— Егор, — я опустился на ветхий стул, что помнил наверняка еще Советский Союз.

— Вы в курсе характера предлагаемой у нас работы?

— Ну, нет…. — признаваться в невежестве не хотелось, ощущал я себя неловко, но отступать было поздно. — Но вы же мне расскажете?

— Конечно, — дядечка на миг замер, словно даже дышать и моргать перестал, превратился в надувную фигуру офисного работника, я даже испугаться успел, но он снова ожил. — Работа далеко от дома… вахтовая… срок контракта — пять месяцев, досрочное расторжение возможно при наличии транспортной возможности по возвращению персонала.

— А куда ехать-то?

— Далеко, — он неопределенно помахал рукой. — Очень далеко.

— А что делать придется? — продолжал наседать я.

— Исполнять приказы вышестоящих, — дядечка вроде бы отвечал на вопросы, но делал это так, что ничего толком не сообщал, и я начал злиться; а еще в нем было какая-то непонятная чуждость, он выглядел… не таким, неправильным, словно нарисованным. — Желаете посмотреть на контракт?

— Ну давайте.

Контракт был на страничку, заключался он между Контрактантом, то есть мной, и Контрактером, неким ООО «Гегемония». Досрочное расторжение действительно подразумевалось, вот только в этом случае Контрактант терял финальную премию, то есть половину от общей суммы плюс все остальные выплаты, до которых не дошло дело.

— А сколько платите?

Дядечка распахнул глаза, точно я спросил его о длине причиндалов.

— Работа очень рискованная, существует вероятность погибели в процессе, — сообщил он. — Зато и вознаграждение немалое, пятьдесят тысяч американских долларов.

Пятьдесят тысяч? Мне стало жарко.

Двадцать процентов они дают сразу, в три дня после подписания контракта, а это значит можно сделать первый взнос на операцию Сашке, потом еще пятнадцать тысяч кусками… и последние двадцать пять отдадут в виде финальной премии ровно через пять месяцев, день в день. Так что должно хватить и на лечение, а Юля что-то в своей больнице зарабатывает, так что с голоду без меня не умрут, и она с дочкой, и мама.

Та вышла на пенсию полгода назад, и не по возрасту, по здоровью, так что платили ей мало, и я подкидывал десятку каждый месяц.

— Так куда вы меня отправите? На Северный полюс? В Сахару? — спросил я.

— Далеко, — повторил дядечка. — Поверьте, я бы очень хотел вам это сообщить. Только я не могу, вы мне не поверите, решите, что я не совсем здоров, и наш контракт не состоится.

— Чтоб я сдох! — он мне все так же не нравился, и лысинка эта в окружении прилизанных волос, и странный акцент, то ли прибалтийский, то ли немецкий, но пятьдесят тысяч долларов… или он от Ивана узнал, какие у меня проблемы, и предложил именно эту сумму? А Иван откуда в курсе, я даже братцу двоюродному ничего не рассказывал, и мама тоже. — Но что за опасность?

— Разные существа будут мешать вам выполнять вашу работу… очень активно. Результатом могут стать ранения, повреждения, утрата конечностей, а также всей жизни. Последний случай становится основанием для разрыва контракта и прекращения выплат по нему.

Понятно, если неведомые «разные существа» меня укокошат, то Сашка скорее всего умрет. Значит единственный выход — не дать им этого сделать, прожить эти пять месяцев и вернуться.

— А позвонить домой можно будет?

— О да, — дядечка закивал так активно, что я испугался за его тонкую шею: переломится, и офисопланктонная голова отвалится, упадет на стол, а затем прикатится мне на колени, где так же будет пучить глаза и вещать ерунду.

Бррр…

— Но не в любой момент, а при наличии пространственной возможности в конкретной точке времени, — продолжил он, — связь обеспечивается внешним поставщиком, который к нашей корпорации не имеет отношения, мы ее только оплачиваем, то есть берем все расходы на себя.

— А если я подпишу, возьму аванс и исчезну? — спросил я.

— Я бы не стал на вашем месте этого совершать, — дядечка хмыкнул, и получилось у него очень выразительно. — Наша корпорация имеет значительные возможности. Спрятаться от нас на этой планете нельзя.

На этой планете? Что, я могу удрать на другую? На Марс?

И какие возможности у конторы, что вынуждена снимать в областном центре такой вот жалкий офис с одним сотрудником? Попахивало все это фарсом, розыгрышем, дурацким телешоу со скрытой съемкой со всех углов, горластым идиотом-ведущим и тысячами дебилов-зрителей, которые сейчас созерцают мое лицо, тоже наверняка не особенно умное.

Но если за этот фарс, за это телешоу мне дадут хотя бы десять тысяч зеленых, то плевать, пусть я хоть отправлюсь на тропический остров, чтобы под камеры жрать там червяков и строить дом любви.

— И да — о том, что вы увидите у нас на работе, нельзя будет рассказывать, — проговорил дядечка. — Вообще никому. Документов по этому поводу мы не составляем. Однако вы поймете… сразу поймете, отчего так.

За улыбку на его лице мне захотелось этого типа придушить.

— Да что же за работа у вас? — не выдержал я. — Трупы надо будет закапывать? Медведей голыми руками ловить? Китам надрачивать? За что такие бабки платят?

Дядечка продолжил улыбаться, словно не услышал моих вопросов.

— Я понимаю, вам трудно принять решение, — сказал он. — Думайте, сколько угодно. Решитесь — приходите сюда, я всегда для вас появлюсь на месте. Подпишем, аванс, и сразу же отправка… с собой ничего брать не нужно, все необходимое выдадут на месте.

— Ладно, — буркнул я, и поднялся: с женой все равно надо посоветоваться.

Закрыв за собой дверь офиса ООО «Гегемония», я понял, что толком ничего не узнал об «опасной работе для настоящих мужчин». Понял только, что платят там реально хорошо, и что это вариант спасти Сашку, не ограбив для этого банк.

Глава 2

Я не знаю, что нашла во мне Юля, но мне с ней страшно повезло.

Мало того, что она терпит мои закидоны, она еще и красавица, каких поискать. Мужики на улице смотрят ей вслед, открыв рот, эккаунты в соцсетях она не заводит, поскольку знает, что там ее атакуют турки с арабами и прочие любители слать в личку фотографии МПХ.

Но вместо того, чтобы бродить по подиуму где-нибудь в Париже или флиртовать с звездами Голливуда, она лежит со мной в кровати, и обнимает так, что я могу ощущать каждую выпуклость ее тела. И от этого внутри уже моего тела начинается шторм, мне хочется гладить ее спину, целовать упругую грудь с острыми сосками, тискать ягодицы. Проникнуть внутрь, стать с ней одним существом, взорваться в едином порыве!

Хотя мы кончили вместе всего десять минут назад!

Я люблю ее всем сердцем, рядом с Юлей я не могу думать о других женщинах, от одного ее запаха, от звуков ее голоса мужские гормоны во мне гарцуют и бьют копытами. Жаль, что эта магия не работает, когда мы расстаемся… жалею, страдаю, но сделать ничего не могу, веду себя иногда как последний кобель, и она об этом знает, но даже не упрекает, и от этого еще хуже.

В соседней комнате ровненько посапывала Сашка, и мне было так хорошо, как давно уже не было — наверное с того дня, когда стало ясно, что болячка у нашего ангелочка очень серьезная.

— Тут такая ботва… — начал я, когда ко мне вернулось дыхание. — Я нашел деньги.

С мамой я поговорил еще утром, она поворчала конечно, сказала, что за пять месяцев разлуки может и помереть, но в конечном итоге сказала «мужик взрослый, сам решай, что делать» — эту фразу она ввела в оборот, когда мне исполнилось десять, и я всегда старался соответствовать. Осталось убедить жену, а это задача несколько сложнее.

Юля слушала молча, как я рассказываю о визите в ООО «Гегемония», но все сильнее напрягалась под моими руками. Я гладил ей живот, шелковистый и мягкий, и тот становился все более твердым, а налитые кровью соски, которые я ощущал плечом, наоборот сдувались, размягчались.

— Так что вот, все будет хорошо, — сказал я в завершение.

Тут она вывернулась из моих объятий и села.

Я не мог видеть лица Юли в сумраке спальни — ночь, свет фонарей отгорожен плотными шторами. Но я мог представить ее до малейшей детали — очень светлые волосы, не крашеные, свои в сочетании со смуглой кожей, глаза странного оттенка карего, почти красные.

— Ты с ума сошел? — спросила она шепотом. — Ты не представляешь, куда собрался!

— За деньгами на операцию, — повторил я.

— Никаких денег не будет, если ты там погибнешь! — судя по голосу, Юля хмурилась, а кулачок на моем бедре был крепко сжат. — И что нам делать в этом случае? Подумал об этом? Эх, ты…

— Но с чего ты взяла, что я погибну? Не на войну же меня отправят?

— А вдруг на войну?

— Меня? — я расхохотался, но прихлопнул собственный рот ладонью: не хватало еще разбудить Сашку. — Я конечно служил в армии, но упражнялся там с кисточкой и молотком, а не с автоматом.

Ну да, год в рядах защитников родины я провел, занимаясь полезным трудом на благо командиров, ну а пострелять нам, обычным пехотинцам, дали всего несколько раз. Поэтому вояка из меня получится тот еще.

— И все равно — ты не знаешь, — сказала Юля настойчиво. — Вдруг это наркотики? Что-то еще незаконное?

— Поиск наркокурьеров по объявлениям? — съязвил я, понемногу начиная злиться. — Вряд ли Иван отправил бы меня в такое место, все же мы родственники…

В последнем я сомневался, конечно, но с другой стороны — какая выгода ему от самозванства?

— Не нравится мне этот Иван, — она раздраженно тряхнула головой, закусила губу. — Выскочил, как черт из табакерки, и…

— Но что ты предлагаешь? — перебил я. — Сидеть и смотреть, как Сашка умирает?

Сказал я это резче и громче, чем намеревался, и тут же пожалел об этом.

— В банке я побывал, — продолжил я уже тише, — к Петровичу ходил, говорил с ним. Что остается? Фонды? Милостыню на улице просить? Я же работаю, как вол, но я не…

— Я знаю, — она положила руку мне на грудь, и от этого прикосновения по всему мне побежали сладостные мурашки. — Но должны быть другие пути… Про фонды я узнавала… Можно, но очереди большие, и хватит ли у нас времени, пока они заявление примут, рассмотрят и так далее… Но…

— А тут десять тысяч сразу! — снова влез я. — Извини.

— Должны быть другие пути, — повторила она. — Например, я могу продать почку.

Меня словно ударили по башке деревянной киянкой, в ушах зазвенело, так что я даже не расслышал собственный хриплый, сдавленный вопрос:

— Ч-что?

— Продать почку, — голос Юли звучал спокойно, словно она говорила о том, чтобы отрезать свою гриву и сдать на парики — волосы-то отрастут, а вот новая почка вряд ли. — Она стоит немало, поскольку я молода и здорова.

— Е… ты… как?.. Бл… ел… — на язык ринулось сразу много слов, и тот едва не завязался узлом.

Да, моя жена врач, она понимает что-то в таких делах. Но нет, такого я не допущу! Чтобы она повредила себе? Чтобы искалечила себя, а я, здоровый мужик, просто смотрел?

— Лучше тогда мою! — прорычал я, пытаясь сдержать ярость, от которой было холодно в затылке, а сердце билось коротко и неровно, как в агонии. — Я тебе не позволю!

— И дашь Сашке умереть?

— Нет! Пойду и запишусь на эту работу, и плевать, что мне там придется делать!

— А это уже я тебе не позволю! — и тут я впервые за все эти годы услышал гнев в голосе Юли.

Мне хотелось заорать, вскочить с кровати и пнуть стену.

— Ладно, — выдавил я, не знаю какими усилиями справившись с собой; вспотел не хуже, чем во время постельных кувырканий. — Давай утром поговорим… Чего уж сейчас…

Юля молча встала с кровати и пошла в ванную.

Спали мы в эту ночь не в обнимку, как обычно, а отвернувшись друг от друга.

* * *

Врач выглядел по-настоящему уверенным седым профессионалом, а на ослепительно-белый халат наверняка стеснялись присаживаться даже наглые мухи. Говорил он негромко, веско, хотелось верить каждому слову — и что все будет хорошо, и что девочка справится, и что возможна полная реабилитация и здоровая долгая жизнь.

После первой, ночной, я выдержал еще две битвы с Юлей, и на третьей она сдалась. Просто узнала, что сдать почку и получить за это деньги — процедура долгая, может занять не один месяц.

Так что я наведался в ООО «Гегемония» еще раз, подписал договор и получил аванс. Тут же перевел его куда надо, и мы отвезли Сашку в больницу, пока на углубленное обследование.

— Сколько у нас времени? — спросил я, не отводя взгляда от лица дочери.

Девочка в три года должна быть живой и румяной, а не серой и вялой, и если уж на чужого ребенка смотреть больно, если он нездоров, то на своего… сердце переворачивается и слов не хватает… и злости не хватает — на судьбу, на проклятую хворь, на несправедливость этого мира.

— Э… — врач осекся. — Я бы не хотел вдаваться в конкретику…

— Павел Семенович, пожалуйста, — подала голос Юля, крепко сжимая мой локоть. — Говорите откровенно.

Я поднял глаза и обнаружил, что голос-то у доктора куда уверенней, чем он сам.

— Я же понимаю, какой у нее диагноз, — продолжила моя жена. — Пожалуйста.

— Если не сделать операцию в эти полгода, то прогноз течения болезни, скорее всего, будет неблагоприятный, — и врач посыпал терминами, пряча за ними собственные опасения и тревогу: наверняка иные родители в такой ситуации упадут в истерику, папаша в проклятья, мама в слезы.

Но нет, мы не будем истерить, мы будем Сашку спасать.

Я поеду туда, где смогу заработать достаточно, и выживу, вернусь целым и здоровым. Девочки мои будут здоровы, чтоб я сдох, и будут счастливы, что у них есть такой вот муж и отец.

— Спасибо, Павел Семенович, — сказала Юля, и врач вышел из палаты.

Мы остались втроем, и я присел на стул, наклонился к дочери.

— Ты как, ангелок?

Сашка ничего не ответила, только улыбнулась, лучезарно-лучезарно, и стала так похожа на мать, что мне захотелось плакать — те же волосы, черты лица, глаза, только копия чуть поменьше. А потом она неожиданно сунула мне в руки маленького плюшевого пингвина на карабине и сказала:

— На, папа.

— Зачем? Он же твой?

Этого пингвина я когда-то подарил Юле, когда мы только начали встречаться, и она его таскала на рюкзаке. Когда мы съехались, он перебрался жить на гвоздик рядом с зеркалом в прихожей, ну а после рождения дочери оказался у нее в кроватке, где стал любимой игрушкой.