Монах-призрак ненавидел все плотское так сильно, что изрезал свое лицо? Именно такое впечатление оно производило. Смуглая кожа лица, как и рука, которую я незадолго видел, была изрезана вдоль и поперек шрамами. Тонкая верхняя губа разделена рваным шрамом. Некоторые шрамы пересекались, собирались во вздутые холмы, рядом с которыми глубокие морщины превращались в пропасти. Изуродованная кожа натягивалась на костях так, что она в каждый момент могла быть проколота ими — словно кто-то затянул череп тонкой кожей, совершенно забыв при этом о мышцах.

Это впечатление усиливалось полной наготой головы. Ни одного волоса на голове, ни бороды, ни бровей — ничего. Тот, кто отвечал за разрушение этого черепа, не остановился и перед ушами. О левом напоминал только глубокий шрам, но правое было истрепано, как изъеденная молью рубашка; безучастно, словно они были излишни, тряпки из кожи свисали у головы. И действительно, как я позже установил, их владелец, слушая, вытягивал левое ухо вперед, правое ухо так или иначе больше нельзя было использовать. Под морщинистым лбом на меня смотрели печально темные глаза — глаза человека, который повидал на своем веку немало страданий.

Тяжело дыша, он отошел назад и снова опустился на стул. Тень сумерек окутала страшное лицо, и я был благодарен тому.

— Простите мое волнение, — тихо сказал он. — Я должен был помнить о том, что для вас это все слишком непривычно. Брат Донатус явно не распространялся во время ваших занятий о вере еретиков.

Теперь наступила моя очередь подпрыгнуть от волнения. Затаив дыхание я, запинаясь, сказал:

— Откуда вы знаете об этом? Почему вам известно имя библиотекаря и учителя аббатства Сабле?

Я увидел перед собой постоянно сгорбленного монаха с пшенично желтым венком волос, который годами ревностно старался наставить бастарда Армана Сове на истинную веру и преподать ему trivium грамматики, риторики и диалектики. В quardrium он, впрочем, свел арифметику, геомегрию, астрономию и музыку до ознакомления с общими сведениями. Сабле был маленьким аббатством, и высокообразованные монахи переезжали в большие, престижные монастыри. Сыны выдающихся горожан Сабле, которых обучали в аббатстве, были довольны, что им не приходилось излишне забивать свои головы знаниями. В основе своей они все были крестьянами и, право, не знали, как могут применить семь свободных искусств. Так что и в этом смысле я был постоянно в стороне. Я наседал на занятия, поскольку у меня не было дела, дома и даже возможности получить наследство. Только благодаря знаниям, которые приобрел, я мог добиться в дальнейшем чего-нибудь, пусть у меня даже и не было отца.

В этих подземных каменных стенах, вдалеке от Сабле, я чувствовал, что близок к тайне моего происхождения, как никогда. Монах-призрак должен что-то знать, если ему был известен брат Донатус. Я повторил свой вопрос.

— Всему свое время, — получил я в ответ. — Брат Донатус должен был вам преподать, что невозможно учиться двум вещам одновременно. Только что мы были еще на небесах и в аду, теперь ваш дух витает в Сабле. Куда вас влечет сильнее?

— Уж точно не в ад, — пробормотал я в дурном настроении и снова присел. — Итак, хорошо, расскажите мне подробнее о вашем солнечном камне, прежде чем мы поговорим о Сабле. Смарагд из короны Люцифера, кажется, пришелся вам по сердцу.

— Разумеется. Мы должны найти его, и вы должны мне в этом помочь, Арман! — Похоже, это действительно было очень нужно; я слышал, как его гулкий, немного звенящий голос задрожал. — Мы должны разыскать солнечный камень, прежде чем наши враги будут держать его в руках.

— Кто ваши враги? Вероятно, представители инквизиции.

— И эти тоже, но они не самые опасные. Они хотят сжечь только наши тела, а не весь свет. Те, кто намеревается сотворить такое (и я почти стыжусь этого) — люди нашей веры, люди, которые тоже называют себя добрыми людьми, в действительности же служат злу.

— Вы имеете в виду отца Фролло?

— Он один из них — и не самый последний.

— Почему вы боретесь против ваших собственных людей?

— Раскройте уши, Арман! Я объяснил же вам, что они служат злу, даже если многие из них не знают этого, действуют с лучшими побуждениями и нас считают злом.

— Очень похоже на запутанное дело.

— Зло всегда запутанно, иначе оно не было бы успешно, — вздохнул монах-призрак. — Как Люцифер подавил ангелов на небесах, так Сатана поступает с добрыми людьми на земле. Некоторых из нас он сумел ослепить и даже внушить им, что они сильно верующие люди. Они оспаривали, что Сатана-Люцифер — создание Божье, называли его самостоятельной силой, таким же первичным и могущественным, как сам Бог.

Он говорил мрачным тоном, но я не понимал его печали и сказал ему об этом. Украдкой посмеиваясь, я добавил:

— Вы воспринимаете как божественную дерзость — поставить Сатану наравне с ним? Куда это заведет, если еретики будут обвинять друг друга в ереси?

— Это божественная дерзость, но самое худшее то, какие выводы сделали из своего учения дреговиты, как себя называют представителя этого крайнего дуализма — по их фракийской родине Дреговица. Если Сатана — самостоятельное божество, а его мир независим от мира, созданного добрым Богом, то души созданий из плоти порождены Сатаной, а не Богом. Тогда души не нуждаются в путешествии от тела к телу, чтобы очиститься и быть спасенным. Для них не может существовать превращение в добро, единственное спасение заключается в окончании их существования. К сожалению, проклятому Никите удалось заразить добрую долю «чистых» этой обманчивой верой.

— Кто это еще — Никита?

— Он был епископом катаров в Константинополе, столь могущественным, что некоторые называли его папой. В 1167 году в замке Сен-Феликс-де-Караман состоялся большой собор катарских церквей для нового порядка нашей церкви. На нем появились Роберт фон Епернон, епископ французской церкви, епископ Маркус из Ломбардии, Бернард Сатала с советом из Каркассона, Сикард Целлерье, епископ из Альби, совет из Аген, а так же Никита, сын Сатаны. Он закрепил свое влияние на церковном соборе и привел «чистых» к тому, чтобы рассматривать Сатану, как божественную силу. Не иначе, Сатана вселился в него, и это относилось к дьявольскому плану навечно увести в сторону души от их спасения. Теперь ученикам Сатаны осталось только завладеть солнечным камнем, чтобы уничтожить мир.

— Но тут же противоречие! — вмешался я. — Если эти дреговиты или ученики Сатаны рассматривают Сатану как самостоятельное существо, он не может быть падшим ангелом Люцифером. Тогда же не может существовать короны Люцифера и выпавшего оттуда камня.

— Вы уже рассуждаете, как истинно «чистый», — постановил монах-призрак с явным удовольствием; к тому же, необъяснимым образом мне показалось, что я услышал в его голосе налет гордости. — В действительности, Арман, ход ваших мыслей верен и разоблачает учеников Сатаны. Но большинство дреговитов не знают, что они служат злу, и, к сожалению, теологический спор между крайним и относительным дуализмом они познают только урывками. В большинстве своем это простые люди, ведомые и послушные — слуги Сатаны, которые борются с нами, истинно «чистыми», и не знают, что тем самым они способствуют уничтожению своей бесценной души.

Моя голова гудела, и я спросил себя, кто больше предался безумию: мой собеседник с его запутанными речами о Сатане и конце света или я, который начал серьезно дискутировать об этом? Замешательство охватило меня. Значит, это так легко — стать еретиком? Я сжал руками мои стучащие виски, потер их, втянул гнилостный воздух и не нашел возможности закончить это безумие. Не было ни одного аргумента, который бы привел речи монаха-призрака ad absurdum. Парень хотел быть безумным, но безумие имело под собой методическую базу.

— Вам нехорошо, Арман? Не желаете прервать наш разговор, чтобы вы могли немного отдохнуть? — серьезное беспокойство звучало в его голосе, но это так же могло входить в его планы, чтобы заполучить меня.

— Нет, продолжайте! — я налил себе еще вина, — Тем скорее мы подойдем к концу истории. Что произошло потом после церковного собора в…

— Сен-Феликс-де-Караман называется место триумфа Сатаны. Ему это удалось легко, потому что у него было много союзников. Рыцари-тамплиеры стояли на стороне дреговитов, побратались с ними. Более того, дреговиты основали орден тамплиеров, потому что предполагали, что камень света находится на Востоке.

— Подождите! Теперь вы все перемешали. Тамплиеры были христианским орденом, который был основан, чтобы защищать процессии паломников в Святую Землю.

— Ах, — возразил монах-призрак скорее иронично, нежели убежденно, — и поэтому тамплиеры были распущены Папой, преследовались инквизицией? Почему последний великий магистр ордена, Жак де Молэ, был сожжен накануне дня Иосифа в 1314 году на Еврейском острове позади Нотр-Дама?

— Потому что тамплиеры молились Сатане, — ответил я, и лишь теперь мне стало ясно, что это подводило базу к словам монаха-призрака. Быстро, словно я мог этим что-то вернуть, я добавил:

— Но говорят, король Филипп хотел присвоить сокровища тамплиеров, а слабый Папа Клемент должен был покориться его воле.

— Конечно, задолжавшему Филиппу богатства тамплиеров пришлись кстати. Но вы как раз сказали, Арман, что они молились Сатане. И Папа, и король слышали о солнечном камне и хотели заполучить его власть. Отсюда и травля тамплиеров, которые сами даже не все знали, что служили злу. Если вы прочитаете записи о допросах схваченных тамплиеров, вы установите, что во Франции были допрошены только шестьсот бедных рыцарей Христа, хотя их число в этой стране составляло две тысячи.

— А их великий магистр, он был приспешником Сатаны?

— Думаю, он заблуждался, но действовал с добрыми намерениями. То, что он причислял себя к «чистым», доказывают слова, которые он сказал после объявления приговора, который объявил первоначально вечное замуровывание: «Я радостно отказываюсь от жизни, которая мне теперь глубоко ненавистна». Возможно, король Филипп боялся, что Жак де Молэ может распространить еще больше нежелательной истины о себе, если его замуруют. Король приказал тут же сжечь Молэ и Годфруа де Шарне, командора Нормандии, который сохранил верность своему великому магистру.

— Вы переписываете историю! — возмутился я, хотя и догадывался, почти знал, что монах-призрак говорил правду. Не было ли странное собрание тамплиеров, которое я подслушивал вечером накануне несчастья, лучшим тому доказательством?

— Хронисты, в большинстве — мужи папского клира, — описывают историю, как скоро они хватаются за перо и чернила. Я расскажу вам, о чем они умолчали. Верите вы или нет, Арман, дреговиты основали орден тамплиеров, чтобы найти солнечный камень, а не для того, чтобы защищать пилигримов. Это произошло лишь позже, когда орден приобрел влияние и многие рыцари примкнули к нему, — те, кто действительно хотел защищать христианство с мечом в руках. Гуго де Пейн, первый великий магистр и архидреговит, был со своими братьями уже около 1119 года в Святой Земле, устав ордена у них появился лишь в Санкт-Хилариусе в году 1128. Что произошло за эти девять лет?

Я вопросительно пожал плечами:

— Я не был при этом.

— Я тоже, зато я знаю правду. Тамплиеры, вначале многочисленные, но еще слишком слабые, чтобы защищать дороги паломников и процессии пилигримов, искали солнечный камень, и нашли его. Все произошло без правил ордена при двойном освещении братства, которое никому не подчинялось, не контролировалось никакой властью, кроме силы зла. Солнечный камень был только одной из тайн, которые оказались обнаруженными на Востоке, в колыбели Иисуса. Чтобы действовать дальше и в большем количестве, тамплиеры разработали правила и для виду защищали Крест Господень и его пилигримов.

— Так солнечный камень находился во власти зла, — подытожил я и спросил поспешно:

— Почему тогда мир еще не разрушен? Монах-призрак наклонился вперед, и красный отблеск огня затанцевал на его отвратительном лице, придав ему действительно вид демона ада.

— Потому что истинно «чистые» сумели прибрать его к своим рукам благодаря ловкости и удаче. Конечно, у нас были шпионы среди тамплиеров. Эти люди украли солнечный камень для нас, и мы спрятали его во время переполоха альбигойских крестовых войн в 1232 году на Монсепоре. Но потом верная королю армия, натравленная дреговитами на церковном соборе в Бециере, осадила в году 1243 горную крепость, чтобы разрушить ее.

— И чтобы выкрасть солнечный камень?

— Верно. Но сперва все выглядело так, словно осаждающим не улыбалось счастье. Крепость Монсегюр восседает на отвесной скале, чья верхушка, защищалась глубокими пропастями. Вокруг не было ничего, кроме камня и снега, и почти никакого прикрытия для нападения. Запертые «чистые» насчитывали пятьсот человек, их противник же — шесть тысяч или больше. Но все же солдатам короля не удалось полностью окружить крепость. По тайным тропам, между скал и пропастей и под землей добрые люди получали подкрепление, продукты питания и оружие.

— Оружие? — удивился я. — Я всегда думал, катарам, презирающим убийство других людей, это было запрещено.

— Верно. Но стоит ли придерживаться этого запрета, если угрожает враг? Мы должны были бороться, чтобы защитить солнечный камень. Добрые люди отказались за долгие годы их кровавого преследования от многих священных предписаний, чтобы выстоять перед могущественным врагом. Король и Папа вели войны против них, и войну не выиграть, позволяя убивать себя без сопротивления.

Монах-призрак смочил глотком вина свой хриплый, скрипучий голос.

— В крепости Монсегюр рыцари и оруженосцы, лучники и арбалетчики заняли оборонительную позицию. Они несли свою священную военную службу достойно. Сперва все выглядело так, будто преобладающая численность осаждавших помогала им, как решето при черпании воды. Но кого нельзя победить внешне, легко победить изнутри. Язва, которая разъела наше сопротивление, состояла из предателей в наших собственных рядах — из дреговитов. Они выдали врагу тайные ходы в скалах. Пьер де Арси, сенешаль Каркасоннский, который командовал королевским войском вместе с архиепископом Нарбонны, завербовал наемных солдат из Гаскони, мужчин, у которых навыки ведения боя в горах были в крови. Они взобрались, подобно горным козам, по давно уже не тайным тропам, одолели часовых и заняли оборону на восточной вершине. Отсюда враги устроили тяжелый обстрел горы, который увенчался тем, что они максимально приблизились к крепости. Так же и мы сделали бросок наверх и защищались изо всех сил. Но каменный дождь, который беспрерывно обрушивался на башни, крыши и людей, сломил и сковал боевой дух. И, кроме того, выданными тайными путями больше нельзя было воспользоваться, прервалось снабжение продуктами питания. К этому прибавилось начало зимы. В стенах Монсегюра голодали, мерзли и умирали.

Было ли дело в настойчивости его тона, но я поверил, что видел своими глазами все, о чем он рассказывал. Я чувствовал, как холод касался моей кожи, ощущал боль пустого желудка, который ссохся от лишений, я испытывал глубокое сострадание и боль, которую принес каменный дождь. Все новые остроконечные блоки разбивали здания, разворачивали крыши и крушили целые стены. Кому посчастливилось, умирал тут же. Но многие были ранены, изувечены, и их крики звучали в моих ушах.

— Нет! — закричал я и вскочил на ноги. — Довольно этого безумия!

Кто-то крепко схватил меня. Близость дала мне тепло. Знание, что я не один, придало мне уверенности. Я взглянул в вопрошающее лицо, но оно больше походило на череп мертвеца. Возбужденный тик мускулов лица заставил дрожать бесчисленные шрамы. Изуродованные губы открылись, и я услышал с трудом переводящего дыхание человека в шрамах:

— Клянусь Повелителем Добрых Душ, он вспоминает! У него дар!

Я хотел спросить его, о каком даре он говорил, но пристальный взгляд темных глаз, который пронизал меня до самой души, остановил меня — крепче, чем оковы. Глаза увеличивались, и я окунулся в них, как в глубокое, бездонное озеро.

Из бесконечной дали я услышал долетавшие до меня слова, словно это шептал осенний ветер в пожухлой листве, но четко и настойчиво:

— Вспомни, Арман. Войди в поток времени, который не имеет значения — химера, созданная злом, чтобы позволять гнать людей за богатством и властью. Преодолей цепи твоего тела, взойти над стенами сегодня, плыви по реке воспоминаний. Стань единым с собой, каким ты всегда был!

У меня закружилась голова, заставив меня покачнуться. Кровать проломилась, нет, она разошлась по швам, как гнилое дерево, которое превращается в густую кашу. Стены задрожали, их контуры растворились. Пламя в камине окутало все, но я не чувствовал болезненного пожара. Все сжималось в красном пламени, проглатывалось им, последним было усеянное шрамами лицо — и я с ним…

…Нас было шестеро, и мы стояли в большом зале, который скудно освещался только несколькими настенными свечами. Но это было неважно, потому что был другой свет. Зеленый теплый свет сиял в центре помещения, он исходил от каменного алтаря, который тяжеловесно вырастал из каменного блока. Зеленый свет вызывал священный трепет и в тоже время — надежность, доверие. Это было сияние власти давать и забирать, сияние становления и завершения.

Двое подошли к алтарю. Я знал их имена — Бертран де Марти и Жервэ, епископ и его Filius maior. Свет окрасил их сверхъестественным блеском, пронзил их, словно они не были существами из греховной плоти. Принес ли жар искупление? Я ощутил, как наполняюсь радостью и счастьем и страстно желал также окунуться в теплый зеленый свет, чтобы очистить душу его огнем.

— Мы стоим перед тобой, камень света, ты — сила Творца, — сказал Бертран.

— Мы хранили тебя для добра, чтобы уберечь от зла. Но зло могущественно, и стены нашей крепости падут. Поэтому ты должен покинуть Монсегюр, должен погасить свой теплый, светлый огонь в холодной, темной ночи.

Бертран и Жервэ упали на колени, и мы последовали их примеру. Вместе мы читали молитву «Отче наш». Потом оба поднялись перед алтарем. Жервэ держал маленькую неброскую деревянную шкатулку, пока руки Бертрана окунулись в центр зеленого пламени. Заворожено я следил за каждым движением, ожидая, что руки епископа опалятся и превратятся в пепел. Но они возвратились обратно из огня, который сжался, и потом потух, словно никогда и не горел.

Теперь только свечи бросали тусклый свет в темноту, и я неясно увидел камень в руках Бертрана — темный, зеленый. Смарагд, солнечный камень! Но теперь, так как он больше не сиял, то и не производил сверхъестественного или даже божественного впечатления — скорее, обычное, разочаровывающее. Епископ положил его в деревянный ящичек, который был украшен большим металлическим замком. Бертран запер ящичек и спрятал ключ.

— Солнечный камень, камень света и смерти, потух, и никто не знает, осветит ли он когда-нибудь еще наши души. Возьмите его себе, братья, и спрячьте в надежном месте. Подойди, брат Амьел-Аикар!

Мое сердце забилось сильнее, он имел в виду меня. Я поднялся, подошел к епископу и его filius maior, взял влажными руками ящик. Гордость, страх и счастье двигали мной. Я был горд тем, что избран как хранитель солнечного камня. Я страшился ответственности; соверши я ошибку, — и смарагд из короны Люцифера будет навеки потерян, или еще хуже — попадет в руки зла. Но счастье быть так близко рядом с божественной властью заглушало все, опьянило меня, как аромат дурманящей травы. Едва ли я осознал, как подошли один за другим брат Хуго, брат Пуатвен и брат Удо, чтобы взять такие же закрытые ящички — ниже и длиннее, чем мой.

Серьезно и проникновенно епископ Бертран сказал:

— Каждый из вас несет часть власти — камень света и разделенный на три части план мировой машины. Вместе вы составляете силу творения и уничтожения. Потому берегите и храните их хорошо, чтобы все четыре дара не попали к дреговитам. По крайней мере, один из вас должен от них уйти!

Мы еще раз прочитали «Отче наш» и покинули зал по длинному запутанному переходу без окон и света. Только свеча, которую взял с собой Жервэ, выхватывала у тьмы куски голубого камня. Пол был шероховатым, неровным, идеально созданным для того, чтобы споткнуться. Холодное дыхание сквозняка, сопровождаемое голубоватым блеском ночного неба, сообщило о конце нашего пути. За стенами крепости возле крутого северного склона нас поджидала горсточка людей в доспехах и с оружием, возглавляемая Пьером Роже де Мирпуа, комендантом крепости.

Мрачно и молча за нашей спиной вырос замок последней надежды. На один миг я удивился, что не услышал постоянную дробь каменного дождя, уничтожающий жизнь и мужество осажденных. Потом я вспомнил о пятнадцатидневном перемирии, которое выговорил комендант с сенешалем Каркассонским на переговорах. Де Мирпуа дал заложников и выхлопотал, что всем осажденным, которые отреклись от катарской веры, будет сохранена жизнь. Пятнадцать дней требуется им, так он объяснил сенешалю, чтобы очистить их души и таким образом уяснить, хотят ли они жить как христиане или умереть как еретики. Но в действительности нам было нужно лишь время, чтобы разобрать старый, полузасыпанный потайной ход, о котором не знали предатели.

С наступлением дня срок истек, и поэтому брата Хуго, брата Пуатвена, брата Удо и меня спустили на веревках в глубину. Острые выступы скал ободрали наши платья и оставили глубокие раны на теле. Наконец, мы приземлились на маленький выступ скалы, и солдаты отпустили веревки; мы могли еще использовать их. Теперь мы четверо были одни с Божественной силой, которая, в неправедных руках, превратится во власть Сатаны.

В горной пещере мы спрятались на день. Когда широкое небо смешалось над горой бледно-розовый цвет с ночным черно-синим цветом, мы услышали крики и проклятия над нами, плач и крики. Мы видели длинную колонну побежденных, которая потянулась из крепости, цепь жутких, темных очертаний, которые спускались пешком в долину на фоне светлеющего неба. Все прошли мимо, и мы могли только догадываться о этом, что среди них были епископ Бертран де Марти, его filius maior Жервэ и Пьер Роже де Мирпуа.

— Отец Добрых Душ, не покинь их! — сказал брат Хуго шепотом, словно нас могли слышать вражеские солдаты глубоко внизу долины.

— Он не покинет их, как и нас! — уверенно возразил брат Удо, который подал нам хороший пример своим несокрушимым мужеством в последующие дни и ночи.

Позже мы увидели у подножия горы языки пламени, от которых понимались густые, черные столбы дыма. Дым окутал старую твердыню Монсегюр словно на прощание, прежде чем он рассеивался в беспокойный порывах ветра наверху. Мы надеялись, ветер донесет души в божественное небо, навстречу их спасению.

Более двухсот братьев и сестер отказались изменить своей вере и вошли с песнями в раздувающееся пламя костра, впереди всех — епископ, его filius maior и комендант. Это было гибелью Монсегюра, и теперь нас осталось только четверо, хранителей Божественной власти.

Солдаты обыскали крепость до последнего уголка в поиске тайны, которую мы унесли с собой. Мы переждали до ночи и совершили трудный спуск по достаточно свободной горной тропе. Неоднократно мы использовали веревки, чтобы преодолеть порой непроходимые отрезки пути. Ночь и последующий день мы провели в горной пещере, и лишь следующей ночью нам удалось покинуть Монсегюр — в изнеможении и с изодранным телом.

В лесу Баски мы встретили первого брата, Беренже де Лавлане, который должен был проводить нас. Он доставил нас в Монтэлу, который уже давно был прибежищем гонимых. Оттуда мы пошли в Аудеталь, к замку Уссон, где нас накормил брат Матеус. Мы, наконец, снова поспали в настоящей постели, с полными животами и в надежде, что преодолели самое худшее, даже если впереди у нас была большая часть пути. Каждый из наших помощников называл нам следующего, и никто, похоже, не знал весь путь к новому тайнику солнечного камня.

Несмотря на неопределенность нашего пути, я хорошо спал в стенах Уссона, пока что-то не разбудило меня — шум и короткий, резкий крик. Он шел слева, где находились комнаты Хуго и Пуатвена. Хуго лежал в своей постели, но неестественно вытянул свои ноги и руки. На его груди зияла рана, кровь била струей, как из сильного источника, пачкая рубашку Хуго и его одеяло. Я побежал дальше, в комнату к брату Пуатвену — и подоспел слишком поздно. Фигура человека наклонилась над кроватью и вынула кинжал из груди Пуатвена В левой руке нападавший держал маленький ящик, часть плана Пуатвена.

Незваный гость услышал меня и повернулся ко мне. Волнение и решительность отражало его лицо, в глазах горел нездоровый огонь:

— Чудесно, что вы пожаловали ко мне, брат Амьел-Аикар, это сократит мой путь.

— Удо! — с ужасом воскликнул я, и мое «почему?» замерло в жалобном кряхтенье. Шнур сдавил мне горло, мое сердце хотело разорваться, а руки и ноги, похоже, охватила морозная дрожь.

Мне не нужно было задавать вопросы, ответ лежал на поверхности. Епископ Бертранд ошибся, когда выбрал четырех самых достойных совершенных. Один был ни достойным доверия, ни совершенным в понимании истинно «чистых». Он поддержал наш побег, чтобы солнечный камень не попал в руки осаждавших врагов. Но, конечно, он хотел получить тайну для себя, в свои руки — в руки дреговитов, злой власти!

— Ваш путь заканчивается здесь, брат Амьел-Аикар, — прошептал Удо.

— И ваш тоже! — возразил я, более упрямо, нежели мужественно. — Вы не уйдете далеко. Брат Матеус будет гнаться за вами, остановит вас!

Удо улыбнулся и покачал головой:

— У меня есть помощники здесь в крепости, и лошади уже наготове.

Он прыгнул на меня, занеся жаждущий крови кинжал уже в смертельном ударе. Но его еще быстрее предотвратил брат Пуатвен, который еще не умер. Теперь он нетвердо выбрался из кровати, обхватил Удо и повалил его с собой на пол. В животе предателя торчал его собственный кинжал.

Я хотел было уже вздохнуть и позаботиться о Пуатвене. Но Удо стряхнул его с себя, поднялся со стоном и выкрикнул имена, которые я не знал — без сомнения, он звал своих помощников. Я не знал, кто это и сколько их. Но если бы они схватили меня, то у них оказались бы и солнечный камень, и план мировой машины — вся тайна. Призывающий голос епископа Бертрана снова зазвучал у меня в ушах: «Потому берегите и храните их хорошо, чтобы все четыре дара не попали к дреговитам. По крайней мере, один из вас должен от них уйти!»

Я побежал обратно в мою комнату, прижал коробочку со смарагдом к себе и спасался бегством по проходам неизвестной мне крепости, пугливо надеясь на то, что не повстречаюсь помощникам Удо. В какой-то момент я оказался на свободе, перед маленькой боковой дверью, которая вела за пределы крепости. Лишь мимолетно я подумал о том, чтобы попросить брата Матеуса о помощи. А что, если он тоже был предателем, или я попал бы в руки дреговитов из-за своего промедления?

Замок ворот быстро поддался, и я побежал в темную ночь по незнакомой местности. Я неоднократно падал, спотыкаясь о ползущие растения и папоротник. Однажды когда я уже хотел снова торопливо подняться, я услышал голоса и стук копыт. Шум становился громче, отчетливее.

— Да где же прячется этот проклятый Амьел-Аикар?

— Здесь, вот обломанная ветвь. Он не мог далеко уйти!

— Поскачем медленно и рядом, тогда нам наверняка удастся его обнаружить.

Я слышал мерный храп медленно приближающийся коней. Между старых вязов уже нарисовались контуры моих преследователей. Я лежал, прижавшись к земле, и едва не умер от страха. Не от страха за свою жизнь, чей конец когда-нибудь должен наступить, и моя душа только один шаг будет пронесена дальше в ее поисках спасения. Нет, я боялся за все души, которые будут потеряны, если дреговиты меня обнаружат.

Мой страх был так велик, что у меня закружилась голова, — и кроны деревьев высоко надо мной закружились в диком танце. Было чувство, что я птица, которая парит над лесом, над землей, над миром. Штормовой ветер подхватил птицу и бросил ее навстречу луне и звездам, сквозь пространство и время…

Глава 5

Белые против черных

Зайчики света, которые танцевали у меня перед глазами, были не звездами, а бликами каминного огня на моих подрагивающих открытых веках. Вытянувшись во весь рост, я лежал на кровати в подземной келье и увидел совсем рядом со мной ужасную морду монаха-призрака, причем она выражала беспокойство. Пот градом выступил у меня на лбу, который заботливая рука утирала смоченным платком. Постепенно я осознал: ужасный сон прошел, Здесь и Сейчас воцарилось вновь — я снова был я!

Мое облегчение было ничтожно. Слишком настойчив, слишком жизненным был мой сон. Мне все еще казалось, будто он по-прежнему не выпускает меня как демон глубокого моря, который вытянул свои мощные лапы из мира сна в мир действительности.