Судьбы солдатские

— Кури. — И Егорыч протянул свой кисет.

— А можно? — усомнился Дмитрий, однако потянулся за махоркой и только сейчас заметил, какие непослушные, дрожащие у него пальцы.

— До настоящей передовой еще километров пятнадцать, значит, почти два часа ходу. Да и задержки в пути обязательно будут. По приказу или так, от случая зависящие. Вот и должен солдат пользоваться этими часами. Для расслабления души.

Как и предсказывал Егорыч, были одна запланированная и две случайные остановки. Последняя — буквально в двух или чуть более километрах от окопов, которые надо было занять, сменив товарищей. Теперь наша тяжелая артиллерия била уже из-за спины Дмитрия и его однополчан: снаряды, угрожающе урча, проносились высоко в небе, чтобы ударить в землю где-то там, за линией фронта, которую довольно точно обозначили трассирующие очереди пулеметов и автоматов и разноцветные ракеты; эти, как догадался Дмитрий, пускали исключительно фашисты. И сделал правильный вывод: нервничают, можно сказать, здорово психуют. Сделал это открытие — приободрился, почувствовал себя несколько увереннее.

Зато позднее, когда, стараясь не издать даже незначительного шума, побежали в окопы по ходу сообщения, когда над головой стали противно повизгивать фашистские пули, а мины рваться в угрожающей близости, вдруг родилось чувство собственной беззащитности. И мерзкий холодок заполз под потную гимнастерку.

Оказавшись в окопе и на том самом месте, которое было ему указано, Дмитрий немедленно почти упал на дно окопа и решил, что ни за что не встанет до приказа. Лежал на подрагивающей земле и настороженно ловил посвист каждой пули, каждую приближающуюся мину считал своей, нацеленной именно в него, Дмитрия Сорокина.

Жалость к себе, казалось, вот-вот захлестнет его окончательно. В это время рядом и возник Трофим. Он стоял почти во весь рост, лишь чуточку пригнул голову, чтобы, она не возвышалась над бруствером. Лежать, когда стоял старший брат, было недопустимо, и Дмитрий встал, как можно больше втянув голову в плечи. Чувствовалось, Трофим хотел сказать что-то резкое, может быть, и обидное, но Егорыч опередил:

— А ты, сержант, прикажи молодому солдату сейчас, пока не рассвело, очистить окоп от завалов.

Сказал буднично, словно не на фронте, а в глубоком своем тылу посоветовал послать за дровами или еще чем.

— Почему сам не прикажешь? Или тебе как бывалому солдату не дано такого права? — зло оборвал его Трофим, махнул рукой и побежал куда-то.

— Вот и мне, старому, попало из-за тебя, телка, — проворчал Егорыч несколько удивленно. И уже Дмитрию — строго, начальственно: — Слыхал, что сказано? Бери лопатку и шуруй.

Дмитрий не посмел ослушаться и пошел к ближайшей кучке земли, которую вражеский снаряд совсем недавно обрушил в окоп. Боязливо вонзил в нее лопатку (вдруг ТАМ услышат, что он роет), с откровенным страхом выбросил первую порцию земли. И замер. Фашисты не отреагировали. Все равно с опаской сделал еще несколько бросков. Все ждал, что фашисты услышат его работу и обрушат шквальный огонь. Те молчали. А кучек земли было предостаточно, и все надлежало ликвидировать до рассвета. И он, чтобы успеть к сроку, стал работать живее, потом увлекся настолько, что и посвист пуль, и пофыркивание приближающихся мин отошли на задний план. Больше того — он почему-то вдруг стал безошибочно определять, что эта мина полыхнет огнем далеко от него, а вот этой следует остерегаться.

Выкинул из окопа последнюю лопатку земли — вернулся на свое место, опять обосновался рядом с Егорычем. Но не опустился на дно окопа, где дремал тот, а встал на земляную приступочку — уж очень хотелось взглянуть в сторону фашистов.

— Не дури, Митрий, — немедленно окликнул его Егорыч. — Солдатская наука, она простая: от смерти не бегай, но и ее не ищи… Дойдет твой черед — тогда и валяй, выглядывай. А сейчас лучше пристраивайся рядком да храпанем спаренно, пока начальство позволяет.

Нет, спать Дмитрию нисколько не хотелось: ведь он совсем недавно поверил, что может быть солдатом! Очень желал поделиться этой радостью с Трофимом и побрел по окопу, разыскивая брата.

И еще одно открытие: все товарищи отдыхали! По своему росту подогнали приступочки, стоя на которых будут вести стрельбу, в специальные ниши, выдолбленные в передней стенке окопа, аккуратно уложили противотанковые гранаты и бутылки с самовоспламеняющейся жидкостью и дремали, сидя и даже лежа на дне окопа; все, как и Егорыч, влезли в шинели с поднятыми воротниками да еще и пилотки натянули на уши..

Дмитрий, хотя и нашел брата, не стал тревожить его дрему. Просто постоял, тепло глядя на него, и побрел обратно, пристроился рядом с Егорычем и тоже в шинели, почувствовав прохладу приближающегося утра.

4

Казалось, только поддался сну, казалось, только на мгновение забыл о том, что находится на передовой, — покой разметал предупреждающий возглас:

— Воздух!

Дмитрий вскочил, бездумно метнулся к тому месту, откуда ему надлежало вести огонь по врагу. Скорее всего, и изготовился бы к стрельбе; возможно, и стеганул бы в небо длинной нервной очередью. Помешал Егорыч, который проворчал добродушно:

— Не мельтеши перед глазами. Первым делом каску напяль, а потом садись на дно окопа, сожмись в комок и жди… Самое поганое для солдата время, когда его самолеты атакуют.

На пункте подготовки молодых солдат, где Дмитрий пробыл около месяца, старшина самозабвенно и не раз рассказывал о том, что какой-то взвод однажды огнем из своего стрелкового оружия сбил фашистский самолет. И Дмитрий сделал вывод: только так впредь и надо поступать при налете вражеской авиации — лупи по фашистским самолетам из всего, что стрелять может! А здесь и Егорыч, и все другие бывалые солдаты — даже Трофим! — просто сидели в окопе и вроде бы равнодушно дымили махрой. Будто их не волновало: а куда грохнет следующая бомба.

Дмитрий тоже сел на дно окопа, тоже закурил.

В это время и появился командир роты, которого сопровождал их взводный — ровесник Дмитрия и, судя по всему, впервые участвующий в бою: и с лица спал, и пальцами правой руки непрестанно дергал себя за поясной ремень, словно проверял, по-уставному ли он затянут.

Флегонт Иванович шел спокойно, будто и не видел и не слышал фашистских бомбардировщиков, которые уже начали заваливаться на крыло, чтобы, спикировав, обрушить бомбы на окопы, где в молчаливом ожидании сидели солдаты.

Около Егорыча командир роты остановился и спросил вполне доброжелательно:

— Как жизнь, солдат? Опять на излом проверяет?

— Или впервой нам? — без промедления ответил Егорыч, намереваясь встать, но Флегонт Иванович положил ему на плечо свою руку, как бы прижимая к земле.

— Что о нашем новом товарище скажешь?

— Характер имеется.

Эти двое говорили спокойно, вроде бы с легкой усмешечкой, а бомбы уже впились в землю, рвали ее, сотрясали так, что порой она была готова выскользнуть из-под ног.

Сквозь грохот взрывов прорвался чей-то крик:

— Носилки сюда!

И снова только взрывы бомб, снова комья земли барабанят по каске, плечам и спине.

Дмитрий не сразу заметил, что в небе появились советские истребители и без промедления набросились на фашистские бомбардировщики; прозевал даже тот момент, когда сбили одного фашиста; увидел и услышал только взрыв на склоне небольшого кургана, в который самолет врезался со страшной силой.

Так начался этот день, в течение которого фашисты еще раз и еще менее удачно бомбили окопы их полка, неоднократно обрушивали на них многие десятки снарядов и мин. Всего этого для Дмитрия было столь много, что ощущение смертельной опасности несколько притупилось, как бы отошло на задний план, уступив первое место навязчивой мысли: что еще предпримут гитлеровцы, чтобы убить его, солдата Дмитрия Сорокина, убить всех его товарищей?

Наконец фашисты решились атаковать. Прикрылись завесой из разрывов мин и снарядов и бросились в атаку. Кричали они что-то или бежали молча — этого Дмитрий не мог утверждать: все тонуло в грохоте взрывов и стоне пуль, которые стаями проносились над головой; и столько было этих пуль, что оторваться от земли или высунуть голову из окопа казалось невозможным.

Но Егорыч встал на приступочку, деловито изготовился к стрельбе. Помедлив, занял свое место и Дмитрий, впервые глянул в сторону окопов фашистов. Ничего особенного: земля как земля, и по ней, ощерившись в безумном крике, бегут гитлеровцы, бегут на Дмитрия и его товарищей. Чтобы убить, бегут, строча из автоматов.

Фашистских солдат, как показалось Дмитрию, было невероятно много, хотелось убить всех сразу, чтобы сохранить жизнь себе, и он дал длинную очередь, поведя стволом автомата, веером бросив пули. Попал или нет в кого — этого с уверенностью сказать не осмелился бы: рядом короткими очередями били товарищи, ровно и могуче рокотали станковые и ручные пулеметы, да и разрывы наших снарядов и мин то и дело вспыхивали среди атакующих.

Самое же радостное и удивительное — только начал стрелять по фашистам, как почти перестал слышать стоны многих пуль, проносящихся около головы.

Вскоре над окопами, прижимая к земле ревом моторов, пронеслись наши штурмовики, хлестнули по фашистам из пушек и пулеметов.

— Атакуем по зеленой ракете! — от солдата к солдату пролетел чей-то приказ.

Никогда не думал Дмитрий, что столь тягостно, даже мучительно ожидание начала собственной атаки…

Наконец над окопами взвилась зеленая ракета, изогнув дымный след в сторону фашистов, уже изо всех сил спешивших убежать с нейтральной полосы.

Взвилась зеленая ракета — командир взвода метнулся из окопа, но Трофим, все время боя стоявший рядом, ухватил его за поясной ремень, осадил назад. Отсюда младший лейтенант и прокричал:

— Взвод! В атаку, за мной!

Егорычу, как показалось Дмитрию, было трудновато выбраться из окопа, и он подсадил, почти вытолкнул его на бруствер. И в ту же секунду оказался рядом, даже рванулся вперед, к своему удивлению вопя что-то несуразное, дикое.

Кругом стреляли и что-то вопили товарищи, но Дмитрий все же услышал глуховатый голос Егорыча:

— Куда попер, телок? Не ломай цепь!

Почти ничего толком не видел, не запомнил Дмитрий из того, что было за минуты этой быстротечной атаки. Какие-то вроде бы разрозненные отрывки. Вот Егорыч кричит, что справа у фашистов пулемет и кому-то надо обойти, подавить его. Это запомнилось, а обошел ли кто-то тот пулемет и уничтожил его, расправилась с ним артиллерия или они просто поперли напролом — этого не знал.

И еще в памяти засела спина какого-то фашистского солдата. Она была вроде бы ничем не примечательна, но именно в нее он старательно целился и не попал: спрыгнул тот в свой окоп.

Дмитрий думал, что, захватив вражескую линию обороны, они остановятся, чтобы хоть немного передохнуть, однако Флегонт Иванович, вдруг появившийся перед ротой, поднял над головой автомат и крикнул:

— Вперед!

И снова бросок на пределе сил. До тех пор вперед бежали и даже шли, пока огонь фашистов не стал убийственно плотен, настолько убийствен, что за считанные минуты только в их отделении трех бойцов вывел из строя.

Окапывались быстро, умело. Сначала каждый для себя вырыл ячейку, и лишь после этого соединили их ходами сообщений. И все это под огнем фашистов, которые, мстя за свое недавнее отступление, не жалели ни мин, ни снарядов.

Работу закончили почти к полуночи. И лишь теперь, с наслаждением закурив, Дмитрий вспомнил, что за весь день не едал ничего. Рука сама потянулась к вещевому мешку, где хранились ржаные сухари, но Егорыч остановил:

— Потерпи, вот-вот обед и ужин сразу принесут, — Помолчал, глядя на звездное небо, и добавил: — Ты, Митрий, если тебя не просят, человека из окопа не выпихивай. За такую самодеятельность и пулю запросто схлопотать можно.

— Пулю? За то, что помог товарищу?

— Вовсе не каждый, кого ты выпихнешь, сразу поймет, что ты ему помощь оказываешь, иной в горячке боя и до самого плохого додуматься сможет. Будто ты его, как мишень, под вражеские пули подсовываешь. Чтобы себе участь облегчить. Или, считаешь, сладко одному под огнем врага во весь рост торчать?.. Тут за секунду малую человек запросто может жизни лишиться.

Сразу вспомнилось, как Трофим схватил за поясной ремень командира взвода и тем самым заставил из окопа отдать приказ к началу атаки. Значит, оберегал Трофим жизнь командира, может быть, и уберег…

— Выходит, он опять подвиг совершил? Выходит, его опять к награде представлять надо?

— Кого его-то?

— Трофима. — И Дмитрий торопливо рассказал то, что видел собственными глазами.

Егорыч молчал сравнительно долго, потом заговорил неторопливо и с легким упреком:

— Дурак ты, а не лечишься. Или мне тоже награда полагается? За то, что тебя, телка, уму-разуму учу? Может, и ты ее заслужил? Ведь помог мне выбраться из окопа?.. Не подвиги это, Митрий, а сама жизнь. Фронтовая. Какая она есть. — И тут же обрадованно засуетился, доставая из-за голенища ложку, протирая ее тряпицей: — Что я говорил? Вот и обед пожаловал!

5

Промелькнуло в непрерывных боях еще несколько дней — Дмитрий перестал раскланиваться с пулями, пролетавшими рядом с его головой; научился по звуку полета безошибочно определять, куда нацелены эти снаряды или мины; по тому, как заходили на бомбежку фашистские самолеты, почти всегда точно угадывал и тот участок окопов, где упадут бомбы. Теперь, когда угасал бой, он мог рассказать о нем уже не вообще, теперь в любом бою он видел и правильно оценивал и действия своих товарищей. Иными словами, за считанные дни он приобрел многое из того, что незыблемо знал каждый фронтовик. Правда, Егорыч, рядом с которым Дмитрий был неизменно, частенько покалывал его самолюбие советами и замечаниями. Хотя теперь они касались уже не азов, а тонкостей того или иного боя, но все равно было немного обидно, все равно они не позволяли ни на минуту забыть, что он, Дмитрий, пока всего лишь молодой солдат, которому познавать и познавать войну.

Неудержимо шли вперед войска Юго-Западного фронта, ежедневно очищая от фашистов все новые и новые города, села и деревни. А боевой путь полка, в котором несли свою солдатскую службу братья Сорокины, словно нарочно был проложен в обход их. Поэтому солдаты в минуты короткого отдыха даже шутили с горькой обидой, что, видать, в штабе фронта есть специальный человек, все обязанности которого — только за этим и следить. Шутить-то шутили, вроде бы и добродушно подтрунивали над своей судьбой, но все равно было обидно: или они хуже других? Или им не хочется потом, после окончания войны, словно между прочим, ввернуть при беседе с родичами или хорошими знакомыми, что это именно их полк упомянут в приказе Верховного от такого-то числа?

Шли вроде бы и не в направлении главного удара, однако потери в личном составе имели. Такие, что теперь Флегонт Иванович почти каждый вечер бормотал себе под нос: «Среди долины ровныя…»

Тоскливо было солдатам часами слышать это нытье. А тут еще и погода резко изменилась: вместо отупляющей жары хлынули ливни — стена воды, низвергающаяся с неба. Естественно, чернозем, тучностью которого еще недавно искренне восхищались, превратился в вязкое месиво, такое вязкое, что ноги из него еле выдирали, а машины и пушки и вовсе бы встали намертво, если бы их всем миром не волокли вперед.

И вдруг однажды, когда в отделении бойцов оставалось всего ничего, а очередной ливень уже прошумел над ними, Егорыч, прислушиваясь, облегченно сказал:

— Наш-то сменил пластинку.

Теперь вслушались в ночь и остальные. Точно, Флегонт Иванович уже восхвалял златые горы и все прочее, что прилагалось к ним.

С чего бы это?

Разгадку принес полковой писарь-земляк, с которым Егорыч встретился случайно. Он, писарь, понизив голос до невероятного шепота, поведал, что полк останавливается для отдыха и приема пополнения, чтобы потом в числе первых начать форсирование Днепра.

Форсировать Днепр?! Это, пожалуй, поважнее, поответственнее и потруднее, чем освободить от фашистов иной огромный город: широк и глубок он, батюшка древний Славутич, а правый возвышенный берег его, как доносила разведка, укреплен гитлеровцами так, что вроде бы лучше, надежнее невозможно.

Выходит, и их полку военное счастье наконец-то улыбаться начинает…

Конечно, словам писаря можно было бы и не поверить; конечно, остановка полка на отдых и прибытие пополнения — тоже еще не доказательство того, что писарь сказал правду. Даже и то, что Флегонт Иванович дотошно выспрашивал у каждого солдата роты: не вырос ли он на берегу большой реки, не умеет ли держать в руках весло или вязать плотики, — даже это еще не вносило полной ясности.

Поверили словам писаря лишь тогда, когда увидели, сколько наших сил стягивается в этот район. Пехоты, артиллерии, танков. Только по ночам и старательно маскируя свое движение шли войска, а прибыв на место, будто сквозь землю проваливались.

Много наших сил скопилось и затаилось в этом районе; ожидая приказа. А его, как Дмитрию казалось, не было чрезвычайно долго. Так долго, что невольно полезло в голову: будет ли он вообще?

В одну из таких ночей мучительного ожидания к маленькому костру, около которого сидели Егорыч, Дмитрий и солдат Волков — все, к тому времени уцелевшие в отделении, — привычно подошел Трофим, сел на свое излюбленное место и сказал, сворачивая цигарку:

— Завтра принимаем пополнение… А теперь о том, что тебя, Дмитрий, касается. Сейчас Флегонт Иванович обмолвился, что хватит тебе в рядовых ходить, что надо бы тебе звание ефрейтора присвоить. Я ему в ответ, что категорически против. Так и сказал: «Молод он, чтобы в звании с Егорычем сравняться».

Ефрейтор — всего лишь одна лычка на погоне. Но все же не рядовой, все же хотя и малое, но продвижение по службе…

— Что молчишь? Обиделся?

Обиделся? Пожалуй, нет, не обиделся. Но что по самолюбию Трофим царапнул — это уж точно.

А Трофим рубит, крушит дальше:

— И вообще, если намерен по военной линии в гору идти, просись у Флегонта Ивановича в другое отделение. А пока у меня будешь, дальше теперешнего не шагнешь. В смысле звания, конечно. Чтобы никто и подумать не мог, будто я тебя своей спиной прикрываю.

Уйти из отделения? Уйти от родного брата и Егорыча?!

И Дмитрий ответил честно:

— Конечно, товарищ сержант, вам с горы виднее, только уходить из отделения — на такое моего согласия нет. И не будет.

Вроде бы дрогнуло что-то в глазах Трофима, вроде бы радостно заерзал Егорыч, переглянувшись с Волковым. Но продолжил Трофим по-прежнему деловито, даже официально:

— А вот Егорычу ходить при тебе в няньках — это время миновало. Как получим пополнение, так и дам тебе одного молодого. Чтобы ты передал ему то, что от Егорыча и других дружков-фронтовиков получить успел.

Такое решение Трофим принял поздним вечером, но утро все поломало: пополнение — все солдаты бывалые, закончившие лечение в госпиталях. И остался Дмитрий без ученика, по-прежнему обосновался рядом с Егорычем.

Приказ, хотя его и ждали с нетерпением, пришел все же неожиданно и сразу породил некоторую нервозность. Не только у него, Дмитрия, но и у таких бывалых солдат, какими он считал Трофима и Егорыча. Даже Флегонт Иванович, про которого говорили, что он отродясь не ругался матерно, вдруг, когда один из взводов роты несколько замешкался, такого матюка пустил, что Егорыч хмыкнул не то удивленно, не то одобрительно.

К Днепру подошли около полуночи. Лодок, как и предсказывал Егорыч, не оказалось. Ни одной. Зато в прибрежной рощице, где почти все деревья под корень были срезаны вражескими снарядами и бомбами, нашли два приземистых штабеля бревен и бревнышек разной толщины, судя, по всему, недавно заготовленных саперами. Из них и стали вязать плотики. Небольшие. По два на каждое отделение: Флегонт Иванович сказал, что такими и управлять легче, и потери в личном составе, если в какой из них врежется снаряд или мина, окажутся меньше.

А по небу быстро плыли рваные тучи. В просветы между ними глядели яркие и будто настороженные звезды.

Почти бесшумно работали все, вроде бы ни одного бряка-стука не должно было долететь до правого берега Днепра, на высоких горбах которого затаились фашисты. Но там — на самой левой кромке горизонта — вдруг вскарабкалась под тучи белая ракета. Погасла она — вспыхнула другая и уже чуть правее первой. Одна за другой рождались и умирали ракеты. Все ближе, ближе…

Когда мертвенно-белым светом разродилась ракета, выпущенная почти напротив той рощицы, где затаилась их рота, Дмитрий на какие-то доли секунды увидел и кручи правого берега, которые вот-вот предстояло штурмовать, и угрюмую рябь волн, покрывшую реку от берега до берега.

Сползли ракеты на север — Флегонт Иванович, взглянув на часы, шепотом скомандовал: «Спустить плотики!»