Подземка

      Я пожал плечами.

      Док засмеялся:

      - Я верующий, причём давно, задолго до всего этого. Обычно профессия делает из врачей циников, но, даже внутри

самого отъявленного скептика живёт вера. Если кто-то скажет вам, что он Фома неверующий, пропустите его высказывание

мимо ушей. Вас обманывают.

      - Но почему поверхность превращает нас в каких-то тварей? Где эта забота, о которой вы говорите.

      - Возможно, тут как в Библии: поверхность, как и душа человеческая - поле битвы нескольких сил. Пока побеждает

тёмная, но рано или поздно добро возьмёт верх. Это моя точка зрения. Если у вас ко мне больше ничего нет, я с вашего

позволения чуток вздремну. Операция была не из лёгких. Устал как собака.

      Я вздрогнул. Намек понятен, не дурак.

      - Простите, что помешал. Я ухожу.

      Я вышел из вагончика лазарета и остановился на перроне. Действие артефакта оказалось кратковременным или на

Дока он влиял намного сильнее.

      Прошлое снова обухом ударило по голове. Жаль, не курю. Стало не по себе из-за дурацкой в сущности гибели

друга. Но, окажись я на его месте, наверняка поступил точно также. Пусть покоится с миром.

      Тут я вспомнил, что у Белых осталась маленькая дочка. После смерти родителей вряд ли кому-то до неё есть дело.

Ещё один голодный рот и обуза. В семью её не возьмут. Люди давно уже стали практичными и чёрствыми. По себе сужу.

Вроде не сволочь последняя, остатки порядочности наблюдаются, но взвалить ответственность за дитёнка не смогу.

      Медсестра, выносившая тазик с постиранными бинтами, подсказала, где надо искать девочку. Её, как и других

малолетних сирот, отправили к Кабанихе, пожилой тётке, когда-то работавшей воспитательницей в детском саде.

      Ребятишки возились на паласе с игрушками. Сироток хватало, постепенно количество их росло. В сущности, если

разобраться, почти все мы остались сиротами. Проклятая война отняла у нас всё, кроме жалкого подобия жизни, лишив в

первую очередь семьи. Война разрушила наш мир, иссушила наши души.

      Я давно выработал в себе здоровый цинизм, привык глядеть на вещи через призму отстранённости, иначе просто бы

не смог дальше жить. Обычно это помогало, однако видеть детей, навсегда лишённых родительского тепла и ласки было

выше моих сил. Я нервно сглотнул.

      Дочке Игоря - Наташе - было лет шесть. Она играла в куклы, одну из которых я узнал сразу: сам принёс с

поверхности.

      - Дядя Саша, - девочка поднялась с колен, подошла ко мне, уткнулась носом в мою куртку.

      Мы были хорошо знакомы. Я доставал ей наверху игрушки, что-нибудь из еды.

      - Ты чего такой грустный?

      - Разве?

      - Я вижу. Ты обычно весёлый, смешишь меня. А сегодня грустный.

      - Сегодня я немного устал, а завтра, вот увидишь, снова буду тебя смешить.

      Девочка подняла голову. Я погладил её макушку. Надо было что-то сказать, но что? Я не мог произнести ни слова.

Язык словно прилип к нёбу. Жалость сдавила моё сердце тисками.

      - Вы всё, уже вернулись? - заглядывая мне в глаза, спросила малышка.

      - Да, совсем недавно.

      - А мой папа... он где?

      Я содрогнулся. Как объяснить такой крохе, что ни папы, ни мамы у неё больше нет.

      - Он... он, - запинаясь, заговорил я, но девочка вдруг прервала мои мучения:

      - Он вместе с мамой, наверху, - с гранитной уверенностью сказала она.

      - Где? - не сразу сообразил я.

      - Он, наверное, ушёл к маме на небо. Папа всегда любил маму, а она его.

      - Всё верно, солнышко, - грустно произнёс я. - Они ушли на небо. А ещё твои папа и мама очень любили тебя.

      - Я знаю, - кивнула девочка. - Придет время, и мы встретимся. Я пойду ещё немного поиграю... Можно, дядя Саша?

      - Можно, конечно, - на автопилоте произнёс я.

      Воспитательница отвела малышку на палас, вернулась ко мне.

      - Наташа очень умная девочка. Всё понимает. Иногда мне кажется, что дети мудрей нас, взрослых. Они бы никогда

не допустили всего этого. Теперь вам стало легче?

      - Немного, - вздохнул я.

      - Признаюсь, что я живу до сих пор только из-за детей, иначе давно бы наложила на себя руки, - с тоской в

глазах сказала женщина.

      - Чем вы их кормите? - спросил я, чтобы сменить тему.

      Воспитательница грустно вздохнула. Понятно, никто не думает о будущем, всех интересует только текущий момент.

Пожалуй, оно и верно. Иначе под землёй свихнёшься. Я сколько раз ловил себя на мысли, что как только начну

размышлять о всякого рода перспективах, так потом хожу сам не свой, спасаюсь лишь самогонкой, а так и спиться вся

недолга. Нет, нынешнее существование к философии располагает мало.

      Воспитательница отвела меня на кухню, приоткрыла кастрюльки:

      - Скоро будет обед. Сейчас покажу.

      Жиденький суп, на второе пюре не пойми из чего.

      Я снял с плеч вещмешок, развязал узел. Незадолго до визита к доктору заглянул на склад, получил причитающий

паёк и сухпай в дорогу. Пересчитал банки с тушенкой, вынул ровно половину и отдал Кабанихе.

      - Это вам, вернее детям. Здесь, конечно, немного. Если вернусь, что-нибудь придумаем. Вы уж позаботьтесь о

ней, пожалуйста.

      Женщина деловито сгребла банки в картонную коробку, сдержано кивнула:

      - Не беспокойтесь. Всё, что от меня зависит, я сделаю. Идите, Саша. Я правильно сказала: вас ведь Сашей зовут?

      - Да, - я сглотнул предательский комок.

      - Спасибо, Саша. Ни о чём плохом не думайте.

      - Я постараюсь.

      На перроне я столкнулся с отцом Варфоломеем. Священник рясы не носил, на нём был чёрный морской бушлат, ватные

брюки и каракулевая шапка-ушанка. Раньше он служил на флоте. По слухам - морпехом. Было в его биографии нечто,

заставившее крепкого сильного мужчину отдалиться от мирских дел и принять сан.

      - Здравствуй, Александр, - низким голосом прогудел отец Варфоломей.

      - Здравствуйте, батюшка.

      Священник видел, откуда я вышел, и сразу догадался обо всём. Он печально вздохнул и спросил:

      - Как она?

      - Пока нормально.

      - Это хорошо. Я хотел немного побеседовать с ней, успокоить.

      - Только не удивляйтесь, батюшка, но успокаивать девочку вам не придётся, утешать тоже. Она неплохо

справляется с этим самостоятельно.

      Отец Варфоломей кивнул:

      - Дети невинны, их души открыты Господу. Они чисты помыслами, им легче понять и принять.

      - Что принять? - неожиданно взвился я. - Смерть родителей, эту вечную тьму вокруг? За что они страдают, отче?

Ведь дети ни в чём не виноваты ... Ладно, мы взрослые, но дети ... Почему они расплачиваются за грехи отцов?

      Священник посмотрел мне в глаза.

      - Ты хочешь узнать истину, сын мой? Не хочу тебя расстраивать, но я и сам её не знаю. Возможно, тот, чьи

помыслы всегда направлены на нас, решил, что мы должны пройти через тяжёлые испытания. Нам остаётся только вера, что

всё это во благо.

      - Только вера? - вздрогнув, спросил я.

      - Не только она. Вера, надежда, любовь. За этими тремя словами многое стоит. Когда-то мы забыли о них и

жестоко поплатились. Я не хочу повторения прошлых ошибок.

      - Простите, отче, но вы меня не убедили.

      - Конечно, - грустно произнёс священник. - Я и не пытался тебя в чём-то убеждать. Ты постепенно сам всё

поймёшь. Вера, надежда и любовь займут своё место в твоей душе.

      Я криво усмехнулся:

      - Сейчас я верю только в себя, да и то не на все сто процентов. Любить мне некого, а надеяться не на что.

Простите, святой отец.

      И ушёл спать. Впереди тяжёлая неделя.

Глава 6