глубин и наносили мне ранения до того, как я успевал должным образом проснуться. Если покопаться в прошлом, я носился туда-сюда в поисках ужаса, достойного моего внимания. С этой целью нарушал закон. Осторожнее с пожеланиями братьям — они могут не визжа появиться из кровавой ночи, презрительно скривив губы, с отличными зубами, объясняя, что вы сделали, чтобы заслужить наказание.

— Сроду ничего не случалось в этом подвале, — объявил Эдди.

— А что ты скажешь про раны, про этих агрессивных шимпанзе? Ты заплываешь в порт моей жизни и говоришь мне, что этого недостаточно?

Но Эдди закрыл глаза в манере, предполагающей, что он не желает видеть другие возможности.

Слиться с Эдди в печном деле оказалось худшей ошибкой в моей жизни. Он описал всё как дерзкую теорию, так почему бы мне считать это безумие чем-то иным? Он описал собственные дурацкие брюки как дерзкую теорию. Его способность к самообману бесит меня.

Призраки были вовлечены в наше предприятие только потому, что они могут выпускать дух из-за дверцы духовки, изображая дым жарки, при этом мы в процессе выпечки не тратим ни энергии, ни пищи. По сути, это была чека всего дела. Как я умудрился оказаться таким глупцом?

Так что моя работа заключалась в изготовлении венков. Но я делал их из ушей, и меня арестовали всего через четыре дня. За это время я продал девятьсот венков с прибылью в $560. Конечно, мне не позволили оставить деньги себе, их классифицировали как “незаконные доходы”.

Это была моя последняя работа перед тем, как я влип в дерьмо урагана всяких там дискуссий с Мэром. На прошлой неделе пошёл на интервью, потому как даже жалким содомитам стало ясно, что корабль тонет, и парень спросил меня, почему у меня несколько лет не было нормальной работы. А я врубил старый фонтан и сказал, что когда в прошлый раз обдумывал идею, у меня в голове разверзся ад.

— Я вполне публично опозорился, — сказал я. — Изучал то, что уже знаю, и потратил несколько лет на этот процесс. В последний раз у меня на пути встала собака — ничего более, но я использовал её как предлог остановиться. Ну, на самом деле, даже собаки не было — вот насколько необязательным оказался я. Но говорил я, что собака была. Не могу должным образом раскаяться.

— У вас в CV нет ничего про хобби, — сказал он.

— Ну, я требую отвращения и так пытаюсь заклясть дьявола в свободные минуты. С разной степенью успеха, конечно.

— Прошу прощения?

— Дьявол. Я его заклинаю. Вызываю его, если проще.

Наверняка вы об этом слышали.

— Слышал. Да, было дело.

— Значит, вы в курсе. И я в своих попытках получил определённое количество дурной славы.

— Верю. Да, конечно.

— Ну вот. Хорошо, вы что-нибудь ещё хотите знать? Скажите — что, я проясню свою позицию, ладно? Это лабиринт болезни и ошибок, как мне теперь кажется, но я уже знаю, с чего начать.

Что я сказал интервьюеру

Отношения в дорожном убийстве — да, эти драгоценные препятствия стали основным событием в моей жизни, и это — форма любви, столь уединённая, что сроду никто не оскорблял мой действия, как и не втаскивал на усеянную сеном площадь с целью выпороть среди беззубых ведьм и произвольно расположенных кур. Я благодарен за это и за ясное понимание моего счастья, потому что в этом мире полно ублюдков, не осознающих, когда они удирают с чем-нибудь хорошим в руках.