Мартин Лютер Кинг. Жизнь, страдания и величие

Уильям Миллер

Мартин Лютер Кинг. Жизнь, страдания и величие.

Предисловие

 Я попал в штат центрального аппарата Общества расового примирения (ОРП) примерно через месяц после того, как начался бойкот автобусов в Монтгомери. Шел январь 1956 года. В то время я едва ли подозревал, сколь выдающуюся роль суждено сыграть Мартину Лютеру Кингу в истории предстоявшего десятилетия, как и о том, сколь большое влияние он окажет на мою собственную карьеру. Через несколько недель после приезда в штаб-квартиру ОРП мне пришлось редактировать первую статью Мартина Кинга, написанную им для Общества. И в последующие годы, вплоть до самой гибели Мартина Кинга, я был постоянно связан с движением, символом которого он стал. Нашему непосредственному знакомству с ним предшествовала долгая переписка.

Кроме того, в течение шести лет, что я проработал в штате ОРП, мы часто общались с Пленном Смайли, с которым я оказался в ОРП примерно в одно время, а он, в свою очередь, часто контактировал с Мартином Кингом. Хотя я никоим образом не принадлежал к когорте лидеров и активистов его Движения и не оказал ни малейшего влияния на жизнь самого Кинга, мне была предоставлена прекрасная возможность наблюдать за ходом и развитием всех связанных с ним событий. Я встречался и разговаривал со многими, кто его знал. Причем я не был сторонним наблюдателем ― я был и репортером, и непосредственным участником всех побед и поражений Движения. В штаб-квартиру ОРП часто заходили Фред Шаттлуорт и Ралф Эйбернети, с которыми был близко знаком Гленн Смайли. Иногда мне удавалось перекинуться с ними репликами. С другими деятелями Движения, однако, у нас было гораздо больше возможностей обсуждать различные теоретические и практические проблемы. Я говорю прежде всего о Джеймсе Лоусоне и Байярде Растине, с которыми в течение нескольких месяцев мне довелось работать в журнале «Либерейшн». В ходе этих дискуссий довольно часто упоминалось имя Мартина Кинга.

Сбор материалов для этой книги начался задолго до того, как мне впервые в голову пришла мысль о ней. Большая часть этих материалов первоначально собиралась с совершенно иной целью. С 1960 года я стал регулярно писать статьи для журнала «Ганди Мардж» ― ежеквартального издания, которое выпускалось Ганди Смараком Ниди ― одним из спонсоров поездки Мартина Кинга в Индию в 1959 году. Благодаря главному редактору журнала Т. К. Махадивану я стал обладателем ценной информации и фотографий, относящихся к индийскому визиту Мартина и его супруги Коретты Кинг. Моя книга «Ненасилие» в значительной мере выросла из статей, написанных для «Ганди Марджа», явившись, в свою очередь, подготовительным материалом для биографии Мартина Кинга. Не обошлось, однако, и без дополнительных и весьма тщательных поисков. Глава о Бирмингеме, в частности, основана на материалах, которые с трудом помещаются в толстой папке. Помимо дневниковых записей, делавшихся в 1963 году по мере того, как развивались события, в ней собраны газетные и журнальные вырезки из различных источников: от «Бирмингем ньюс» и «Атланта конститьюшн» до информационных бюллетеней Верховного суда Южной Каролины и разного рода негритянских изданий, нескольких общенациональных газет и основных общественно-политических еженедельников. Черновик главы, обобщающей все эти материалы, был самым тщательным образом выверен Эндрю Дж. Янгом ― одним из основных помощников Мартина Кинга, который добавил в нее целый ряд подробностей и внес поправки и уточнения. В сокращенном виде она вошла в книгу «Ненасилие». В монографию о жизни Мартина Кинга эта глава вошла в первоначальном, полном варианте. В нее, кроме того, включены новые материалы. Последующие главы не имеют ничего общего с «Ненасилием», поскольку книга уже находилась в печати, когда началась кампания в Селме.

Свое последнее письмо Мартину Лютеру Кингу я отправил, когда он находился в Мемфисе. Вместо ответа пришло сообщение о его гибели. Это стало для меня тяжелым потрясением, я испытал болезненный шок. Ведь я воспринимал Кинга почти как родственную душу. Я впервые услышал об этом убежденном христианине в 1956 году, когда мои христианские воззрения еще только вызревали. На меня весьма серьезно повлияла теология Поля Тиллиха, благодаря чему я прошел путь духовно-религиозного развития, в значительной мере близкий исканиям самого Кинга. Лично для меня самыми главными событиями 1965 года стали кампания в Селме и смерть Тиллиха. Узнав, что Мартин Кинг ранен, я не поверил в возможность его кончины. Утрата была бы слишком велика. Но час спустя он умер.

Вскоре я вернулся к своим наброскам о Кинге. Что-то побуждало меня воссоздать события его жизни. Но только много недель спустя, когда пришло время рассказать о его смерти, я испытал весь трагизм, всю необратимость его гибели. И смерть Кинга, одна мысль о которой казалась прежде столь невыносимой, вдруг обрела значение. Я вновь пережил шок, но теперь принял ее как свершившийся факт. Жизнь и судьба Кинга вдруг обрели для меня полноту и завершенность. К этому уже нечего добавить, остается только вдумываться и по достоинству оценивать неисчерпаемое наследие, которое Кинг оставил всем нам. Я приступил к написанию заключительных глав ― несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

Я уже упоминал кое-кого из людей, которые содействовали появлению этой книги. Но это ― лишь малая часть очень длинного списка. Мне помогали ветеран ОРП Джон Невин Сейр, а также Уилл Кэмпбелл, Джеймс Бивел, Чарлз Шеррод, К. Т. Вивиен, Филип и Дэниел Берригены. Большинство из них были участниками конференции 1963 года, значение которой трудно переоценить. С давних пор оказывают мне содействие Маргарет Лонг из Южного регионального совета и Лилиен Р. Блок ― сотрудница Службы религиозных новостей. Из множества журналистов особо значительной была помощь М. С. Хейдена из «Детройтских новостей». Весьма существенно мне помогали священнослужители Джеймс Р. Макгроу, Стефен К. Роуз, Роберт Ньюмен, Сэмюэл С. Хилл, Уэсли Хочкис, Трумэн Б. Дугласс и другие, но особенно я хочу отметить помощь моего друга ― преподобного Малколма Бойда. Священнослужители лучше большинства читателей сумеют понять причины, заставившие меня столь критически отнестись к белой церкви. Многие из них, несмотря на противодействие, которое оказывалось церковными иерархами и частью верующих, разделяли мои устремления приобщить всех американских христиан к делу борьбы за расовую справедливость.

И наконец, эта книга стала нашим общим семейным делом. Без поддержки моей жены Луизы она никогда не была бы написана. Жена помогала мне в поиске материалов, читала рукопись, давала умные и дельные советы. Ну, и, конечно, постоянно поддерживала меня морально. Она верила в меня, верила в величие Мартина Лютера Кинга и в необходимость появления этой книги. Глядя на свою жену-негритянку, ощущая неподдельную силу ее любви ко мне, я всегда до самой глубины сердца осознавал, как прекрасна черная кожа. И мне не нужно никаких иных доказательств. От черного цвета веет уверенной силой, а это основа для настоящей революции ― той самой революции ценностей, за которую Мартин Лютер Кинг отдал свою жизнь. Я постоянно ощущаю любовь и заботу Луизы, и я знаю, что Мартин Лютер Кинг не зря приходил в этот мир и не зря отдал свою жизнь.

Нью-Йорк Июнь 1968 года

Уильям Роберт Миллер

Глава 1.

Как Сжималась Пружина

 В самом центре Атланты, там, где Оберн-авеню, отделяясь от знаменитой Пичтри-стрит, начинает идти под уклон, расположена колыбель, в которой выросла самая влиятельная чернокожая община в истории всего афро-американского Юга. Решив пройти пешком все семнадцать кварталов Оберн-авеню, вы сможете увидеть здание издательства «Дейли уорлд», офисы Гражданской страховой компании и других процветающих негритянских предприятий. Затем проспект снова поднимается вверх, и по обеим его сторонам, засаженным деревьями, тянутся ряды опрятных больших домов, построенных в викторианском стиле. В них и обитают те экономные, но зажиточные и честолюбивые темнокожие пуритане, которые владеют и управляют уже пройденными вами процветающими предприятиями. Здесь же расположены и главные их храмы ― собор Бетель, принадлежащий Методистской епископальной церкви, а также баптистские церкви на Уит-стрит и Эбенезер. На самой вершине проспекта вы увидите серый дом, украшенный белой отделкой и крытый серой же черепицей. К нему пристроена широкая веранда, на которой в первые годы двадцатого столетия прохожие часто могли видеть высокую черную фигуру преподобного Адама Дэниела Уильямса, отдыхавшего здесь, на свежем воздухе, по вечерам, в конце рабочего дня.

Родившись в тот самый год, когда Линкольн издал Декрет об отмене рабства, преподобный мистер Уильямс был в буквальном смысле избавлен от участи провести всю свою жизнь в цепях. Как баптистский священник, он естественным образом стал лидером одной из первых свободных общественных организаций негров ― в церкви, которая во времена рабства была единственным учреждением, разрешенным пребывавшему в рабстве чернокожему населению. В жизни этих людей церковь играла несравненно большую роль, чем в жизни белых американцев. Она стала единственной хранительницей их собственной, афро-американской, культурной традиции, прежде всего музыкальной. В ней, как ростки в теплице, произрастали идеи социального самоосознания черного населения ― все то, что было связано для них с верой, с грамотностью, с образованием. Негры, которые собирались на службу в церкви Эбенезер, где проповедовал Уильямс, и в других подобных церквях, видели в этих собраниях не только исполнение религиозного долга, но и важнейшее событие общественной жизни.

Примерно то же можно было бы сказать о белых баптистских и методистских конгрегациях, процветавших на Юге с начала 1800-х годов, однако со временем они превратились в опоры, поддерживавшие жесткую структуру белого господства. Именно они дали религиозную санкцию тем силам реакции, которые нанесли поражение сторонникам Реконструкции и развеяли в прах надежды популистов на создание системы расового равенства на Юге. Протестантизм врос в сознание южан как религия, требующая от каждого верующего глубокой набожности и нетерпимости к пороку. Это побуждало их с подозрением относиться к сексу, танцам и виски. В результате идея христианского братства всех людей сузилась до конформистских представлений о том, каким образом должны сосуществовать члены одной общины, внутренне принимая существующие в ней законы и, следовательно, подчиняясь господствовавшей тогда этике белого превосходства.

У темнокожих пуритан, живших на Оберн-авеню, были, возможно, не менее строгие воззрения на мораль и нравственность, но их вера в загробное спасение души подразумевала еще и земное освобождение от порочной социальной системы. Надежда, что рано или поздно им удастся «перейти за Иордан» и «обрести землю Ханаанскую», означала для них также веру в то, что улучшений следует ожидать здесь и сейчас. Не обладая ни политической властью, ни гражданскими правами, они нуждались в духовной силе, которая могла бы поддерживать их в повседневной жизни, полной унижений и оскорблений. Такой уникальной силой для них и стала церковь. Она не только обусловила неповторимый образ жизни негритянской общины, но и придала ее верованиям весьма специфическую форму. В лучшие дни карьеры Уильямса и многие годы спустя воскресная служба в негритянской церкви представляла собой целое развернутое действо, раскрепощавшее сердца и души верующих. Верующие на молитвенных собраниях не сидели молча и безучастно, слушая проповеди. Они сами становились активными участниками происходящего, то дружно подхватывая «Аминь!», то возгласами выражая свое одобрение тем пассажам в речи проповедника, которые понравились им больше всего. Проповедники, в свою очередь, всеми доступными им средствами пытались воздействовать на умы и души слушателей, используя модуляции голоса, интонационный рисунок речи, цветистую образность и ритмы риторических повторов, как бы в подражание исполнителям блюза. Впрочем, для верующих таких общин, как баптисты Эбенезера, сама музыка, будь то псалмы, гимны или спиричуелс, была отнюдь не просто словами и нотами из сборников. Это были песнопения, выражавшие живые, подлинные чувства, большую часть которых черной пастве приходилось сдерживать и таить в себе все шесть долгих рабочих дней, проведенных в мире белого человека. И лишь по воскресеньям эти люди могли дать выход своим страстям.

Путь к свободе, избранный такими деятелями, как А. Д. Уильямс, не был ни легким, ни постепенным. Чтобы вырваться из той клетки унизительной второсортности, в которую негры Юга были загнаны предательским и жестоким образом, им приходилось бороться за каждый свой шаг. Разумеется, Акт реконструкции не гарантировал негритянскому населению всей полноты гражданских прав, да и действовал он в течение всего лишь одного десятилетия, а затем власти ― и региональные, и федеральные ― стали систематически покушаться на обретенные неграми права. Белые американцы оказались в массе своей либо враждебно настроенными, либо совершенно равнодушными к негритянской проблеме, к человеческому достоинству цветных американцев. В начале XX века негры понимали, что их жизнь становится все хуже и хуже, что их могут лишить вообще всяких прав, даже тех немногих, что у них еще оставались. Атланта ― один из самых развитых и прогрессивных городов Юга ― стала ареной большого погрома в 1906 году. Уильямс до конца своих дней не забыл тех ужасов, свидетелем которых он стал тогда. Он видел, как разъяренная белая толпа и полиция ловили попадавшихся им чернокожих граждан и избивали их, причем многих ― насмерть. Именно эта трагедия привела к созданию антирасистской черно-белой по составу Гражданской лиги Атланты, предшественницы Южного регионального совета. И тем не менее шесть лет спустя официально был принят закон о сегрегации ― об обязательном раздельном проживании белых и цветных. В течение нескольких ночей подряд преподобный мистер Уильямс, с трудом сдерживая ярость, наблюдал из-за прикрытых штор победные факельные шествия ку-клукс-клана, члены которого безнаказанно и демонстративно маршировали по мостовым Оберн-авеню. В числе маршировавших были и белые священники. «Милый Оберн», как в те времена называли обычно проспект, превратился в гетто, поскольку даже самые влиятельные и уважаемые из его обитателей отныне имели меньше прав, чем малограмотные белые пастухи и землепашцы из самых глухих уголков Джорджии. И именно эти невежественные массы, ведомые такими одиозными деятелями, как Юджин Толмэдж, сделали идею белого превосходства символом политической власти и критерием того, что в их среде принималось за нравственный авторитет.

Таковы были условия общественного договора, заключенного в одностороннем порядке. Однако, подобно обитателям гетто в средневековой Европе, лишенным и представительских, и гражданских прав, такие люди, как А. Д. Уильямс, встречали тяготы и унижения с мужеством и несгибаемой решимостью мучеников. Они молились Богу, не признающему расовых различий, стремясь во имя Его истины, но также и ради самих себя отстоять свои человеческие права. Так, Уильямс был не только вдохновенным проповедником, но и очень дельным, трезвомыслящим человеком. Он являл собой образец особой церковной предприимчивости: именно под его руководством и благодаря его решимости баптистскую церковь Эбенезер удалось спасти от финансовых неурядиц, которые грозили ей в 1894 году, то есть за год до знаменитого выступления Букера Т. Вашингтона, предложившего «Атлантский компромисс». А ведь именно тогда получившие печальную известность суды Линча стали весьма частым явлением. Уильямсу удалось превратить свою церковь в один из самых неприступных бастионов веры, но также и в центр социального общения и гражданского протеста для всей своей паствы.

Сам Уильямс не мог похвастаться особой образованностью и изяществом манер. Он прослушал курс богословия в Морхаусском колледже, но сохранил при этом нетронутой библейскую простоту веры своих предков и никогда не претендовал на ученость. Однажды некий предприниматель, проживавший на Оберн-авеню, громко выразил свое неудовольствие по поводу простонародной, житейской речи проповедника. Несколько дней спустя, сообщая финансовому комитету Эбенезера о личных взносах членов церковной общины, Уильямс с усмешкой заметил: «Я-то положил сто долларов, а тот джентльмен, который поправлял меня, ничего не положил». Многие прихожане оказывали моральную и финансовую поддержку начинаниям Уильямса просто потому, что им нравились его деловая хватка и умение убеждать, хотя он далеко не всегда бывал в ладах с грамматикой.

Точно таким же по характеру, как и Уильямс, был его более младший современник Майк Кинг. Он родился буквально в преддверии XX века, в 1899 году, в семье арендатора-издольщика смешанных афро-ирландских кровей. Майк был вторым из пяти сыновей Джеймса и Делии Кинг (у них было еще пять дочерей). Семья жила на ферме близ Стокбриджа, в двадцати милях от Атланты. Быть темнокожим в белой стране, где всякого негра называют «малым», унизительно и порой опасно. Белые владельцы земли вели учет таким образом, что чернокожие издольщики вечно оказывались у них в долгах и попадали в кабальную зависимость. Джеймс Кинг не был исключением, и, видимо, этим в немалой степени объясняется, почему он часто напивался в субботу вечером, после чего вымещал на Делии все свое огорчение и раздражение.

Джеймс все же любил Делию. Но Майк тоже любил мать, и ему нестерпимо было наблюдать, как отец оскорбляет ее. Вообще-то его звали не Майком. Так хотела назвать его Делия, но при крещении он получил имя Мартин. Под влиянием матери Майк всегда стремился к лучшей жизни, не желая смиряться с той долей, которая ожидала батрацкого сына. Когда мальчику исполнилось 15 лет, он поднял руку на своего отца. К этому времени он был уже достаточно мускулистым и достаточно смелым, чтобы заступиться за мать во время очередной пьяной ссоры субботним вечером.

— Ты оставишь маму в покое! ― крикнул он и, схватив отца, швырнул его на пол. Джеймс, грозно ворча, сумел подняться на ноги, а затем нанес парню неожиданный удар. Однако Майк вновь свалил отца на пол и в слепой ярости вцепился ему в шею обеими руками. Делия с помощью остальных детей с трудом оттащила его от отца.

Майк бросился к дверям.

— Сейчас же вернись! ― взревел отец, пытаясь остановить его. Майк не послушался, и Джеймс пошел за своим охотничьим ружьем...

Этой ночью Майк домой не пришел. В воскресенье вечером абсолютно трезвый, явно раскаивающийся отец сказал ему, что просит у него прощения.

— Я знаю, что ты переживаешь за свою мать, Майк. Тебе хотелось бы, чтобы никто не смел с ней плохо обращаться. Что ж, я никогда больше ее не обижу.

И больше он ее никогда не обижал.

Однако вскоре после этого случая Майк покинул дом в поисках лучшей жизни. В 16 лет он уже трудился учеником механика в одном из гаражей Атланты, а некоторое время спустя, скрыв свой возраст, устроился работать пожарным на железную дорогу. Более престижной и прибыльной работы для неквалифицированного негра просто не существовало. Он хорошо справлялся со своими обязанностями и был всем доволен, но, когда он рассказал матери о своих занятиях, та сразу же обратилась к его начальству и сообщила настоящий возраст сына ― она чувствовала, что такая работа для подростка слишком опасна. А потом Америка вступила в Первую мировую войну, и найти работу стало проще. Майк времени зря не терял. Но при этом он ясно понимал, что четыре класса Стокбриджской школы едва ли позволят ему рассчитывать на ту карьеру, которая его прельщала. Опыт церковного общения лишь подтверждал это мнение. Те проповедники, которые нравились ему больше других, отличались красноречием, явно недоступным без правильного образования. Майк записался в вечернюю школу. Он энергично пополнял свой интеллектуальный багаж и вскоре сумел найти дело всей своей жизни. В 1925 году, еще не получив аттестата зрелости, он уже служил в двух маленьких баптистских приходах, читая проповеди в каждом из них через воскресенье.

После смерти матери в 1924 году Майк начал пользоваться своим официальным полным именем: Мартин Лютер Кинг. Именно под этим именем знали его сокурсники в Морхаусском колледже, где он начал учиться осенью 1925 года. Однако родственники и близкие друзья продолжали звать его Майком. В числе этих друзей была и подруга его сестры Альберта Уильямс, дочь знаменитого священника. Мартин и Альберта знали друг друга уже несколько лет, но их отношения стали серьезными именно в 1925 году, когда Альберта вернулась домой с двухгодичных педагогических курсов при Хэмптонском институте в Виргинии. В первый же день своего возвращения она сидела с отцом на веранде их серого дома на Оберн-авеню, когда Мартин, поднявшись по ступенькам, присоединился к их компании.

Вышло так, что примерно через год он сам переехал жить в этот дом. После грандиозной свадебной церемонии, состоявшейся в День благодарения 1926 года, молодожены решили поселиться в доме Уильямсов. Дом был достаточно просторным для двух семей, и они решили в нем остаться на время, пока не найдется чего-то другого. Однако совместное их проживание оказалось столь удачным, что молодые не стали никуда переселяться. А пять лет спустя, в 1931 году, преподобный А. Д. Уильямс скончался.

В этом доме в холодный вторник середины января 1929 года в молодой семье родился первенец. Мальчика по ошибке зарегистрировали как «Майкл Лютер Кинг-младший, сын Майкла Лютера Кинга-старшего». Эта ошибка была исправлена только 28 лет спустя, когда Мартин Лютер Кинг-младший решил обзавестись паспортом, а его отец, пользуясь случаем, вознамерился доказать свою причастность к факту его рождения.

Появление Мартина на этой земле было непростым. Его мать с трудом переносила беременность, а роды оказались долгими и тяжелыми. Когда после многочасовых схваток ребенок Альберты вышел, наконец, на свет Божий, он не подавал никаких признаков жизни. Все присутствовавшие решили, что он родился мертвым, и врачу пришлось изрядно потрудиться, прежде чем раздался первый вопль.

Как сын священника Мартин провел детские годы вполне комфортно. Темнокожие буржуа, проживавшие на Оберн-авеню, были мало задеты эпидемией безработицы, которая охватила негритянское население в годы Великой депрессии, начавшейся сразу после рождения Мартина. Примерно 65 процентов трудоспособного цветного населения Атланты оказалось в списках граждан, получавших пособие по безработице. Тысячи арендаторов-издольщиков были вынуждены бросить землю. Однако семейства Уильямсов и Кингов не пострадали. У них имелся собственный дом, а вскоре после рождения Мартина дедушка Уильямс настоял, чтобы старший Мартин оставил службу в двух маленьких приходах и перешел в Эбенезер в качестве его помощника. Майк колебался, опасаясь сплетен насчет того, будто он женился ради престижного и процветавшего в те времена прихода, расположенного к тому же в трех кварталах от его дома. В конце концов он принял предложение, и, как оказалось, вовремя: в марте крепкий еще патриарх внезапно скончался от сердечного приступа, и зять смог тотчас же принять на себя его служебные обязанности.

Юный Мартин, которого дома звали «М. Л. », был вторым ребенком у своих родителей. Уилли Кристин, или «Кристи», была годом старше, а Альфред Дэниел, он же «А. Д. », был на год моложе его, хотя по росту он довольно быстро обогнал Мартина. Это было очень крепкое, глубоко религиозное патриархальное семейство. Церковь играла в их жизни огромную роль не только потому, что глава семьи был священником. Просто она находилась неподалеку от дома, ближе, чем школа. Альберта и ее мать очень активно вели в церкви общественную работу, дети тоже пропадали там, и не только каждое воскресенье, но нередко и по вечерам в будни. С четырехлетнего возраста Мартин пел псалмы в церкви на собраниях, а мать аккомпанировала ему на фортепьяно. Его любимой песней был спиричуел «Я хочу быть похожим на Иисуса»; исполняя его, он импровизировал со страстностью настоящих певцов блюза. Мартин обрел такую популярность, что его стали специально приглашать на религиозные собрания.

Мартин рос крепким, нескладным и твердолобым, вернее сказать, целеустремленным и упорным парнишкой. Подобно многим своим сверстникам из среднего класса, он уже в семь лет начал зарабатывать, торгуя летом на улице прохладительными напитками, в чем ему помогали Кристи и А. Д. С восьми лет он стал регулярно продавать еженедельные негритянские газеты, а в тринадцать трудился уже и днем, после школы. С должности курьера в «Атланта джорнел» он быстро перебрался выше и стал заместителем менеджера отдела доставки и распространения. В штате издательства он оказался самым младшим из тех, кто занимал подобную должность. Будь он белым, он мог бы подняться и выше по служебной лестнице, но в те годы и речи не могло идти о том, чтобы темнокожий стал заведовать отделом.

Мартин был твердолобым и в буквальном смысле этого слова. Однажды, когда мальчишки играли в бейсбол на площадке за домом, из рук А. Д. случайно вырвалась бита. Она угодила прямиком в голову Мартина, стоявшего в позиции защитника. Бита сбила Мартина с ног, но сознания он не потерял и, поднявшись, заявил:

— Ладно, А. Д., ты удален...

В характере Мартина сочетались темперамент вспыльчивого, неуравновешенного отца и спокойствие всегда невозмутимой матери: ее очень трудно было вывести из себя. При этом его отличали две специфические черты ― выраженная погруженность в себя и совестливость, граничившая с необъяснимым комплексом вины. Однажды, когда

Мартину было двенадцать лет, А. Д. съехал по перилам лестницы в их доме и нечаянно сбил свою бабушку. От столкновения она упала и потеряла сознание. Полагая, видимо, что он должен был предотвратить этот несчастный случай, и решив, что бабушка умерла, Мартин в приступе отчаяния выпрыгнул в окно со второго этажа. Несколько месяцев спустя бабушка действительно серьезно заболела, и ее положили в больницу. Именно в это время был парад, который Мартину хотелось посмотреть, и он незаметно выбрался из дома. Когда же он узнал, что бабушка умерла, то, вернувшись домой, не справился с чувством раскаяния и вновь выпрыгнул в то же окно. Оба раза при падении он не получил ни единой царапины, однако чувство вины несколько притуплялось.

В обществе, насквозь пронизанном расизмом, самые крепкие стены домов самых влиятельных чернокожих граждан не могли защитить ребенка от той отвратительной реальности, которая ежедневно опустошала души и угрожала жизни многих миллионов людей. Ребенок, даже если он подрастает в состоятельной семье, рано или поздно осознает, что Джек Армстронг ― белый. Все кинозвезды, все владельцы крупных магазинов в центре города, все государственные служащие, полицейские, законодатели, спортивные обозреватели и рекламные манекенщицы ― все они были белыми. Мартин Кинг за всю жизнь повстречал очень мало исключений из этого правила, а уж в детстве, проведенном на Оберн-авеню, можно сказать, ни одного.

Однако даже Оберн ― островок негритянского благополучия ― не обладал иммунитетом против этой заразы. Первый урок «расовых взаимоотношений» Мартин получил в шестилетнем возрасте. Среди его приятелей, с которыми он подружился буквально с младенчества, были два белых мальчугана, сыновья бакалейщика, жившего неподалеку. Когда Мартин пошел в школу, их не оказалось среди его однокашников, так как они ходили в другую школу, только для белых. Мартин поначалу не обратил на это особого внимания. Однако всякий раз, когда он перебегал улицу, чтобы повидаться с приятелями, их мать под каким-либо предлогом отсылала его обратно. В конце концов она сказала Мартину напрямик то, что уже объяснила своим сыновьям: «Мы белые, а ты цветной, поэтому вам не надо больше играть вместе».

Сбитый с толку, оскорбленный в своих лучших чувствах, Мартин побежал домой к матери. Она постаралась, как могла, объяснить ему происходящее. Она рассказала мальчику, как похищали и превращали в рабов их предков, как много поколений тому назад их привезли в Америку и использовали здесь как рабочую скотину. С ними часто обращались по-зверски, но даже если хозяева оказывались добрыми, жизнь негров все равно целиком и полностью принадлежала белому человеку. Негры, безусловно, заслужили свободу. Считается, что они уже семьдесят лет как освободились. Но белые боятся их и потому разработали целую систему положений, законов и правил, чтобы удерживать чернокожий народ в подчинении.

Но сколь бы полными и исчерпывающими ни были ответы миссис Кинг, у ребенка возникали новые и новые вопросы; многие из них будут преследовать его всю жизнь. «Итак, я ― цветной, ― рассуждал мальчик. ― Но что это значит на самом деле? Отчего так устроена жизнь?» На такие вопросы мать уже не могла дать удовлетворительные ответы, и поэтому она вновь вернулась к словам жены бакалейщика.

— Не позволяй таким людям себя огорчать. Не верь, что ты хоть чем-то хуже белых. Ты точно такой же, как и все остальные, и никогда этого не забывай.

Два года спустя Мартин с отцом пошли в центр города, чтобы купить Мартину туфли. Они зашли в большой обувной магазин и сели у окна.

— Я буду счастлив обслужить вас, ― очень вежливо обратился к отцу приказчик, ― только будьте добры пересесть в глубину зала.

— Но нам и здесь удобно, ― с неудовольствием возразил священник.

— Простите, ― сказал продавец, и в его голосе появился металл, ― но вам следует пересесть туда.

Отец Мартина возмутился:

— Мы либо остаемся здесь и покупаем ботинки, либо вообще ничего не покупаем.

Служащий промолчал. Он глядел на собеседника слегка раздраженно, но в целом достаточно безучастно ― как человек, хорошо знающий свои права, а также законы и обычаи Джорджии. Рассерженный отец продолжал сидеть некоторое время, затем встал, взял за руку юного Мартина и, не говоря ни слова, с гордым видом вышел из магазина. Уже на тротуаре он сказал Мартину сквозь стиснутые зубы:

— Меня мало волнует, сколько времени еще продержится эта система, но я никогда ее не признаю. Я буду противостоять ей до конца моих дней!

Тем не менее они оба ― и отец, и сын ― были вынуждены принимать систему ценностей белого человека. Сколько бы они ею ни возмущались, они могли либо жить с ней и в ней, либо вообще не жить. Эта постоянная внутренняя неудовлетворенность, невозможность уцелеть, не приняв условий белого человека, заставляли черных мужчин остро чувствовать свою беспомощность. Сколь бы изящно и вежливо ни были сформулированы эти условия, они подрывали те основания, на которых покоятся самоуважение и чувство человеческого достоинства. Отец вспоминал своего отца, чей гнев рикошетом бил по его собственной семье. Самодельные цепи, состояние внутреннего рабства ― вот цена выживания. Многие, подобно Джеймсу Кингу, искали забвения в виски и роме. Но всех остальных такое положение ставило перед необходимостью выбора: либо ты смиренно принимаешь эти условия, либо пренебрегаешь ими, по мере сил стараясь их не исполнять, а то и вовсе восстаешь против них. Душа всякого черного мужчины или даже мальчишки была травмирована этой дилеммой. Юный Мартин знал, что такое боль, он страдал сам и переживал за отца.

Система доставала семейство Кингов самыми разными способами, и Мартин-старший старался, как мог, показывать пример сопротивления ей при любой возможности. Если полицейский обращался к нему с привычным «малый», он отвечал, показывая на сына:

— Малый ― это он, а я ― преподобный отец Кинг. Такие возражения могли быть опасными. Они могли оказаться даже самоубийственными для тех, кто не обладал таким общественным весом.

Дисциплина царит в любом пуританском доме ― как у белых, так и у черных. Семейство Кингов не было исключением. Плохое поведение наказывалось предписанными ударами ремнем или прутом по рукам или по ягодицам, причем отец мог заставить самих детей наказать провинившегося. Юный Мартин со стоическим терпением выносил свою порцию порки, но всегда уклонялся, когда его звали отшлепать А. Д., и ни разу не смог заставить себя ударить сестру. Однако к единоборствам при решении споров ― к борьбе, драке, поединкам «на траве» ― он отвращения не испытывал и, случалось, воевал с соседскими мальчишками, швыряя в них камни и ловко уворачиваясь от ответного града камней. Несмотря на невысокий рост, он превосходно играл в американский футбол, потому что мог свалить с ног любого противника, оказавшегося на его пути.

Но если удары судьбы сыпались лично на него, он переносил их со смирением. Однажды, когда ему было одиннадцать лет, мать попросила его подождать ее в одном из универсальных магазинов города ― ей надо было зайти в другой магазин, через квартал отсюда. Он спокойно стоял и ждал, когда вдруг к нему подошла совершенно незнакомая белая женщина.

— Это ты тот маленький черномазый ублюдок, который наступил мне на ногу, ― сказала она и отвесила ему такую оплеуху, что у него потемнело в глазах. Придя в себя, Мартин просто продолжал стоять. Когда мать вернулась, он рассказал ей, что произошло.

Мартин был не по годам развитым ребенком, и в школе он учился хорошо. Сначала он ходил в районную школу, а потом перешел в экспериментальный лицей, открывшийся при университете Атланты. Аттестат он получил в школе имени Букера Т. Вашингтона, причем экзамены за 9-й и 12-й классы сдал экстерном, во время вступительных экзаменов в высшую школу, что и дало ему право быть зачисленным на первый курс Морхаусского колледжа в возрасте пятнадцати лет. Несмотря на то что среди его предков были священники, он еще в школе пришел к выводу, что не станет изучать богословие. Он чувствовал, что церковь ― не совсем то, что ему надо. Его отец к тому времени был не просто очень влиятельным в своей округе священником; он был также членом совета Гражданской страховой компании, членом попечительского совета Мор-хаусского колледжа, а также одним из руководителей Национального конвента баптистов. Кроме того, возглавлял атлантские отделения Лиги негритянских избирателей и Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН). Однако молодому Мартину роль пастора негритянской общины не казалась столь уж значительной, да и его собственное отношение к жизни все меньше и меньше зависело от отцовского примера. Еще на школьной скамье он решил стать врачом, чтобы приносить пользу людям, хотя медицина его не очень интересовала, в отличие от ораторского искусства: он был прирожденным оратором и однажды стал победителем конкурса, произнеся речь о неграх и Конституции.

На втором курсе Морхаусского колледжа он занял второе место по красноречию. Его ораторская манера несла на себе неизгладимый отпечаток тех сотен проповедей, которые он выслушал в церкви своего отца. Однако ему была чужда цветистость языка, присущая риторам старой школы, а также их узколобая набожность, с которой они ополчались на грех и на дьявола. Мартин выглядел типичным представителем городской, светской, по-своему весьма изысканной культуры. Он увлекся социологией и решил поступать на юридический факультет.

Годы, проведенные Мартином в колледже, совпали с очень важным периодом в мировой истории. Он был еще юным студентом, когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну. С безработицей было покончено. Начался период относительного экономического процветания, это позволило Кингам переехать в кирпичный дом на Бульвар-стрит. С наступлением процветания вновь зазвучали голоса, громко требовавшие расового равенства. В январе 1941 года А. Филип Рэндолф, президент Братства железнодорожных носильщиков, обратился к ста тысячам негров, призвав их двинуться маршем на Вашингтон, чтобы продемонстрировать их массовое несогласие с расовой дискриминацией в промышленности. Несмотря на выгодные военные заказы, негров по-прежнему не принимали на наиболее высокооплачиваемые работы и должности. Марш так и не состоялся, однако сама идея его проведения получила столь широкую поддержку, что президент Рузвельт буквально за неделю до планировавшегося начала демонстрации издал указ о создании специального Комитета по контролю за справедливым наймом на работу.

По мере того как война продолжалась, негры обнаружили, что им, пусть медленно и непоследовательно, стал открываться доступ к таким должностям и профессиям, которые прежде были для них закрыты. К тому времени, как Мартин Кинг поступил в Морхаусский колледж (это было в 1944 году), тысячи чернокожих мужчин и женщин трудились бок о бок с белыми на предприятиях, выпускавших военную продукцию. Миллион негров служил в армии, причем более половины ― в войсках, отправленных в Европу и в Юго-Восточную Азию. Весной 1945 года были предприняты первые шаги по расовой интеграции вооруженных сил США, а когда Мартин перешел на второй курс колледжа, темнокожие ветераны войны, вернувшиеся к мирной жизни, стали требовать и здесь, у себя дома, гарантию так называемых «четырех свобод». Процессы, будоражившие общество, не приводили к легким и быстрым завоеваниям. Так, в июне 1943 года 26 негров и 9 белых были убиты во время расовых столкновений в Детройте, продолжавшихся два дня. И во время войны, и после нее повсюду возникали расовые конфликты и стычки меньших масштабов, в них принимали участие и гражданские лица, и военнослужащие, расквартированные на территории США и за ее пределами. Однако в целом в расовых отношениях наметился такой прорыв, какого не было со времен Реконструкции.

Студенты Морхауса не испытывали на себе этих веяний непосредственно. Студенческий городок, населенный сплошь чернокожими мужчинами, был своеобразным островком, отделенным от внешнего мира. Но это был островок свободы, где Мартин Кинг впервые в жизни получил возможность исследовать расовые проблемы честно и во всей их полноте. Это частное учебное заведение поддерживалось Конвентом (северо)американских баптистов и никак не зависело от белых властей Джорджии и их системы.

Студенты и преподаватели могли безнаказанно критиковать «режим» и излагать собственные взгляды насчет того, что с ним необходимо делать. Взгляды эти ни в коей мере не ограничивались предложениями, которые устроили бы чернокожую элиту с Оберн-авеню. Обсуждались и гораздо более радикальные воззрения, в том числе таких деятелей, как Рэндолф и У. И. Б. Дюбуа.

Радикализм, однако, Мартина не привлекал. Он продолжал жить дома и почти не принимал участия в деятельности Христианского союза молодежи (ИМКА) или НАСПЦН, ячейки которых были и в Морхаусском колледже. Только одна организация, к которой он принадлежал ― Совет по связям между колледжами, состоявший из представителей как белых, так и негритянских учебных заведений, ― оказала глубокое влияние на его взгляды. «Нормальные деловые отношения, которые сложились в этой группе, ― позднее вспоминал он, ― убедили меня в том, что среди белых у нас много союзников, особенно среди молодежи. Я был почти готов возненавидеть всю белую расу, но, пообщавшись с большим числом белых, я почувствовал, что мое негодование теряет остроту и что оно вытесняется духом сотрудничества».

Он установил связи и с другим социальным слоем белых, когда на летних каникулах устроился на работу помощником кладовщика в «Южную компанию по производству пружинных матрацев». Работая среди негров и белых, он не заметил особой разницы в их взглядах и интересах. Что их действительно разделяло, так это разница в оплате за один и тот же труд. Это убедительно доказывало верность одной из аксиом, которую выдвинул его учитель социологии: «Деньги ― не только корень зла; они также корень особой разновидности зла ― расизма». В течение многих лет предприниматели-южане могли платить своим белым рабочим меньше, чем платили на Севере, потому что неграм они платили еще меньше. Именно они называли профсоюзных организаторов «чертовыми ублюдками», которые осмеливаются посягать на эту лестную (для белых) разницу в оплате труда.

Следующим летом Мартин вместе с другими студентами из Морхауса работал на табачных плантациях в Коннектикуте. Выходные дни они проводили в Хартфорде, наслаждаясь свободным доступом в кинотеатры, рестораны и другие общественные места, доступ в которые дома, на Юге, был для них строго ограничен или вовсе закрыт. Вернувшись в Атланту, Мартин специально один раз зашел в кинотеатр для белых. Контраст с Хартфордом был поучителен. Почему темнокожие граждане согласны на что-то меньшее, чем полное равноправие? Почему в Атланте им живется хуже, чем в Хартфорде? Следовало ли ему прекратить работать в железнодорожном агентстве, когда белый начальник обозвал его «ниггером»?

Он тогда ушел с работы. Он вообще не был обязан устраиваться на любую из этих работ. Если бы ему нужны были только карманные деньги, он всегда мог их с легкостью заработать на Оберн-авеню. Но он хотел независимости, хотел найти свою дорогу, не пользуясь отцовскими связями. И он хотел на собственной шкуре почувствовать все прелести жизни простого рабочего. Это было отчасти исследованием того мира, который лежал за пределами прихода Эбенезер и «милого Оберна», отчасти ― поисками самого себя.

Мартин, однако, не был угрюмым аскетом. Он любил модно одеваться, за что и получил прозвище «Твид». Он всегда выглядел щеголевато, был подтянутым, представительным и уравновешенным, что, естественно, нравилось девушкам, в том числе самым красивым из них. Кроме того, он превосходно танцевал. Однако он не ухаживал ни за одной из красавиц слишком долго, дабы избежать ненужных осложнений.

Мартин был не только завидным женихом, но и весьма перспективным кандидатом в священники для любой влиятельной церковной общины. Он уже чувствовал профессиональное призвание и желание проповедовать, осознавая при этом, что ему едва ли удастся уйти с хорошо накатанной колеи. Отец Мартина хотел, чтобы сын тоже стал священником, и был готов быстро подыскать ему местечко в какой-нибудь заметной церкви. Но, помимо всего прочего, такой путь самому Мартину представлялся слишком уж легким.

Внутренне он еще сопротивлялся этой перспективе, но ощущение неотвратимости такого пути росло в нем и крепло. А когда он поближе познакомился с преподавателями, которые в свое время учились в семинарии, а именно с Джорджем Д. Келси и с выдающимся ученым, ректором колледжа Морхаус, профессором Бенджамином И. Мей-сом, представления Мартина о том, каким должен быть настоящий христианский проповедник, стали меняться. Проповеди этих теологов давали богатую пищу уму, поднимали реальные общественные проблемы. После таких проповедей Мартин подолгу приставал с вопросами к Мейсу, который позже говорил о Кинге, что тот «был не по годам выдержанным и зрелым молодым человеком, которому свойственно было поразительно глубокое понимание жизни и ее сложности». В своем любимом преподавателе профессоре Келси (он возглавлял богословское отделение колледжа) Мартин нашел «огромные запасы знаний, глубину мышления и обаятельную личность». Среди студентов Мартину особо приглянулись Уолтер Макколл и Чарлз Ивенс Мортон, которые так же, как он, решили стать священниками.

Мортон учился курсом старше. Он поделился с Мартином своими мыслями о том, каким должен быть современный священнослужитель, и эти рассуждения прочно осели в сознании его младшего коллеги. Священник должен быть современным, образованным, интеллектуальным, открытым миру человеком, которого больше захватывает сегодняшняя борьба добра со злом на земле, нежели желание найти в вере некое потустороннее, грядущее после жизни убежище, в котором можно спастись от всех мирских бед и горестей. Мартина никогда не раздражали по-настоящему возгласы или крики, сопровождавшие службу в негритянских церквях. Но он понимал, что подлинная задача церкви ― развивать ум и закалять характер, а отнюдь не служить средством эмоциональной разрядки.

Под влиянием коллег-единомышленников Мартин уже на первом курсе колледжа осознал свое настоящее призвание. В 1947 году он был рукоположен в духовный сан и теперь уже не мог отклонить предложение отца стать помощником пастора в Баптистской церкви Эбенезер. Однако решение Мартина не было бесповоротным. При желании он мог бы позже избрать для себя академическую стезю. А сейчас, не теряя времени, он стал активно пользоваться предоставленной ему возможностью и, помогая отцу, приобретал ценный жизненный опыт. В июне следующего года, в возрасте девятнадцати лет, преподобный Мартин Лютер Кинг-младший закончил Морхаусский колледж и получил диплом бакалавра свободных искусств. И, хотя он был уже священником, мысль о необходимости высшего богословского образования все чаще приходила ему в голову.

Глава 2.

Паломничество с Богом

Теплым сентябрьским днем 1948 года Мартин Кинг стоял перед окном своей комнаты в студенческом общежитии. Внизу, с ветки дерева, росшего во дворе, вспорхнула сойка. Мартин проводил ее взглядом, пока птица, поднявшись ввысь, не растворилась в ярком сиянии полуденного солнца. Он улыбнулся и перевел взгляд на тихий, ухоженный городок. Внизу, у подножия холма, располагался Честер, еще дальше ― Филадельфия. Он оказался в шестистах милях от дома, отчего дома. Теперь на три года его домом станет этот уютный, похожий на монастырь студенческий городок.

В тот год вместе с его судьбой круто менялся и окружающий мир. Всего год назад, впервые за всю историю страны, самые крупные отели столичного Вашингтона стали принимать чернокожих гостей. Один из федеральных судей вынес специальное постановление, которое запрещало Демократической партии США проводить первичные выборы в штате Южная Каролина только среди белого населения. За минувшее десятилетие Верховный суд предпринял целый ряд шагов, которые позволили меньшинствам вздохнуть свободнее. Он объявил незаконными все акты, предписывавшие сегрегацию цветного населения. Однако, когда президент Г. Трумэн издал указ о соблюдении принципа равноправия при найме на службу в правительственные учреждения, многие политики-южане пришли в такое негодование, что создали свою собственную партию во главе с сенатором Дж. Стромом Термондом. В Филадельфии Мартин повсюду видел плакаты, призывавшие голосовать за Трумэна, Дьюи и Уоллеса. Это было волнующее время.

Мартина, однако, гораздо больше волновали его личные дела. Все, что происходило за стенами студенческого городка, не имело, казалось, непосредственного отношения к его собственному существованию. Он наблюдал за этими событиями, но они не захватывали его и не очень-то влияли на его частную жизнь.

Он был принят в Кроуцеровскую теологическую семинарию, в которой на сотню студентов приходилось полдюжины негров. Ты должен помнить, внушал он себе, что здешние белые юноши будут очень пристально рассматривать тебя. Они сразу заметят, что ты опоздал на занятия, пусть всего на минуту, что твои ботинки не начищены, а брюки не отглажены. Он взглянул в зеркало и улыбнулся: нет, он выглядел безупречно, даже щеголевато. «Как обычно», ― подумал он, но тотчас же спохватился и изобразил напускную серьезность. С улыбками тоже не следовало перебарщивать. Иначе они решат, что он ― беззаботный повеса, только не белый, а черный. В семинарии ему предстояло проявить свои лучшие качества и показать, на что он способен.

Мартин стал первым учеником на курсе. Три года спустя его избрали для выступления с прощальной речью от имени всего выпуска. К тому времени он уже научился спокойно общаться со своими белыми однокурсниками и ясно понял, что умеет легко сходиться с людьми. Двое его сокурсников тоже были из Джорджии ― Дюпри Джордан и Френсис Стюард. Для них опыт совместного проживания представителей разных рас был столь же новым, как и для самого Мартина. Стюард был женат, он жил с женой в одной из квартир, предназначенных для семейных пар, и Мартин был у них желанным гостем. Не обошлось, впрочем, и без отвратительной сцены. Один студент из Северной Каролины однажды наставил на Мартина пистолет, обвиняя его в том, что тот якобы рылся в его комнате. Мартин сохранил присутствие духа и убедительно отверг все обвинения в свой адрес. Через некоторое время белый юноша извинился перед ним, и к окончанию учебы между ними установились вполне приятельские отношения.

Опыт совместного существования оказался очень полезным, но, разумеется, не только ради него Кинг оказался в семинарии. Кроуцер имел отличную репутацию ереди семинарий, и Мартину импонировала мысль, что он получит диплом именно здесь. Он также воспользовался случаем, чтобы несколько ослабить узы, привязывавшие его к родному дому. Всякий раз, возвращаясь на лето к родителям, он казался немного повзрослевшим и возмужавшим. Отец гордился им и был рад, что Мартин на глазах становился мужчиной. И когда Мартин окончательно вернулся домой, отец не стал оказывать на него давления как старший коллега, а просто дал ему возможность почувствовать вкус настоящей пасторской работы. Надо сказать, что труд этот был нелегким и весьма ответственным, так как конгрегация к тому времени разрослась и насчитывала почти четыре тысячи постоянных членов. Мало кто из однокашников Мартина мог бы похвастаться такой аудиторией. Мартин же получил возможность на практике проверить свои обретенные в семинарии профессиональные навыки.

Проповедническая деятельность для него означала прежде всего духовные искания и открытия. Так его учили в Кроуцеровской семинарии. На первом курсе особое внимание там уделяли библейской критике. Поскольку сам он с детства рос в атмосфере немудреного, буквалистского понимания текстов Священного Писания (от чего ему не вполне удалось избавиться даже на скамье Морхаусского колледжа), Мартин был буквально зачарован той вольной интерпретацией Нового Завета, которая открылась ему в лекциях профессора Мортона Скотта Энслина. По мысли Энслина, апостол Павел был создателем глубочайшего этического учения, Иисус представал перед слушателями как живой образ пророка нового типа, а жизнь ранних христиан преподносилась в контексте их времени и бытовых реалий. Содержание Библии стало казаться иным, гораздо более осмысленным, чем прежде. В течение первого же семестра Мартин нашел и теологическое обоснование тех взглядов на жизнь и общество, которые сложились у него под влиянием собственного жизненного опыта, ― они, кстати, удачно сочетались с библейскими воззрениями профессора Энслина.

Ключевую роль в этом сыграла монография «Христианство и общественный кризис» Уолтера Раушенбаха. Впервые опубликованная в 1907 году, в «прогрессивную эру» Теодора Рузвельта, связанную со стремительным ростом трастового капитала, книга Раушенбаха буквально излучала безграничный оптимизм относительно построения в скором будущем Царства Божия на земле. Этот просчет Мартин Кинг уловил мгновенно, но книга все равно оставила в его сознании неизгладимый след. Более всего он оценил, по его собственным словам, ту настойчивость, с которой Раушенбах отстаивает идею о том, что «Евангелие обращено к человеку в целом, не только к его душе, но и к его телу; не только к его духовному самочувствию, но и к физическому, материальному благополучию. Прочитав Раушенбаха, я пришел к убеждению, что любая религия, интересующаяся только душами людей и закрывающая глаза на социальные и экономические условия их существования, которые так сильно ранят эти души, интеллектуально и духовно мертва. Она обречена и лишь ждет дня своих похорон».

На втором курсе семинарии студенты изучали историю Христианской церкви, а также учения пророков Ветхого Завета. Труды другого, гораздо более позднего пророка ― Карла Маркса в программе не значились. Перипетии президентской кампании 1948 года и студенческие дискуссии по поводу начавшейся «холодной войны» обострили интерес Мартина к коммунизму. Большую часть рождественских каникул 1949 года он посвятил изучению «Капитала» и «Коммунистического манифеста», а также целого ряда исследовательских работ о марксизме и его советском отпрыске ― ленинизме. У Маркса, как прежде у Раушенбаха, он нашел открытый протест против экономического неравенства в обществе и, следовательно, неприятие той социальной индифферентности, которая была свойственна христианскому духовенству в целом. Однако в учении Маркса он мог принять далеко не все. Возражая ему и споря с ним, он начал оттачивать свои собственные представления о ценностях. В историческом материализме для Бога вообще не было места. Проповедуемый Марксом этический релятивизм одобрял любые, самые дурные средства, если только они приводили к поставленной цели, и создавал такую политическую систему, в которой, писал Кинг, «человек едва ли становится чем-то большим, чем лишенный всякой индивидуальности винтик в государственной машине». Молодой семинарист, напротив, очень остро осознавал необходимость существования Бога, причем не просто какого-то божества, а именно «творческой личной силы, управляющей Вселенной, составляющей основу и сущность любой реальности... История в конечном счете подчиняется духу, а не материи». Более того, Вселенная, поскольку эта божественная сила находится в ее центре, должна обладать нравственной упорядоченностью. Иными словами, ей присущи определенные моральные принципы, которые сами по себе справедливы и добры. Один из этих принципов гласит, что человек есть «сын Божий», а не средство достижения какой-либо цели. Он «сам по себе и средство, и цель». Всякий нормальный человек, каждый христианин, равно как и любая попытка изменить общество ради его улучшения, должны воплощать в себе эти принципы и заветы.

Именно в этот период Мартин пришел к убеждению, что общество должно меняться и что перемены возможны. Оставалось только найти путь, ведущий к ним. Со временем он начал вырисовываться в его воображении, пока еще в общих, неясных очертаниях. По убеждению Мартина, это должен быть путь, одобряемый Господом, путь обретения духовной и нравственной силы, подобный тому, который был избран Иисусом и апостолом Павлом.

В то время, когда Мартин Кинг размышлял над этими проблемами, на противоположной стороне земного шара некий американский мужчина, принадлежавший по возрасту к поколению его отца, принимал участие в очень важной конференции. Это был Мордесайя У. Джонсон, доктор наук, ректор Университета им. Говарда, а конференция называлась «Всемирным форумом движения за мир». Она планировалась на январь 1949 года, но была отложена в связи с тем, что лидер этого движения Махатма Ганди погиб, сраженный пулей убийцы. Почти всю свою жизнь М. У. Джонсон боролся за мир во всем мире. В 1945 году, когда формировалась Организация Объединенных Наций, он присутствовал на ее заседаниях в качестве аккредитованного обозревателя. С подобной же целью он приехал и в Бенгалию. Доктор Джонсон был одним из 93 делегатов, представлявших на форуме 34 страны. Эти люди принадлежали к разным исповеданиям и конфессиям, но тем не менее в 1949 году они собрались на Рождество в Сиваграме, бывшей уединенной обители Ганди, которая стала учебным центром его имени, а затем в течение недели вели дискуссии в Шантиникитане, в доме Рабиндраната Тагора ― великого писателя Индии, которого на родине почитают святым.

Помимо задач, связанных с борьбой за мир, Джонсон живо интересовался идеями Махатмы Ганди. Как и Ганди, он был глубоко религиозным человеком и, подобно А. Филипу Рэндолфу, Говарду Терману и Байарду Растину, находился под сильным впечатлением от личности и идей этого сухонького, темнокожего индийца, который разработал системную стратегию движения ненасилия и сумел добиться освобождения Индии из-под власти белых колонизаторов. Еще в 1932 году Рейнголд Нибур высказал предположение, что методы борьбы, применяемые Ганди, могут оказаться эффективными и в Америке для достижения расового равноправия. И сам Махатма, поддерживавший связи с негритянскими лидерами США, неоднократно говорил о том же. Джонсону и его единомышленникам казалось, что Ганди предлагает обоснованную альтернативу тактике призывов к братским чувствам у белых ― призывам, которые остаются неуслышанными. Вместо благочестивой и смиренной надежды на постепенное улучшение жизни, которое неизбежно придет, Ганди предлагал иной путь ― активную борьбу за преобразование жизни, но такую борьбу, которая была бы совместимой с учением Христа о любви к ближнему. Вот почему после завершения работы форума доктор Джонсон остался в Индии и беспрестанно разъезжал по стране, встречаясь с множеством людей.

Вернувшись из полуторамесячного путешествия по Индии, доктор Джонсон начал выступать с лекциями во многих городах Соединенных Штатов. Когда он приехал в Филадельфию, Мартин Кинг не мог пропустить его выступления. Его привлекла не только тема лекции, но и тот факт, что доктор в свое время тоже учился в Морхаусе. О деятельности Махатмы Ганди семинарист Кинг знал немного, полагая, что он ― один из типичных представителей идеалистов, далеких от жизни. Он уже имел возможность послушать по меньшей мере одного из ведущих представителей американского пацифизма ― преподобного А. Дж. Маста, доводы которого показались ему замечательными, но совершенно неубедительными. Мартин, основываясь на собственных чувствах, непоколебимо верил в спасительную силу любви между людьми, той любви, которой были посвящены учение и жизнь Иисуса Христа. Но в ситуациях, когда сталкивались общественные интересы и силы, его оценка возможностей любви становилась крайне скептической.

С таким настроением он пришел на выступление Мордесайи Джонсона. И мало-помалу его скептицизм начал подтаивать под воздействием пламенного красноречия опытного оратора.

Почему Ганди ― великий человек? Такой вопрос, явно риторический, задал Джонсон и сам же принялся на него отвечать. Его величие обусловлено пятью неоспоримыми фактами. Во-первых, он освободил Индию. Во-вторых, он добился этого без единого выстрела. В-третьих, он по-братски вернул в семью индийских народов касту неприкасаемых, прежде отторгавшихся и отвергаемых обществом. В-четвертых, его личная жизнь была столь чиста и свята, что уже только по этой причине его можно было бы считать великим человеком. Но его высшее достижение ― и это в-пятых ― заключается в том, что он показал, каким образом спасительную силу любви можно использовать при решении социальных вопросов, добиваясь с ее помощью реальных преобразований. Даже его гибель, подобно смерти Иисуса, стала своего рода искупительной жертвой, поскольку из-за нее пошла на спад та ужасная вражда, которая вспыхнула вдруг между индусами и мусульманами в первые годы после обретения независимости.

Мартин весь превратился в слух. Он услышал нечто действительно новое. Именно этот вопрос мучил его в течение многих лет. «Понятно, отчего Мордесайя Джонсон с таким энтузиазмом относится к Ганди», ― подумал Мартин.

Под впечатлением от рассказанного проповедником Кинг тотчас отправился в магазин и купил с полдюжины книг, посвященных жизни и деятельности Ганди, а также основам его философии. Он проглотил их с неослабевающим интересом. Нет, он не был тотчас же обращен в новую веру: оставалось слишком много вопросов, которые по-прежнему требовали объяснения. Ненасилие принесло свои плоды в Индии, но там огромному большинству населения противостояло относительно немногочисленное белое меньшинство, которое к тому же было чужеземным. Сможет ли идея ненасилия сработать в Америке, где белые, во всяком случае подавляющее их большинство, ощутили себя хозяевами страны задолго до того, как черное меньшинство обрело хотя бы зачатки гражданских прав?

Вопрос этот носил скорее теоретический характер. Имеет ли практическое значение, каким окажется ответ на него ― правильным или, напротив, ошибочным? В конце концов, размышлял Кинг, я не веду за собой массы; я пока всего лишь студент второго курса Кроуцеровской семинарии, и мне еще многому предстоит научиться. Перспектива когда-нибудь воспользоваться на практике философией Ганди представлялась ему маловероятной. Ведь он знал, что ему предстоит быть пастором в каком-нибудь большом приходе, если только он не займется преподавательской деятельностью. Он не был активистом какого-то политического движения и не помышлял о роли лидера. Но отчего же проблема, которая рассматривалась в сугубо научном плане, столь сильно взволновала его?

Кинг учился на последнем курсе семинарии, когда вышло постановление Верховного суда США, запрещавшее сегрегацию в вагонах-ресторанах поездов дальнего следования. Этот указ затронул очень близкую Мартину тему. Когда он впервые ехал на Север, в Хартфорд, штат Коннектикут, ему пришлось обедать за занавеской, отделявшей белых клиентов ресторана от черных. В Хартфорде он попал в атмосферу расового равноправия, но во время обратного путешествия в Атланту его вновь отгораживали занавеской. «Ощущение было такое, словно меня уничтожили как личность». В эти дни, вспоминал Кинг позднее, он подумывал о том, чтобы стать юристом. Ганди начинал как адвокат и лишь затем включился в общественно-политическую деятельность с религиозным уклоном. Мартин тогда еще не знал, что и в Америке небольшая группа на севере страны ― так называемый Конгресс расового равенства (КРР) ― с 1942 года пользуется методами Ганди. Значительно лучше он был знаком с подходами Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН), юридический отдел которой, возглавляемый Тергудом Маршаллом, так много сделал для того, чтобы равноправие было признано судебными инстанциями США.

Уолтер Макколл, соученик Кинга по Морхаусу, также поступил в Кроуцеровскую семинарию. Во время учебы они часто собирались, двумя парами, со своими подругами. Однажды вечером они вчетвером поехали на машине в соседний штат Нью-Джерси. Когда они пересекли мост через реку Делавэр и подъехали к поселку Мейпл-Шейд, расположенному чуть восточнее Камдена, Макколл вдруг воскликнул:

— О Боже, как же я проголодался!

— По-моему, впереди приличный ресторанчик, если, конечно, судить по внешнему виду, ― сказала одна из девушек.

— Мне подходит, ― ответил Кинг и свернул к ресторану.

Они вышли, уселись за столик и стали ждать, когда к ним подойдут. Некоторое время спустя Макколл сказал: