Записки следопыта

К тридцатым годам уже сложилось такое понятие, как служебное собаководство. Опыт и практика позволили создать пособия, выпустить учебники, и дрессировка розыскных собак-ищеек была поставлена на профессиональную основу, как и обучение проводников-инструкторов.

На рубеже двадцатых-тридцатых годов изменилась и ситуация на границе: все чаще можно было встретить на дозорной тропе пограничника с собакой, особенно в тех случаях, когда надо было вести преследование по обнаруженным следам, — тут без собаки обходились крайне редко. Нарушители границы и те, кто их к нам засылал, вынуждены были изменить тактику действий. В сводках из частей и округов все чаще сообщали о том, как лазутчики пытались избавиться от запахового следа: выбирали для движения заболоченные участки, шли по руслам ручьев и рек, использовали ходули, смазывали обувь специальным составом, посыпали свои следы табаком или химическими препаратами с резким запахом. Иной раз пограничникам приходилось сталкиваться с серьезными загадками.

На участке одной из застав в полукилометре от границы стоял старый, полуразвалившийся сарай. Несколько раз подряд, обнаружив следы, собака приводила инструктора к этому сараю. Покружив возле него, тянула обратно и возвращалась к линии границы. Инструктор поклялся, что он будет не он, если не поймает дерзкого нарушителя.

И вот неизвестный снова перешел границу. Сентябрь, ветер, дождь накрапывает. Примерно в том же месте обнаруживает инструктор следы, начинает преследование, и собака вновь приводит его к сараю.

Когда инструктор вбежал в сарай, порывом ветра резко захлопнуло дверь. Ветхое строеньице дрогнуло, и сверху вместе с ворохом соломы к ногам пограничника упал сверток. Собака бросилась к нему, по ее поведению инструктор понял, что нарушитель только что был здесь. Пограничник возобновил преследование и на этот раз не дал посланному «с той стороны» связному ускользнуть за границу.

Еще один, совсем уж невероятный случай. На песке, у самой линии границы, пограничники заметили подозрительные следы. Срочно вызвали инструктора с розыскной собакой. След был взят, но, к удивлению бойцов, пес потянул их не куда-нибудь в тайгу или в поле, а на территорию заставы. Тут пограничники начали посмеиваться: овчарка перепутала следы, кого-то из бойцов за шпиона приняла. Вспомнили, что накануне на заставу приходил пастух — по его следу, наверное, идем! Вернулись к границе и снова пустили собаку по следу. И она вновь ринулась к заставе, прошла через хозяйственные ворота на задний двор, покрутилась там — и прямиком к конюшне! Инструктор снял с ищейки поводок. Она еще раз обежала конюшню, остановилась возле лестницы и стала повизгивать, оглядываясь на хозяина. Услышав его команду, бросилась наверх, и вскоре с сеновала послышались истошные крики. Потом, на допросе, нарушитель рассказал, что границу он перешел во второй половине ночи. Потеряв ориентировку, случайно забрел во двор заставы. Никем не замеченный, он пробрался на сеновал и там затаился, надеясь переждать до вечера, а с наступлением темноты двинуться дальше. Если бы не собака, не вера инструктора в ее способности, выучку, замысел нарушителя мог бы осуществиться.

Внимание к практике применения служебных собак в охране границы в те годы было всеобщим. Опыт лучших инструкторов обобщался, широко распространялся и закреплялся в соответствующих нормативных актах.

В 1927 году были введены в действие новое Положение об охране государственных границ Союза ССР и Временный устав службы пограничной охраны ОГПУ — емкое обобщение опыта прошедших лет. В Уставе были четко сформулированы основные требования, предъявляемые к службе сторожевых и розыскных собак. Вскоре после этого в войска было разослано Положение о применении розыскных и сторожевых собак. Для розыскной службы предназначались собаки преимущественно испытанных пород и метисы, обладающие необходимыми для охраны границы задатками, для несения сторожевой службы — собаки местных пород и метисы, для этого пригодные.

Раскроем объемный том документов и материалов «Пограничные войска СССР. 1918–1928 годы». В обзоре Главного управления пограничной охраны и войск от 6 марта 1928 года читаем: «… Каждое появление собак на границе производит сильное моральное впечатление на контрабандистов, начинающих более осторожно и конспиративно действовать, а иногда и прекращающих на время пребывания собак на границе свою преступную деятельность».

Всесоюзное совещание начальников пограничных округов в 1928 году единодушно высказалось за расширение службы розыскных собак. Перед Главным управлением погранохраны встал вопрос о переходе к массовому использованию служебных собак в охране границы.

Но он уже решался как бы и снизу: в гуще личного состава само собой зародилось целое движение. Школы-питомники стали разводить и растить молодняк, командование округов поощряло воспитание служебных собак непосредственно в пограничных отрядах. Среди бойцов и командиров появились настоящие энтузиасты этого дела. Некоторые из них самостоятельно пытались дрессировать собак, и самые терпеливые и настойчивые добивались хороших результатов. Призывники, прослышав о том, что на границе стали широко применять ищеек, прибывали в войска со своими собаками.

В 1931 году в одном из пограничных отрядов на дальневосточной границе были организованы краткосрочные курсы по подготовке вожатых сторожевых собак. Опыт этот подхватили и в других частях.

К 1933 году служебные собаки стали непременной принадлежностью каждой заставы, стоящей на оперативно важном направлении. Мастерство в применении собак на границе росло, эффективность их службы становилась все более высокой. Собаки надежно охраняли границу.

2

В Хабаровск, в окружную школу служебного собаководства, я прибыл с опозданием. Не моя в том была вина, но изменить что-либо было теперь невозможно: в школе, оказалось, уже укомплектованы отделения, взводы, роты, все собаки закреплены за курсантами.

Начальник школы собрал нас, опоздавших, и объявил: все, кто остался без собаки, будут откомандированы в свои части.

Для меня это был удар. Я ночей не спал и места себе не находил, но волею судьбы все сложилось не так уж плохо. Откомандировать нас не откомандировали, но оставили в школе для выполнения хозяйственных работ. Я и этому был рад. А тут еще раз вмешался в мою судьбу Его Величество Случай.

Я был дежурным по школе. Стояла летняя ночь. Трещали цикады, помигивали в вышине звезды. Мирно так было: ночь овевала душу глубокой своей тишиной. Терпко, медово пахли ночные цветы. Я вдохнул полной грудью чудесный воздух, прошелся по двору и почему-то решил выйти за ворота.

Вышел — и слышу… Я не поверил своим ушам: без сомнения, это был писк щенков! Я нашел их под мостом, в репейнике, — два пушистых комочка тесно прижались друг к другу, но согреться не могли, да и голод их донимал, наверное.

Я принес щенков в школу и спрятал. Спросил у повара, не осталось ли чего от обеда. Он дал мне супу. Я накормил щенков, после дежурства их проведал и еще раз накормил.

О своей находке по команде решил не докладывать. Только повару во всем признался, и он вошел в наше положение — регулярно снабжал моих питомцев остатками супа. Не очень разнообразный рацион, но все же! При первом удобном случае я отпросился в городской отпуск. Дело это обычное: нужно же приобрести солдату кое-какие необходимые в его жизни мелочи. Но цель моя на этот раз была другой. В городе я договорился с одной старушкой, что она будет продавать мне молоко. Я заплатил ей вперед из той суммы, на которую должен был приобретать необходимые предметы туалета. А дальше действовали мы, как в детективе: старушка эта наливала в бутылку молоко и приносила к забору школы, я перебрасывал через забор веревку, она привязывала к ней бутылку, я тянул веревку и забирал молоко. Так это ловко у нас получалось, что ни разу нас не заметили.

От дополнительного питания щенки мои быстро пошли в рост. Меня это радовало, но и заботило одновременно. Дело тут было вот в чем. Своих питомцев я разместил в заброшенных клетках, где хранился списанный инвентарь. Никто, кроме меня, в те клетки не заглядывал, а я в дневное время только пищу щенкам приносил — выгуливал их, занимался со своими собачками по ночам. Они смышлеными были: быстро усвоили свои клички и уже научились выполнять некоторые команды. Ободренный успехом, я самовольно перевел щенков в вольер, где размещались все остальные собаки, — там были свободные клетки. И их сразу же обнаружил ветеринарный врач. Он каждый день осматривал собак — проверял, здоровы ли. Обнаружив «пополнение», шум поднимать не стал, решив выяснить, кто же нарушил строжайший запрет. Следил днем и даже ночью не поленился устроить засаду. Я же, когда все легли отдыхать, ни о чем не подозревая, подошел к клеткам, вывел щенков и начал с ними заниматься. Тут и возник передо мной наш грозный ветеринар.

Доложил он о своем «открытии» по команде. Вызывает меня начальник школы:

— Кто тебе разрешил принести этих щенков? А если они больны? Если от них все наши собаки заразятся?

На мое счастье, к этому моменту щенки уже прожили в школе двадцать дней, а это — полный карантин. Начальник школы вынес мне порицание, но щенков разрешил оставить. Он и сам видел, да и наш сердитый ветеринарный врач подтвердил, что щенки хорошие. Никого тогда не остановило, что мать моих щенков дворнягой была. В школе нашей, как и по всей границе, породистых собак не хватало. Закупленных за границей восточноевропейских овчарок содержали в питомниках для разведения, а для работы редко кому настоящая овчарка доставалась. Очень многие занимались тренировками с собаками местных пород, то есть с метисами, и даже с лайками. Вот и у меня метисы были, а это вносило элемент неизвестности: что за собаки из таких, беспородных, вырастут? Люди опытные, такие, как начальник школы, в подобных вопросах разбирались, конечно.

— А знаете вы, курсант Карацупа, какой породы щенки? — спросил он меня однажды, и в глазах его я увидел веселые искры, живой интерес, усмешечка тоже там была. — Вы что-нибудь понимаете в экстерьере, в масти?

— Так точно. Понимаю, — ответил я.

— Ах, так! — еще более насмешливо глянул он. — Ну и что же это за порода?

— Помесь восточноевропейской овчарки с кем-то…

— Восточноевропейской? — перебил он, выражая крайнее удивление, но видно было, что начальник школы доволен: действительно в метисах моих была кровь восточноевропейской овчарки, и знатоку нетрудно было это заметить. — А что вы знаете о восточноевропейской овчарке?

Чувствовалось, что разговор вызывает у него все больший интерес. Не успел я и рта раскрыть, как он сам с азартом начал отвечать на свой вопрос:

— Так вот. Восточноевропейская овчарка была завезена в Россию в тысяча девятьсот четвертом году. А в девятьсот пятом, извольте знать, ее приняли уже в войска в качестве санитарной собаки. Шла русско-японская война. Вас тогда еще на свете не было. А я, дорогой мой, очень хорошо это время помню. В тысяча девятьсот седьмом году восточноевропейскую овчарку уже регулярно использовали на границе: тогда у нас в России появилась служба розыскных собак…

Начальник школы увлекся. Это был замечательный знаток своего дела, любивший собак чрезвычайно, — он мог часами о них рассказывать.

— Прекрасная порода! Выше среднего роста, крепкого и сухого сложения, — он вдруг спохватился: — А вы-то что же? Ну-ка, продолжайте.

— Туловище длинное, с крепким, массивным костяком, хорошо развитой сухой мускулатурой, — слово в слово, как написано в книге, отвечал я.

— Ну а морда? Морда какая?

— Морда клинообразная, сильная, с крепкими челюстями, с сухими, неутолщенными, плотно прилегающими губами…

Начальник школы был очень доволен. Разговор этот решил судьбу моих щенков, да и мою тоже. Нас допустили к занятиям.

Но если начальнику школы щенки действительно понравились, то у товарищей я такого понимания не встретил. «Ты с ними только опозоришься», — говорили они. Не обошлось, конечно, и без насмешек.

Чему тут удивляться! Суровое время, суровые люди. Но уважали они тех, кто прошел школу жизни. Помню, как знакомился я с инструктором учебного пункта Ковригиным: загорелое, обветренное лицо, сдержанная сила и обстоятельность в каждом движении.

— Думаешь, с собаками полегче будет? — жестко глянул он на меня — вовсе не статного, даже тщедушного на вид. И как тебя на границу взяли?

Я молчу.

— А ты знаешь, что инструктором с розыскной собакой на границе работать труднее всего? Тут хоть дождь, хоть ураган или, например, темень кромешная, а ты беги по следу — час, два, всю ночь. И уставать нельзя, останавливаться нельзя — нарушитель тебя ждать не будет. А потом еще и брать тебе этого нарушителя придется. Такая жизнь! Да ты хоть следы-то когда-нибудь изучал? Ты о собаке хоть какое-то представление имеешь?

— С шести лет сиротствовал, стадо пас, — отвечаю ему. — Разве пастух без собаки обойдется? Отбившихся овец с собакой искал. Тогда и следы изучать начал.

Он посмотрел на меня пристально и вдруг говорит:

— А ну, покажи руки!

Глянул на мои широкие, задубелые от работы ладони, потом снова на меня, бойца худосочного, посмотрел. И, видно, взгляд мой показался ему тяжелым.

— В глазах у тебя что, льдинки, что ли? — усмехнулся Ковригин. — Ничего себе взгляд! Гипнотизировать, значит, нарушителей будешь? Это годится. Так говоришь, собаку себе представляешь?

— Дружок у меня был, дрессированный, — объяснил я. — Волков не боялся.

— Дружок, значит? — улыбнулся Ковригин. — Имя для дворняжки. Для боевой пограничной собаки нужно кличку построже, покороче — и чтобы окончание звучное было, четко произносилось. Ты, брат, я смотрю, почти готовый пограничник. Может, и по следу с собакой ходил?

— Ходил и по следу, — ответил я.

Ковригин расхохотался. Разгладились суровые морщины на лбу, и глаза его потеплели.

Потом он следил за моими успехами и помогал мне, но так, что я не всегда об этом знал. Позже все это выяснилось. Я уже с границы письма ему писал, благодарил за науку и за поддержку: его поддержка мне тогда понадобилась…

Щенки мои подрастали, крепенькими становились. Они были очень похожи. Я-то их различал, а остальные только по кличкам ориентировались. Одного щенка я назвал Ингусом, другого — Иргусом. Ингус стал вскоре моей собакой, а Иргуса я передал своему товарищу, Косолапову, — у него поначалу собаки тоже не было.

В воспитании Ингуса помогал мне командир взвода Коростылев. Он замечал и старание мое, и любовь к животным, но когда видел моего щенка — уши висят, живот чуть ли не по земле волочится, — улыбался невольно.

— Первое дело, — объяснял он, — приучить собаку спокойно носить ошейник и поводок.

Но Ингус именно этого и не хотел делать. Он визжал, вертелся, валился на землю и все время старался сбросить с себя ошейник. Я терпеливо сносил все его проказы и постепенно добился своего.

Мы, курсанты, выходили на занятия в поле, километров за пятнадцать от нашей школы. Шли пешком, барьеры и все дрессировочные предметы несли на себе или же везли на подводе. Я тогда еще не знал, что собак, а тем более щенков, нельзя кормить перед занятиями. Ингус наедался и быстро, еще в дороге, уставал. Приходим на место, надо работать, а он отказывается. С грехом пополам отзанимается, а обратно я его на руках несу. Все смеются: «Смотрите, смотрите, сыщик сыщика на руках несет». Я насмешки сносил терпеливо. Верил, что будет и на нашей улице праздник.

МЫ СТАЛИ СЛЕДОПЫТАМИ

1

Многое должна уметь служебная собака. И не так-то просто научить ее простейшим приемам — двигаться рядом с хозяином, подходить к нему по команде, садиться, приносить предметы, преодолевать различные препятствия. Ингус мой отличался понятливостью, и не было бы у нас с ним проблем но… В самый разгар занятия он вдруг ложился на спину и предлагал, нет, упрашивал начать с ним игру. Что ты будешь делать! И смех и грех. Тем не менее одолели мы общий курс дрессировки, сторожевую службу и добрались до следовой работы.

В один прекрасный день Ингус увидел на плацу человека, одетого в уже знакомый ему толстенный халат, и был удивлен, не услышав привычной команды «Фас!». Он поглядывал на меня с недоумением. Он даже стал повизгивать, когда человек в дрессировочном халате начал удаляться, а я все медлил. Только после того, как помощник скрылся в кустах, я дал Ингусу понюхать шапку «нарушителя» и приказал:

— Ищи, Ингус! След!

Увы, мой Ингус не проявил ни малейшего рвения. Он обнюхал землю, покрутился-повертелся и смущенно лег возле моих ног.

— Фас! — скомандовал я. — Ищи! Ну вперед же!

Он нехотя поднялся, описал круг и вдруг насторожился: уловил знакомый запах! Предвкушая удовольствие потрепать ненавистный халат, Ингус взвизгнул, поднял хвост и азартно побежал по следу. Увы, это продолжалось недолго. Попав в заросли кустов, Ингус постоянно отвлекался то на шорох листьев, то на пение птиц. Все же мне удавалось вновь и вновь направлять его по следу. К тому моменту, когда добрались до «логова нарушителя», мой помощник, дожидаясь нас, успел заснуть! Тут мы на него и вышли. Увидев стеганый халат, Ингус испугался и попятился было назад.

— Ну как не стыдно? — укорял я его. — Фас!

Он наконец расхрабрился, с яростью кинулся на «нарушителя», вцепился зубами в ватный рукав и принялся азартно трепать его. Как ни пытался мой помощник вырваться, это ему не удалось, а я, в свою очередь, позволил Ингусу натешиться вволю.

Однажды, во время очередной проработки следа, Ингуса увидел начальник школы и не удержался от похвалы:

— Какой агрессивный пес! Неужели это Ингус? Как изменился! Правильно вы его воспитываете. А теперь, Карацупа, добейтесь, чтобы он научился различать индивидуальные запахи.

Для работы с Ингусом мне стали выделять сразу нескольких помощников, и он очень быстро научился отличать в ходе преследования запах «нарушителя» от всех прочих.

Через некоторое время начальник школы вызвал меня к себе: помощники стали жаловаться, что я их загонял, а Ингус привел в негодность все дрессировочные халаты. Разумеется, ругать нас за это не ругали, но в результате нам с Ингусом назначили серьезное испытание.

После того, как я и еще десять бойцов, ступая след в след, прошли примерно четверть километра, мы разделились на две группы и разошлись в разные стороны. Ковригин пустил Ингуса по следу. Тот бросился вдогонку, потоптался немножко на развилке, но быстро отыскал мой след и вскоре, догнав нас, прыгнул мне на грудь.

— Ну что ж, вполне! — сдержанно одобрил Ковригин.

Все же он устроил Ингусу еще одно испытание. На этот раз не я, а мой помощник попытался «затеряться» в большой группе убегающих, но тщетно — Ингус без труда «распутал» след, настиг «нарушителя» и свалил его с ног.

— Теперь можно вас с Ингусом и на заставу! — хлопнул меня по плечу мой учитель.

Застава нас встретила неласково. Не всех пятерых стажеров, которые туда прибыли, а именно меня с Ингусом. Очевидно, потому, что вид мы имели весьма невнушительный: Ингус, в сравнении с другими собаками, казался почти щенком, а я в длиннополой, не по росту, кавалерийской шинели выглядел далеко не бравым воином.

Товарищей моих разместили, как и полагается, и для каждой собаки будку выделили, — всем хорошо, всем удобно. А мне начальник заставы говорит:

— Во-он фанза китайская на пригорке, видите? Там свою собаку и размещайте. Не очень удобно, зато никто не потревожит.

Все засмеялись.

Неприглядная издали, вблизи фанза оказалась и вовсе развалюхой — оконца и дверь в ней, наверное, были когда-то во времена весьма отдаленные.

Да что делать! Оборудовал я для Ингуса мало-мальски сносное место, присел и стал с ним разговаривать. Именно разговаривать, а не сетовать на судьбу. Ведь я считал, и не без основания, что он все понимает, больше даже, чем иной человек. Вот и объяснял я ему, что встретили нас, конечно, не ахти, но мы ведь не к теще на блины приехали и особого уважения пока ничем не заслужили; вот проявим себя в деле, тогда все и увидят, какие мы молодцы, и устыдятся; но это все у нас впереди, а пока надо работать, — уж этой возможности нас никто не лишит.

Внимательно смотрел на меня мой верный Ингус, и ясно было без слов, что он во всем со мной соглашается и готов работать столько, сколько нужно, вот только в фанзе этой не хотелось бы ему одному оставаться. Так уж он просил взглядом, чтобы я взял его с собой.

— Нельзя, друг. Нужно мне на заставу. Ты уж тут без меня не скучай.

Потрепал я его ласково по голове и пошел. А он встал на пороге и смотрел мне вслед, пока я за воротами заставы не скрылся.

Легко сказать «работай». А если условия этому не благоприятствуют? Товарищи мои вскоре стали ходить на границу, а меня то дневальным назначат, то дежурным, то на кухню пошлют, то в конюшню. Если и иду на границу, то без собаки. И все же тренировать Ингуса я не прекращал. Вечером следы прокладывал, а ночью, когда все засыпали, вставал и с собакой их прорабатывал. Волей-неволей моему Ингусу приходилось работать по следам большой давности.

Начальник заставы помощников мне не выделял, но я и из этой ситуации нашел выход. Отдавал товарищам свой сахар или табачок, а они прокладывали следы, по которым и работал мой Ингус. Порой я просил их по ходу движения оставлять какие-нибудь предметы, — Ингус их всегда находил. Пограничникам это было интересно, и вскоре многие из них уже сами подходили ко мне, предлагали «за так» помочь. От этих предложений я, конечно же, не отказывался. Целые маршруты им придумывал: «Вон к тому дереву идите, потом на хутор, с хутора — на пригорок, оттуда — на заставу. У заставы бросьте в сугроб коробок спичек». Вскоре Ингус уже уверенно работал по следу трехчасовой давности.

Начальник заставы о наших тренировках, наверное, знал, но вряд ли представлял себе, каких успехов добился мой Ингус. Он мне, бывало, говорил: «Мы тебя с Ингусом держим в резерве». С иронией говорил, но однажды дошла очередь и до «резерва».

Ни одна из собак не смогла взять след нарушителя. Ситуация сложилась безнадежная, и вызвал меня начальник заставы не столько для того, чтобы использовать последний шанс, но больше, чтобы совесть очистить: мол, сделали все, что смогли.

— Садитесь на лошадь, — приказал он, — и поезжайте к линии границы.

— Нет, — отвечаю. — Меня на подводе надо везти.

Начальник заставы удивился. Ему подумалось, что я возомнил себя знаменитым сыщиком, особого отношения к себе требую, о чем он мне и сказал, а я на своем стою. Ведь дело было не в амбициях: если собака устанет еще до того, как до следа доберется, не сможет она в полную силу вести преследование. Об этом и в учебных пособиях говорится, и в инструкции так записано.

Выслушал мои объяснения начальник заставы, усмехнулся и отдал распоряжение дежурному:

— Готовьте подводу.

Когда приехали на место, я дал Ингусу немного погулять, потом его лакомством угостил. А начальник заставы торопит: «Ну давай же, что ты тянешь!» Понять его можно: дорога каждая секунда. Но и я свое дело знаю. Работа предстоит непростая. Погодные условия для ищейки сложные, — поздняя осень, мороз. Да и слишком много людей здесь до нас побывало: два пограничных наряда, инструкторы с собаками; хотели они того или нет, но следы нарушителя затоптали. Столпились все в одном месте, шумят, нервничают, не подозревая о том, что собаке их нервозность передается. Словом, сколько меня ни подгоняли, я прежде добился, чтобы Ингус успокоился, потом попросил всех отойти в сторону, и только после этого начал собаку на след ставить.

Наблюдали за нашими действиями с недоверием. Некоторые, наверное, уже рукой махнули, видя, что мы все дальше отходим от места обнаружения следа. А я нарочно собаку с заслеженного участка увел, и правильно сделал, — Ингус очень быстро след нарушителя обнаружил и потянул меня за собой. Так стремительно мы побежали, что ни инструкторы с собаками, ни начальник заставы на подводе угнаться за нами не смогли, отстали.

Все внимание я сосредоточил на поведении собаки. Ингус работал активно, и я старался ему не мешать. Лишь иногда давал лакомство, подбадривал.

Так прошли мы примерно двенадцать километров. Уже заметно рассвело. Вот показался не хутор даже, а полевой стан. Нарушитель, видимо, хотел здесь укрыться, но ни одна из ветхих построек ему не глянулась. Стороной прошел. По следу его побежали дальше, и, наблюдая за собакой, почувствовал я — догоняем лазутчика.