Синдик

Чарлз почувствовал что-то вроде сожаления о том, что главная роль не у Фалькаро, но должен был согласиться, что Тремэн играл Фалькаро с огромной мощью. Когда снова появился Цезарь, этот контраст стал еще заметнее: Цезарь-Летур был суетливым, охваченным страхом человеком. Остальные заговорщики, участвовавшие в первом действии, оказались все как один славными парнями; Орсино подумал, что все в порядке и понадеялся, что сможет немножко вздремнуть. Но в этот момент Кассий произносил:

— Ты верно понял ценность Марка Брута.

— Мы без него не можем обойтись.

— Все правильно до невозможности, — подумал Чарлз, борясь с зевотой. Жизнь ради Синдика и так далее, но в версии, претендующей на интеллектуальность. Вежливо и отчуждено, наподобие менуэта в стране грез. Иногда, после встречи с какой-нибудь девушкой, например, стоявшей у кромки поля для поло, он думал, насколько действительно великое прошлое было благородно и отчуждено. Трехлетняя Чистка Амадео Фалькаро, должно быть, вылилась в море крови. Две тысячи расстрелов за три дня, как свидетельствуют учебники истории, добавляя мимоходом, что Чистке подвергались неисправленные и неисправимые головорезы, чья полезность оказалась в прошлом, кто не мог смириться с тем, что впереди их ждало Созидание и Организация.

Здесь Хэллоран дотронулся до плеча Чарлза.

— Антракт, сэр.

Как только упал занавес, и остальная публика начала вставать, они прошли по проходу, и тут произошло невозможное.

Хэллоран шел первым; Чарлз следовал за ним, а четверка телохранителей окружала его со всех сторон. Как только Хэллоран достиг двери в конце прохода, ведущей в фойе, он повернулся к Чарлзу. На его лице отразилось что-то непонятное. Буквально через секунду Орсино осознал, что Хэллоран вытаскивает пистолет из кобуры.

Шедший слева от Чарлза охранник тихо пробормотал: «О Боже!» — и бросился на Хэллорана как раз в тот момент, когда из пушки старшего телохранителя раздался выстрел. Она представляла собой ствол 45-го калибра, с глушителем. С правой стороны в ярде от правого уха Чарлза раздался выстрел из другого пистолета, уже без глушителя. Две фигуры в начале прохода начали медленно оседать, и в зале поднялся крик. Кто-то громко прокричал:

— Сохраняйте спокойствие! Это все часть пьесы! Не паникуйте! Это относится к действию!

Человек, кричавший эту тираду, подошел к двери прохода, замолчал, посмотрел, вдохнул запах крови и свалился в обморок.

Какая-то женщина начала стучать кулаком по охраннику справа от Чарлза, крича:

— Что ты сделал с моим мужем? Ты застрелил моего мужа!

Она имела в виду потерявшего сознание мужчину; Чарлз оттащил ее от охранника.

Каким-то образом они выбрались в фойе, и за ними туда бросилась остальная публика. Три телохранителя пытались их сдержать. Орсино обнаружил, что он оглох на правое ухо, и подумал, что это должно пройти. Это все мелочи но сравнению с другими заботами. В него выстрелил Хэллоран. Телохранитель, которого звали Вельтфиш, принял пулю на себя. Телохранитель по имени Доннел уложил Хэллорана.

Он спросил Доннела:

— Ты давно знал Хэллорана?

Доннел, не спуская глаз с толпы, сказал:

— Пару лет, сэр. Он был в нашей команде, парень что надо.

— Поехали отсюда, проговорил Орсино. — К Зданию Синдика.

В огромном черном лимузине он мог забыть об этом ужасе; он мог надеяться, что со временем эта сцена сотрется в его памяти. Да, это не поло. Это выстрел был направлен в цель.

Лимузин затормозил перед массивной громадой Здания Синдика. Его проверили и пропустили на площадку Свободного Входа. Лифт бесшумно поднимал машину с пассажирами через этажи, отданные отделам Церковного Алкоголя, Исследований и Испытаний Спиртных Напитков, Транспортному, Аудита и Контроля, Очистки и Красящих Добавок. Приема Волонтеров-Женщин, все выше и выше, через отделы и подотделы, в которые Орсино не заходил ни разу, хотя члены Синдика и думали, что он там бывал, пока не остановился на этаже, индикатор которого свидетельствовал, что это отдел «Принудительного взыскания платежей и Связей с общественностью».

Было только без четверти десять вечера; Ф.У.Тэйлор должен был бы быть еще на месте и работать. Чарлз проговорил:

— Подождите здесь, ребятки, и пробормотал в дверь условную фразу. Дверь распахнулась.

Ф.У.Тэйлор говорил в диктофон со скоростью пулемета. Выглядел он очень уставшим. При входе Чарлза его недовольное лицо повернулось к двери, но сразу же недовольство сменилось радостью.

— Чарлз, сынок! Присаживайся! — Он выключил диктофон.

— Дядюшка…, — начал Чарлз.

— Как здорово, что ты зашел. А я думал, что ты в театре.

— Я был там, дядюшка, но…

— А я работал над подготовкой следующего издания «Организации. Символизма и Нравственности». Нипочем не отгадаешь, кто меня на это вдохновил.

— Конечно не отгадаю, дядюшка. Дядя….

— Старик Торнберри, президент Чейз Нэшнл. Он имел наглость отказать в кредитной линии молодому Мак-Герну. Банкиры! Ты не поверишь, но люди привыкли им прощать то, что они забирают их собственность, урезают их доходы, буквально порабощают их. Людям это нужно. Точно так же им нужны недорогая выпивка, табак и шмотки, красивые женщины и возможность выиграть у своей судьбы; а наши предки помогли им. Ты знаешь, предки наши в свое время насмехались над этим. Их называли уголовниками, когда они распределяли товары и услуги по цене, которую люди могли выдержать.

— Дядюшка!..

— Помолчи, сынок, я знаю, что ты собираешься сказать. Им больше не удастся дурачить народ! Когда они поняли, что с них довольно травли и ограничений, они выросли в своих главах.

Людям была нужна свобода выбора, и Фалькаро с друзьями поднялись, чтобы привести их в Синдик и Крими, и они сбросили Правительство в море.

— Дядюшка Фрэнк…

— Из-за которого им иногда до сих пор удается беспокоить наши города на побережье, — продолжал Ф.У.Тэйлор. Он был весь поглощен своей темой. — Тебе бы следовало послушать лепет этого старикана. Последний из старых банкиров, и они заслужили то, что получили. Они сами виноваты. В них было то, что они называют laissez-faire, и это некоторое время работало, пока они не начали халтурить. Им потребовались такие штуки, как протекционистские тарифные ставки, налоговые льготы, субсидии — регулирование, регулирование, регулирование, и все это должен был делать кто-то другой. Но с обеих сторон было достаточно банкиров, чтобы этим другим был не он. Принуждение росло, как снежный ком, и Правительство потеряло поддержку общества. Есть такая штука, которая называется обязательства перед народом и которую я не буду здесь объяснять, только скажу, что это нечто, написанное на бумаге, и это страшно поднимает стоимость чего угодно. Ладно, ты можешь мне верить или не верить, но они не только не уничтожили этот клочок бумаги или стерли написанное на нем. Он действовал до тех пор, пока простой народ не имел доступа к приятным сторонам жизни.

Дядюшка…

Перископ осторожно выглянул ив воды у Си Айленд, Джорджия. С другого конца перископа находились капитан Ван Деллен с Североамериканского Военно-Морского Флота, тощий, как гончая собака, и тучный низкорослый командор Гриннел.

— Можно было бы подойти и поближе, Ван, — сказал тихо Гриннел.

— Это упражнение не доставит вам никаких серьезных забот, — ответил Ван Деллен. Гриннел был очень близок г несколькими адмиралами, и обычно Ван Деллен обращался с ним очень осторожно, вместо того, чтобы ставить его на место. Но это была его лодка, и ни один агент из отдела морской разведки не будет ему указывать, как управлять подводной лодкой.

Гриннел рассмеялся этой маленькой шутке.

— Я бы назвал это маскировкой, — сказал он, поглаживая себя по животу, — но ты знаешь меня слишком хорошо.

— С таким морем, как это, у тебя вообще проблем не будет, — проговорил Ван Деллен чисто деловым тоном. Он пытался придумать какую-нибудь соответствующую моменту фразу, чтобы признать меру опасности, которой собирался подвергнуться Гриннел. Ведь у него не было в запасе ничего, кроме быстрой реакции, агентурной сети и пары пистолетов. Но в голову приходило что угодно, вроде «Слава Богу, скоро я избавлюсь от этого сволочного коротышки социократа. Когда-нибудь при первой возможности он меня убьет, если ему представится возможность выйти сухим из воды. Слава Богу, что я конституционалист. Мы не впутываемся в подобные дела — или все-таки впутываемся? Никто никогда мне ничего не объясняет. Я просто управляю этой субмариной. А эта маленькая сволочь в один прекрасный день станет адмиралом. Но я тоже буду адмиралом. Я башковит, весь в маму».

Гриннел улыбнулся и сказал: — Ладно, так, похоже, сойдет?

— Что? — переспросил Ван Деллен. — А, понял, что ты имеешь в виду. Чак! — он подозвал матроса. — Открой капсулу командора и введи пароль для пуска.

Командор, пыхтя, залез в капсулу. Он проворчал баталеру: — Ты уверен, что эту штуку только что распечатали? В ней что-то уже мокро.

Бравым голосом матрос: отрапортовал: — Я сам только что ее распечатал. Три минуты назад, командор. В ней еще больше будет повышаться влажность, если мы будем говорить. У вас — он взглянул на хронометр, — семнадцать минут. Давайте я вас закрою.

Командор соскочил вниз, бросив испытующий взгляд на лицо моряка, которое навсегда запечатлелось в его памяти. Люк захлопнулся. Когда-нибудь, в один прекрасный день, этот салага очень пожалеет о своих словах. Он подал Ван Деллену знак, что все в порядке, и тот отошел, пытаясь изобразить улыбку на своем лице. Три матроса установили капсулу на стартовую позицию.

— П-у-ф-ф!

Капсула вышла из торпедного аппарата и показалась на поверхности. Автоматически она приняла цвет воды. Гриннел повернул рукоятку, направив ее к берегу, и начал проворачивать гребной винт. Он справился быстро: капсула — все эти рукоятки, колесики, корпус и т. п. — примерно через пятнадцать минут будет уничтожена. Его задачей было оказаться на берегу, когда это произойдет.

Там, на берегу, он будет практически свободным агентом, агентом в свободном поиске вплоть до 15 января. После этой даты его задачи станут более специфическими.

Глава 3

Чарлз Орсино заерзал в кресле. — Дядюшка… — попытался он прервать его.

— Да, — Ф.У.Тэйлор откашлялся, — старину Амадео Фалькаро и его друзей называли уголовниками. Их обзывали бутлегерами, когда они поставляли людям спиртное, не беспокоясь об акцизах или общественном долге. Их обзывали контрабандистами, когда они продавали на Юге дешевое масло, а на Севере — дешевый маргарин. Их обзывали фальшивомонетчиками, когда они продавали дешевые банкноты и сигареты. Их обзывали налетчиками, когда они отбирали барахло у богачей и передавали его другим людям по приемлемой цене.

Они были уголовниками. Столпами общества были банкиры.

Эти банкиры, управлявшие обществом, которые, когда они говорили, считались гласом истины в последней инстанции, которые считали кощунством, когда кто-то не разделял их взглядов, возможно, для своего времени они были тем лучшим, что когда-либо было придумано…

Отец Амвросий обсосал остатки селедки, вытер руки, покопался в развалах своего сундука, нашел гусиное перо и лист пергамента. Он тщательно протер текст смоченной в уксусе губкой и с удовольствием убедился, что тот прекрасно сошел, оставив ему совершенно чистый лист, где он мог написать свою проповедь. Он подрезал и заточил перо, ожидая, пока пергамент высохнет, и подумав рассеянно, что же он такое стер. (Это была последняя оставшаяся копия Анналов Тацита, VII, i-v.).

А теперь за работу. Проповедь должна была быть посвящена началу мясопустной недели, с которой пойдет время поста. Мысли отца Амвросия блуждали в поисках текста. Пост… селедка… покаяние… великий грех… корыстолюбие… ростовщичество… расплата за грехи… богатенький молодой сэр Болдуин в своем полуразвалившемся замке на холме… снова селедка сейчас и per saecula saeculorum, пока сэр Болдуин не искупит свой грех.

В этот момент сэр Болдуин с важным видом вошел в келью. Отец Амвросий почтительно встал и произнес с едва заметной фальшью: «Pax vobiscum».

— Чего? — спросил сэр Болдуин, хлопая своими глупыми голубыми глазами. — А, ты имел в виду меня, падре. Не очень-то хорошо с твоей стороны обращаться ко мне по-латыни. Я говорю на языке короля норманнов. Я хочу сказать, что если этот язык хорош для Его Величества Ричарда, то он хорош и для меня. Итак, чем могу быть полезен, падре?

Отец Амвросий мягко напомнил ему: — Вы пришли повидать меня, сэр Болдуин.

— Как ты сказал? А! Итак, я пришел. Я охотился на великолепного оленя, падре, и я потерял его след после того, как все утро преследовал его. Я хотел бы знать, к кому из святых можно обратиться за помощью по такому ерундовому делу. Я хочу сказать, что я хотел показать парням, что такое настоящая охота, и мы нашли этого оленя, а он исчез. Не думай, падре, это были хорошие ребята, и они не подшучивали надо мной, но разговоры такого рода слышны кругом, и в этом нет ничего хорошего, не правда ли? Поэтому ты скажешь мне, как друг, кто из святых может представить эту историю в наилучшем для меня свете?

Отец Амвросий подавил в себе желание заскрежетать зубами, задумался и сказал: — Думаю, это святой Хуберт, он занимается охотой на оленя.

— Отлично, падре! Значит, Снятой Хуберт, Хуберт. Я не забуду, у меня есть кузен, которого зовут Хуберт. Я уже несколько лет его не видел, бедняжка. У него был свищ — он жил только жидкой пищей и не мог сесть на коня, чтобы поохотиться. Бедняга! Ладно, я ухожу, — нет, есть еще одно дело. Думаю, что в это воскресенье ты будешь читать проповедь против ростовщичества, ведь так? Эта деревенщина золотарь имел наглость заявить мне, что я должен отдать ему Фоллоуфилд! Сорок акров, и у него есть наглость заявлять мне, что они больше не мои! Будь другом, падре, сделай с кафедры несколько намеков в его адрес, чтоб он понял, кого ты имеешь в виду, хорошо?

— Ростовщичество — это грех, — осторожно проговорил отец Амвросий, — но причем тут Фоллоуфилд?

Сэр Болдуин с оттенком раздражения покрутил кончики своих светлых усов.

— Факт тот, падре, что я этому парню сказал, когда занимал у него двадцать марок, что залогом будет Фоллоуфилд. Я спрашиваю тебя, падре, моя ли это вина, что мои арендаторы — ворующие саксонских свиней лентяи, и я не могу выбить из них деньги?

Приходской священник не подал виду, что его это задело. Он сам по происхождению был чистокровным саксонцем.

— Сделаю все, что в моих силах, — сказал он. — И, сэр Болдуин, прежде чем вы уйдете…

Молодой человек остановился в дверях и обернулся.

— Перед тем, как вы уйдете, позвольте спросить, когда вы заплатите за места в церкви, не говоря уже о церковной десятине?

Сэр Болдуин просто отмахнулся. — Я думал, что уже сказал тебе, падре. У меня лично нет ни фартинга, а этот деревенщина говорит мне, чтоб я убирался с Фоллоуфилда, который я получил от своего отца, а тот — от своего. Поэтому какого дьявола — о, прости — как я могу заплатить за места и десятину, да и за все остальное, что вы требуете от простого человека?

Как только отец Амвросий попытался вставить слово, он поднял свою руку в перчатке. — Нет, падре, больше ни слова об этом. Я знаю, ты хочешь сказать, что если я буду так себя вести, то не попаду в рай. Не сомневаюсь, что ты ученый и все прочее, но все равно скажу пару слов. Факт тот, что я таки попаду в рай. Видишь ли, падре, Бог — это джентльмен, и он не будет препятствовать туда попасть другому джентльмену из-за каких-то проблем с парой монет, что может случиться с каждым джентльменом, ведь так?

Вынести подобную ересь было выше сил отца Амвросия; он опустил глаза.

— Вот так-то, — весело прощебетал сэр Болдуин. — А святого этого зовут Хуберт. Видишь, я не забыл! Не такой уж я дурак, как некоторые думают.

И он ушел, наспистывая какой-то мотив.

Отец Амвросий снова сел и уставился на пергамент. Составить проповедь о ростовщичестве для этого хлыща. Ладно, ростовщичество-таки действительно грех. Христианам свойственно одалживать друг другу в нужде и не считать цену этому поступку. Слышал ли кто-нибудь, чтобы сэр Болдуин что-нибудь кому-либо одалживал? Конечно, он — владелец поместья и защищает вас от внешних врагов, но никаких агрессий здесь никогда не было…

Наконец священник окунул перо и нацарапал на пергаменте: ROM. XIII ii, viii, XV i. «И кто восстанет против власти, восстанет против божьего правления… не будьте должниками… мы должны покорно нести немощь слабости…» Текст, усиленный голосом с кафедры, должен заставить деревенского золотаря дважды подумать, прежде чем предъявлять свои требования сэру Болдуину. Ростовщичество — действительно грех.

Раздался робкий стук в дверь. Тот самый золотарь, в кожаном фартуке, по имени Джон, стоял в дверях, переминая в своих огромных, покрытых ожогами, ручищах шапку.

— Да, сын мой? Входи. — Но посмотрел он на него не очень приветливо. Ему следовало бы получше знать, что негоже поддаваться искушению грехом корыстолюбия.

— Итак, что тебя привело ко мне?

— Отче, — проговорил деревенский парень. — Я пришел, чтобы передать это вам.

Он подал священнику мягкий кожаный кошель. В нем что-то звенело.

Отец Амвросий высыпал содержимое на свой стол и задумчиво потер пальцем грязные серебряные монеты. Пять марок и одиннадцать пенни серебром. Никакой селедки до конца поста! Серебро предназначалось епископу, причем ею количество сделает честь этому приходу! Позолота для изображения Пресвятой Девы Марии! А возможно, и пара стекол для окон в церкви!

Тут он сгреб монеты и засунул их обратно в кошель. — Тебе достались они через грех, — проговорил он спокойно. — Грех корыстолюбия вселился в твое сердце, а ты грешишь еще и и ростовщичеством по отношению к своему брату по христианской вере. Не отдавай эти деньги церкви — верни их твоим жертвам.

— Отче, — чуть не плача пробормотал золотарь, — простите меня, вы не поняли. Они все идут и идут ко мне. Они говорят, что у них все в порядке, что они одалживают день так же, как лошадь. Разве это не глупо? Неужели вы думаете, что я хотел стать ростовщиком? Нет! Я был честным золотарем, а честный золотарь всегда оказывается в тяжелом положении. Все деньги в деревне каким-то образом оказываются в его руках. Кто-то оставляет марку на хранение и платит за ее сохранность пенни в год. Другой несет тебе серебряные монеты, чтобы ты сделал ему блюдо, и волей-неволей, какие-то монеты остаются. А потом приходит кто-то еще и говорит: «Дай мне для того-то и для того-то марку на год, и я верну ее тебе еще с одной маркой». Отче, они меня упрашивают! Они говорят, что им придет конец, если я им не одолжу, что их старые родители умрут, если они не смогут купить им пиявок, что их покойные родственники будут гореть в аду, если они не заплатят Господу, и что в этом случае делать человеку?

— Все равно грех, — просто ответил священник.

Гостя охватила злость.

— Хорошо вам, падре, сидеть здесь и говорить так. Но чем же тогда платить Господу, как вам говорят, за упокой души Гудди Ховата? И как тогда Том Тэтчер купит тележку, чтобы продавать свое пиво в Гластонбери по более выгодной цене? И как тогда фермер Мейджор наймет людей из Вилинга для уборки сена до того, как первый же шторм его уничтожит? И еще сотни других случаев. Говорю вам, без Джона Золотаря этот приход был бы худшим местом на земле, и он не желает, чтобы его постоянно склоняли как тяжкого грешника! Я не хотел впадать в грех корыстолюбия, но мне пришлось, и когда это случилось, я обнаружил, что тот, кто при встрече на дороге задирает свой нос перед ростовщиком, больше всего упрашивает, когда приходит к нему в мастерскую просить в долг деньги!

Священника эта тирада ошеломила. Джон казался честным, факты есть факты — может ли добро порождатся злом? А Его Святейшество Папа Римский с его разбирательством дела Ломбардов — банкиров, или как там они себя называют…

— Я должен подумать над этим, сын мой, — сказал он. — Может быть, я поторопился. Возможно, во времена апостола Павла ростовщичество было совершенно другим. Возможно, то, чем занимаешься ты, на самом деле не ростовщичество, а просто нечто, его напоминающее. Можешь оставить мне это серебро.

Когда Джон ушел, отец Амвросий закрыл глаза и подпер голову руками. Все действительно переменилось. Во времена Старого Завета у мужчин было несколько жен. Сейчас же это грешно, но действительно ли Авраам, Исаак и Иаков попали в рай? Павел писал свои послания небольшим островкам христианства, окруженным морями язычников. Конечно, тогда для христиан было необходимо держаться поближе друг к другу против общего врага, тогда как сейчас эти узы могут спокойно быть немного ослабленными. Как может быть грехом плата за упокой души Гудди Ховата, стремление к лучшей цене за эль пивовара Тэтчера и спасение деревенского сена? Дьявол изощрен, но наверняка не настолько же! Еще немного таких ухищрений, и этот приход будет напоминать райские кущи!

Отец Амвросий оставил свои размышления и подошел к алтарю, в качестве которого он использовал небольшой церковный камень. Он начал рьяно переворачивать страницы огромной библии в кованом переплете.

— Корень всего зла — в любви к деньгам…

Тут отца Амвросия озарило, что слова апостола Павла относятся не к любви к деньгам Джона Золотаря, а в любви к ним сэра Болдуина.

Он снова вернулся к своей проповеди, и его перо начало скрипеть по пергаменту, стирая последние следы Анналов Тацита, VII, i-v. Ладно, эта проповедь будет обличать, но обличать не Джона Золотаря. Она будет стыдить сэра Болдуина за отсутствие сострадании и за то, что он не следует Законам Божьим, за то, что отказывается отдать Фоллоуфилд кредитору. В это воскресенье в церкви прозвучит гул одобрения, и много укоризненных взглядов обратятся к сэру Болдуину за ею попытку очернить друга и благодетеля этого прихода, ростовщика.