Области на востоке Центральной Европы, где поселились в относительной безопасности еврейские эмигранты из Хазарии, к концу первого тысячелетия нашей эры только формировали свое политическое лицо.
Примерно в 962 г. несколько славянских племен образовали союз под главенством сильнейшего среди них, полян, ставший ядром польского государства. Получается, что становление Польского государства началось примерно тогда же, когда пришло в упадок хазарское (Саркел был разрушен в 965 г.). Показательно, что евреи играют важную роль в одной из ранних польских легенд, относящихся к образованию Польского королевства. В ней рассказано, как союзные племена решили избрать себе короля и остановились на еврее по имени Авраам Проковник (12; III; 217 и прим.). Возможно, это был богатый и образованный хазарский купец, чьим опытом решили воспользоваться обитатели лесной славянской глуши, а возможно, речь идет о вымышленной фигуре; но даже во втором случае напрашивается вывод, что такие евреи пользовались большим уважением. Так или иначе, Авраам проявил неожиданную скромность и сложил корону в пользу местного крестьянина по имени Пяст, ставшего основателем династии Пястов, правившей Польшей примерно с 962 по 1370 г.
Независимо от того, реальное лицо Авраам Проковник или вымышленное, существует много свидетельств, что еврейские иммигранты из Хазарии приветствовались как ценное дополнение к экономике страны и государственному управлению. Поляки при династии Пястов и их балтийские соседи литовцы быстро расширяли свои границы и остро нуждались в притоке людей для освоения территорий и создания городской цивилизации187. Сначала они поощряли приезд немецких крестьян, горожан и ремесленников, позднее – мигрантов с территорий, занятых Золотой Ордой, включая армян, южных славян и хазар188.
Не все переселения были добровольными. В число переселенцев входили военнопленные, например, крымские татары, которых принуждали возделывать земли литовских и польских землевладельцев в завоеванных южных провинциях (под конец XIV в. княжество Литовское простерлось от Балтийского до Черного моря). Однако уже в XV в. турки-оттоманы, покончив с Византией, двинулись на север, и землевладельцы переселили людей из своих владений в пограничных областях дальше в глубь континента (94; гл. IX).
Среди подвергнутых насильственному переселению было немалое количество караимов – последователей иудейской фундаменталистской секты, отвергающей учение раввинов. Согласно традиции, пронесенной караимами вплоть до наших дней, их предки были пригнаны в Польшу великим литовским князем-воином Витольдом в конце XIV в. в качестве военнопленных, захваченных в Солхате (Крым) (94; гл. IX). В пользу этой версии говорит тот факт, что в 1388 г. Витольд даровал хартию прав евреям Троки, так что французский путешественник Гильбер де Ланноа обнаружил там «множество евреев», говоривших не на языке местных жителей и не по-немецки, а на собственном наречии (94; гл. IX)189. Этот язык был – и остается – тюркским, причем самым близким среди живых языков к
Свой древний диалект они называют «язык кедар»; помнится, в XII в. раввин называл их земли к северу от Черного моря «землей Кедар». Кстати, то, что он про них рассказывал – сидение всю субботу в темноте, игнорирование учения раввинов – соответствует нравам секты. Зайончковский, крупный современный тюрколог, вообще считает караимов самыми близкими сегодняшними родственниками древних хазар с лингвистической точки зрения (125; см. по 35; 212). О причинах сохранения этой сектой ее древнего языка на протяжении пятисот лет, хотя основная часть иудеев-хазар отказалась от него в пользу идиш, речь впереди.
5
Польское королевство с самого начала, еще при династии Пястов, приняв католичество, стало ориентироваться на Запад. Однако по сравнению с западными соседями это была отсталая в культурном и экономическом отношении страна. Отсюда политика привлечения иммигрантов – немцев с запада, армян и евреев-хазар с востока – и всяческие послабления для них, вплоть до королевских хартий, подробно описывавших их обязанности и особые привилегии.
По Хартии, изданной Болеславом Благочестивым в 1264 г. и подтвержденной Казимиром Великим в 1334 г., евреи получили право иметь свои синагоги, школы и суды; владеть земельной собственностью и заниматься любой торговлей и деятельностью по своему выбору. При правлении короля Стефана Батория (1575-1586) евреи получили собственный парламент, заседавший дважды в год и обладавший властью обкладывать единоверцев налогами. В истории хазарских иудеев, потерявших страну, открылась новая глава.
Яркой иллюстрацией их привилегированного положения может служить краткое послание, выпущенное во второй половине XIII в., предположительно папой Клементом IV, и адресованное неназванному польскому принцу. В этом документе папа доводит до сведения адресата, что римское священство осведомлено о существовании в нескольких польских городах большого количества синагог – не менее пяти на один город190. Папа сожалеет о том, что синагоги эти, как сообщают, выше костелов, величественнее и наряднее их, крыты цветной черепицей и затмевают соседние католические храмы. (Вспоминается ликование Масуди по поводу того, что главная мечеть Итиля выше всех остальных зданий города.) Недовольный тон папского послания подкрепляется также решением, принятым в 1267 г. папским легатом кардиналом Гвидо, согласно которому у евреев могла быть всего одна синагога на город.
Из этих документов, соответствующих по времени монгольскому завоеванию Хазарии, мы узнаем, что уже в то время в Польше было много хазар, недаром в некоторых городах они построили по несколько синагог; понятно, что эти люди процветали, иначе их синагоги не были бы «величественными и нарядными». Логично в связи с этим задаться вопросом о возможной численности и составе хазарской эмиграции в Польшу.
Достоверной информации о численности нет. Мы помним, что в арабских источниках говорилось о хазарских армиях в три сотни тысяч человек, участвовавших в мусульманско-хазарских войнах (глава I, 7)191; даже если сделать скидку на их склонность к сильным преувеличениям, придется предположить, что в Хазарии жило никак не меньше полумиллиона душ. Ибн Фадлан говорил о 50 тысячах шатров волжских булгар, что дает население в 300-400 тыс. человек – примерно тот же порядок цифр, что у хазар. С другой стороны, количество евреев в Польско-Литовском королевстве в XVII в. также оценивается современными историками примерно в 500 тыс. человек (или 5 процентов всего населения) (118; 278). Эти цифры не противоречат известным фактам о длительной хазарской миграции через Украину в Польшу и Литву, начавшейся после разрушения Саркела и возвышения польской династии Пястов в конце первого тысячелетия н.э., ускорившейся из-за монгольского завоевания и более или менее завершившейся в ХV-ХVI вв., когда Степь опустела, а хазары, по-видимому, были сметены с лица земли192. Весь процесс переселения занял пять-шесть веков и проходил то масштабно, то очень медленно. Если принять во внимание значительный приток еврейских беженцев в Хазарию из Византии и из мусульманского мира и некоторый естественный прирост численности самих хазар, то можно предположить, что численность хазарского населения в пиковый период, в VIII в., была сопоставима с численностью евреев в Польше в XVII в. – во всяком случае, примерно, с точностью до нескольких сот тысяч, простительной при нашей слабой осведомленности.
В этой арифметике кроется ирония. Согласно статье «Статистика» из «Еврейской энциклопедии», в XVI в. все еврейское население мира составляло около миллиона. Из этого как будто следует, как указывают А. Н. Поляк, X. Ф. Кучера и другие, что в Средние века большинство исповедывавших иудейскую религию были хазарами. Значительная часть этого большинства перебралась в Польшу, Литву, Венгрию и на Балканы, где образовала восточное еврейское сообщество, которое, в свою очередь, дало подавляющее большинство мирового еврейства. Даже если первоначальное ядро этого сообщества было разбавлено и наращено иммигрантами из других областей (см. ниже), гипотеза о хазарско-тюркском происхождении его главных корней опирается на серьезные свидетельства и по крайней мере заслуживает внимания и серьезного обсуждения.
Дополнительные причины присвоения лидирующей роли в росте и развитии еврейской общины в Польше и в других частях Восточной Европы хазарским элементом, а не иммигрантами с Запада, будут обсуждены в последующих главах. Пока же процитируем польского историка Адама Ветулани (курсив мой):
"Польские ученые согласны, что эти старейшие поселения были образованы эмигрантами из хазарского государства и из России, а евреи из Южной и Западной Европы стали прибывать и селиться позднее и что по крайней мере некоторая часть еврейского населения (
6
До сих пор речь шла о численности. Но что известно о социальной структуре и составе хазарской иммигрантской общины?
Первое, что бросается в глаза, – это удивительное сходство в привилегированном положении хазарских евреев в Венгрии и в Польше в ранний период. И в венгерских, и в польских источниках о евреях говорится как о чеканщиках монет, управляющих доходами королевской казны, контролерах соляной монополии, сборщиках налогов и «ростовщиках», то есть банкирах. Эта параллель заставляет предположить, что две иммигрантские общины имели общее происхождение, а поскольку мы можем проследить происхождение основной части венгерского еврейства от мадьяро-хазарского ядра, вывод напрашивается сам собой.
Ранние свидетельства высвечивают роль, которую играли евреи-иммигранты в зарождающейся экономической жизни обеих стран. Роль эта была важной, что неудивительно, поскольку внешняя торговля и сбор таможенных пошлин был в прошлом основным источником доходов самих хазар. Они обладали опытом, который отсутствовал у их новых господ, поэтому вполне логично, что им предложили помогать советами и участием в управлении финансами двора и знати. Монеты с надписями по-польски, но еврейскими буквами, отчеканенные в ХII-ХIII вв. (см. главу II, 1) – неожиданные реликты этой деятельности. Загадочным остается их назначение. На некоторых красуется имя короля (Лешек, Мешко), на других значится: «Из дома Абрахама бен Йозефа, князя» (видимо, самого чеканщика-банкира), на некоторых – благословение «Удачи» и т.д. Показательно, что современные венгерские историки также говорят о практике чеканки монет из серебра, поставлявшегося евреями ((118; 267-278), (12; III; 218 и прим.), (943; гл. IX)).
Однако – в отличие от Западной Европы – финансы и торговля были далеко не единственными сферами деятельности евреев. Некоторые богатые эмигранты становились в Польше землевладельцами, как стал им Тека в Венгрии; сообщается, например, о целой деревне еврейских крестьян, работавших на собственной земле под Вроцлавом до 1203 г. (12; III; 219), первоначально крестьян-хазар было, наверное, больше, как на то указывают древние хазарские топонимы.
Ярким примером того, как могли появляться такие деревни, служат уже упоминавшиеся караимские записи: в них говорится, как князь Витольд поселил группу военнопленных-караимов в «Красне», дав им дома, сады и поля на расстоянии в полторы мили. («Красну» пытаются идентифицировать с маленьким еврейским городком Красная в Подолье) (94; гл. VII).
Однако будущее еврейской общины было не в земледелии. Причин тому немало. Становление феодализма в XIV в постепенно превратило крестьян Польши в крепостных, которым запрещалось покидать свои деревни и вообще помышлять о свободе передвижения. В то же время под совместным давлением церковной иерархии и феодалов-землевладельцев в 1496 г. польский сейм запретил евреям приобретать сельскохозяйственные земли. Но процесс отчуждения от земли начался, по всей видимости, гораздо раньше. Помимо упомянутых специфических причин – религиозной дискриминации в сочетании с закрепощением свободных крестьян – превращение преимущественно земледельческого народа хазар в городское население было явлением, знакомым по истории всех миграционных процессов. Сталкиваясь с новыми климатическими условиями и методами земледелия, с одной стороны и видя, с другой, неожиданные возможности улучшить свою жизнь, обеспечиваемые городской цивилизацией, иммигранты за несколько поколений полностью меняют сферу занятости. Потомки крестьян из итальянской Абруцци становились в Новом Свете официантами и открывали свои ресторанчики, а внуки польских крестьян служат полицейскими, инженерами и психоаналитиками193.
Однако превращение хазарского еврейства в польское не привело к резкому разрыву с прошлым и к утрате своей идентичности. То был постепенный, органичный процесс перемен, при котором – как убедительно показал А. Н. Поляк – в новой стране сохранились некоторые жизненно важные традиции хазарской общественной жизни. Произошло это благодаря появлению общественной структуры или образа жизни, который не имеет аналогов в других областях Диаспоры, – еврейского городка, «айара» по-древнееврейски, «штетл» на идиш, «местечко» по-польски. Все это уменьшительно-пренебрежительные обозначения, которые, впрочем, не обязательно подразумевают малые размеры (некоторые были достаточно велики), а, скорее, ограниченность прав муниципального самоуправления.
«Местечко» не следует путать с гетто. Последнее представляло собой улицу или квартал, где евреи были вынуждены тесниться, не расселяясь по остальному городу, среди иноверцев. Со второй половины XVI в. в таких условиях евреи проживали повсюду в христианском и почти повсюду – в мусульманском мире. Гетто окружали стены, ворота в которых запирались на ночь. Внутри гетто у людей развивалась клаустрофобия и ограниченность мышления, зато в неспокойные времена стены обеспечивали кое-какую защиту. Из-за ограниченности площади дома росли вверх, постоянная скученность порождала антисанитарию. Людям, жившим в таких условиях, требовалась большая духовная сила, чтобы сохранить самоуважение. Удавалось это не всем.
Местечко было совсем другим типом поселения, существовавшим, как уже говорилось, только в польско-литовской Речи Посполитой, и больше нигде в мире. Оно представляло собой изолированный городок с исключительно или преимущественно еврейским населением. Зародилось «местечко», видимо, еще в XIII в., поэтому его можно считать недостающим звеном между рыночными городами Хазарии и еврейскими поселениями Польши.
Экономические и социальные функции этих наполовину сельских, наполовину городских агломераций были, видимо, одинаковыми в обеих странах. В Хазарии, как впоследствии в Польше, они представляли собой систему торговых факторий или рыночных центров, обеспечивавших контакт между большими городами с их нуждами и селом. Там регулярно проводились ярмарки, где продавался и обменивался мелкий и крупный рогатый скот, а также городская продукция, одновременно там трудились и торговали своими изделиями колесные мастера, бондари, кузнецы, серебряных дел мастера, портные, кошерные мясники, мельники, хлебопеки, торговцы свечами. Здесь же находились писари, обслуживавшие неграмотных, синагоги для верующих, гостиницы для путешественников, хедер – «комната» на древнееврейском, то есть школа. Добавьте к этому бродячих рассказчиков и певцов (некоторые имена, как, например, Велвел Збарзер, сохранились в истории)194, бродивших от местечка к местечку в Польше, а до того, несомненно, и в Хазарии, если судить по здравствующим до сих пор на Востоке бродячим рассказчикам.
Некоторые виды деятельности вообще стали в Польше чисто еврейскими. К ним относилась торговля лесом, в связи с чем вспоминается, что дерево было главным строительным материалом и важной статьей экспорта в Хазарии, то же самое можно сказать о транспорте. «Густая сеть местечек, – пишет А. Н. Поляк (94; гл. III), – позволяла целое столетие распространять изделия по всей стране на превосходных еврейских конных бричках. Доминирование этого вида транспорта, особенно на востоке страны, было настолько очевидным, что еврейское обозначение повозки, „ба-ал агалах“, перешло в русский язык как „балагол“. Занятие это пришло в упадок только с появлением во второй половине XIX в. железных дорог».
Такая специализация не могла, конечно, развиться в замкнутых гетто западного еврейства и носит несомненные хазарские черты. Жители гетто были сугубо оседлыми людьми, тогда как хазары, как все полукочевые народы, использовали повозки, запряженные лошадьми или быками, для перевозки палаток и скарба, включая царские шатры размером с цирк-шапито, где помещались сотни людей. У этих людей была смекалка, позволявшая осваивать самые трудные дороги новой страны.
Другим специфически еврейским занятием было содержание постоялых дворов, мельничное дело и меховая торговля – ничего этого в гетто Западной Европы не было.
Такова, в общих чертах, структура еврейского местечка в Польше. Кое-что в этом же роде можно встретить в любом старом рыночном городке любой страны, но есть и более тонкие совпадения с тем, что мы знаем – хотя знаем мы мало, – о городской жизни в Хазарии, послужившей, видимо, прототипом для польского местечка.
К этим специфическим свойствам следует добавить сходство с пагодами, отличающее старейшие из сохранившихся в местечках деревянных синагог ХV-ХVI вв., совершенно чуждое и местной архитектуре, и стилю строительства, перенятому евреями Запада и затем воспроизведенному в польских гетто. Внутреннее убранство старейших синагог в местечках тоже очень сильно отличается от стиля, сложившегося в гетто Запада, стены местечковых синагог были покрыты арабесками и изображениями зверей, вызывающими в памяти и персидское влияние, ощущающееся в венгерско-хазарских изделиях (I; 13), и декоративный стиль, принесенный в Польшу армянскими иммигрантами (94; гл. III).
Традиционная одежда польских евреев тоже имеет безусловно восточное происхождение. Типичный длинный шелковый кафтан имитирует, наверное, одеяние польского шляхтича, которое, в свою очередь, скопировано с наряда монголов в период Золотой Орды – мода путешествует, игнорируя политические границы, но известно, что кафтаны носили задолго до этого степные кочевники. Тюбетейку (ермолку) носят по сей день ортодоксальные евреи, а также узбеки и другие тюркские народы Средней Азии. Поверх ермолки мужчины надевали штримель – особую круглую шапку с лисьим мехом, скопированную хазарами у казаков – или наоборот. Как уже говорилось, торговля лисьим и собольим мехом, процветавшая в Хазарии, превратилась в Польше в настоящую еврейскую монополию. Женщины носили до середины XIX в высокий белый тюрбан – точную копию головного убора казашек и туркменских женщин (94; гл. III). (Ныне ортодоксальные еврейки вместо тюрбана вынуждены носить парики из собственных волос, которые они сбривают при замужестве.)
В этом контексте стоит упомянуть – но уже с меньшей уверенностью – странную приверженность польских евреев к фаршированной рыбе, это национальное блюдо было перенято у них поляками. Есть даже поговорка «Без рыбы нет субботы». Не дальний ли это отголосок жизни на Каспии, где рыба служила главной пищей?
Жизнь местечка описывается в еврейской литературе и фольклоре с романтической ностальгией. В современном исследовании местечковых традиций (126; 41) можно прочесть о веселом праздновании Субботы:
"Где бы человек ни оказался, он постарается вовремя добраться до дому, чтобы встретить Субботу со своей семьей. Коробейник, переходящий из деревни в деревню, бродячий портной, сапожник – любой из сил выбьется, но попадет домой в пятницу вечером до заката.
А на улицах местечка тем временем раздаются крики шаммеса: «Евреи, в баню!» Шаммес служит в синагоге, это что-то среднее между дьячком и сторожем. Он обращается к евреям не только от своего имени, ибо напоминает о соблюдении заповеди".
Выразительнее всего изображена местечковая жизнь – сюрреалистическая смесь фактов и фантазий – на картинах и литографиях Марка Шагала, на которых библейские символы соседствуют с бородатым возчиком, размахивающим кнутом, и с задумчивым раввином в кафтане и ермолке.
То было странное существование, предопределенное странным происхождением. Некоторые наиболее старые городки были, вероятно, основаны военнопленными – как Троки, заложенный караимами, – поселенными польской и литовской знатью на пустующих землях. Однако большая часть этих поселений появилась в результате массовой миграции с «Дикого Поля», превращавшегося в пустыню. «После монгольского завоевания, – пишет Поляк, – когда переносили на запад свои деревни славяне, с ними перемещались и хазарские местечки» (94; гл. III). Пионерами новых поселений были, наверное, богатые хазарские торговцы, постоянно пересекавшие Польшу по наезженным торговым путям в направлении Венгрии. «Мадьярская и кабарская миграция в Венгрию проложила дорогу для селившихся в Польше хазар: она превратила Польшу в транзитную зону между двумя странами с еврейскими общинами» (94; гл. VII). Поэтому купцы-путешественники были знакомы с условиями в областях будущего расселения и имели возможность установить связь с землевладельцами, заинтересованными в поселенцах. «Землевладелец заключал соглашение с такими богатыми и уважаемыми евреями (вспомним Авраама Проковника), которые изъявляли готовность поселиться в его имении и привести с собой новых поселенцев. А те, как правило, выбирали людей из своих родных мест» (94; гл. III). Среди колонистов были земледельцы и ремесленники, способные образовывать автономные сообщества. Так хазарский населенный пункт, перенесенный в Польшу, стал местечком. Земледелие постепенно, по мере привыкания к новым условиям, предавалось забвению.
Таким образом, ядро современного еврейства следовало старому рецепту: стремись к новым горизонтам, но не отрывайся от своих.
1
Из нашего исследования вытекают два основных факта: исчезновение хазарского народа из региона, бывшего его историческим ареалом, и одновременное появление в соседней области, на северо-западе, крупнейшего сосредоточения евреев со времени начала Диаспоры. Эти два факта находятся в тесной взаимосвязи, поэтому историки согласны, что иммиграция из Хазарии способствовала, видимо, росту польского еврейства – вывод, в пользу которого говорят свидетельства из предшествующих глав. Однако есть разногласия по поводу масштаба этого влияния: объема хазарской иммиграции в сравнении с притоком западных евреев и их удельного веса в образовании современного еврейства.
Иными словами, тот факт, что хазары в немалых количествах эмигрировали в Польшу, сомнений не вызывает; вопрос в том, приходился ли на их долю основной процент новых поселенцев, или они образовали всего лишь их ядро. Чтобы получить ответ на этот вопрос, мы должны разобраться с объемом иммиграции «настоящих евреев» с Запада.
2
К концу первого тысячелетия н.э. больше всего евреев Западной Европы жило во Франции и в Рейнской области195. Некоторые их сообщества возникли еще в эпоху Римской империи, потому что в период между разрушением Иерусалима и упадком Рима евреи поселились во многих крупнейших городах под его владычеством; впоследствии к ним примкнули иммигранты из Италии и Северной Африки. Начиная с IX в. наличие еврейских общин зафиксировано по всей Франции, от Нормандии до Прованса и Средиземноморья.
Одна группа даже переправилась через Ла-Манш, последовав за вторгнувшимися в Англию норманнами, видимо, по приглашению Вильгельма Завоевателя (согласно 121; см. в 12; IV; 277), нуждавшегося в их капитале и предприимчивости196. Их историю обобщает Барон:
«Впоследствии они превратились в класс „королевских ростовщиков“, чьей главной функцией было предоставление кредитов для политических и экономических целей. Скопив большие богатства благодаря взиманию высокого процента, эти ростовщики были вынуждены предоставлять их в том или ином виде королевской казне. Длительное благосостояние многих еврейских семейств, роскошь их жилищ и одеяний, их влияние на судьбы общества заставляли даже проницательных наблюдателей закрывать глаза на опасности, кроющиеся в растущем недовольстве должников всех сословий и в усугубляющейся зависимости евреев от протекции их коронованных господ... Недовольное ворчание, вылившееся во вспышки насилия в 1189-1190 гг., предвещало трагический финал – изгнание 1290 г. Головокружительный взлет и еще более стремительное падение английского еврейства всего за два с четвертью столетия (1066-1290 гг.) контрастно высветили фундаментальные факторы, определившие судьбу всего западного еврейства в критически важной первой половине второго тысячелетия нашей эры» (12; IV; 75-76).
Пример Англии показателен, потому что, в отличие от ранней истории еврейских общин на европейском континенте, прекрасно документирован. Основной урок, который можно из него извлечь, состоит в том, что социально-экономическое влияние евреев было несообразно велико, учитывая их скромное количество. Перед изгнанием евреев из Англии в 1290 г. их там насчитывалось в каждый отдельно взятый момент времени не больше 2500 человек. В экономике средневековой Англии эта крохотная еврейская община играла ведущую роль – гораздо большую, чем в Польше, где евреи были куда многочисленнее; однако, в отличие от Польши, в Англии евреи не могли опираться на сеть малых еврейских городов, наполненных скромными мастерами, ремесленниками, возчиками и кабатчиками, то есть не были укоренены в народной гуще. В этом животрепещущем вопросе Англия анжуйских Плантагенетов олицетворяла то, что не могло не случиться позже на всем Западе. Евреев Франции и Германии ждала та же участь, поскольку и там их занятия не отличались разнообразием, что не могло не привести к трагическому результату. Кошмар всегда начинается с «медового месяца», а кончается разрывом и кровопролитием. Сначала евреев повсюду лелеяли, выпускали в их пользу специальные хартии, создавали им привилегии. Они были personae gratae, подобно придворным алхимикам, ибо одним им была ведома тайна функционирования экономики. «В раннем средневековье, – писал Сесил Рот, – торговля в Западной Европе была, в основном, в руках евреев, не исключая и работорговлю, а „еврей“ и „торговец“ в записях эпохи Каролингов являются почти синонимами» (104). Но с ростом класса местных торговцев их постепенно оттесняли не только от самых выгодных занятий, но и от традиционных форм торговли, так что единственной открытой для них сферой осталось одалживание средств под проценты. «Евреи аккумулировали богатства страны, но периодически их выкручивали, как белье, сливая добытое – как воду – в казну...» (104). Прообраз Шейлока сформировался задолго до времен Шекспира.
В дни «медового месяца», в 797 г., Карл Великий отправил прославленное посольство в Багдад, к Харун ал Рашиду, для переговоров о заключении договора о дружбе, посольство состояло из еврея Исаака и двух знатных христиан. Горький конец наступил через 500 лет, в 1306 г., когда Филипп Красивый изгнал евреев из Французского королевства. Правда, некоторым потом разрешили вернуться, но и они страдали от притеснений, так что к концу XIV в. еврейская община Франции практически прекратила существование197.
3
Переходя к истории германского еврейства, прежде всего необходимо отметить, что «как ни странно, мы не располагаем полной, научной историей германского еврейства... „Germanica Judaica“ – это всего лишь ссылки на исторические источники, проливающие свет на отдельные общины до 1238 г.» (12; VI; 271) Свет довольно-таки тусклый, но позволяющий по крайней мере представить территориальное распределение общин западноевропейского еврейства в Германии в критический период, когда приближалась к своему пику хазарско-еврейская иммиграция в Польшу.
Одно из самых ранних свидетельств существования такой общины в Германии – упоминание некого Калонимуса, приехавшего в 906 г. вместе с родней в Майнц из Лукки в Италии. Примерно тогда же заговорили о евреях в Шпайере и Вормсе, чуть позже – в Трире, Меце, Страсбурге, Кельне, то есть в узкой полосе, идущей через Эльзас и по долине Рейна. Еврейский путешественник Вениамин Тудельский (см. выше, II, 8) побывал в этом районе в середине XII в. и записал: «В этих городах много израильтян, людей мудрых и богатых» (12; IV; 73)198. Но что означает «много»? Как станет ясно чуть позже, совсем чуть-чуть...
Несколько раньше в Майнце проживал некий рабби Гершом бен Иегуда (прим. 960-1030 гг.), заслуживший своей редкой ученостью прозвище «Свет Диаспоры» и пост духовного главы французской и рейнско-германской общины. Примерно в 1020 г. Гершом собрал в Вормсе Совет раввинов, издавший разнообразные эдикты, включая формальный запрет на многоженство (которое и без того уже давно не практиковалось). К этим эдиктам было приложено дополнение, согласно которому в экстренном случае любое правило могло быть отменено «ассамблеей из ста делегатов из стран – Бургундии, Нормандии, Франции и из городов – Майнц, Шпайер и Вормс». В других раввинских документах этого же периода называются только три последних города, так что позволителен вывод, что другие еврейские общины Рейнской области были в начале XI в. так малы, что даже не заслуживали упоминания (72; 233).
К концу XI в. еврейские общины Германии чуть было не постигло поголовное истребление из-за массовой истерии, сопровождавшей Первый крестовый поход 1096 г. Ф. Баркер живописал умонастроение типичного крестоносца с выразительностью, редко встречающейся на страницах энциклопедии «Британика» (11; 14 изд.; т. IV; 772):
«Он мог крушить все вокруг себя, утопая по щиколотку в крови, а на закате со слезами умиления преклонить колена у алтаря Гроба Господня – ибо не давильный ли пресс Господа забрызгал его?»
Евреи Рейнской области угодили как раз в этот «давильный пресс» и едва в нем не погибли. Хуже того, их тоже поразила массовая истерия, правда иного свойства, – самоубийственное стремление к мученичеству. По словам еврейского хрониста Соломона бар Симона, признанного достоверным источником (12; IV; 97), евреи Майнца, столкнувшись с выбором между крещением и смертью от рук толпы, подали пример другим общинам, решившись на коллективное самоубийство (12, IV; 104):
«Подражая готовности Авраама принести в жертву Исаака, отцы убивали детей своих, мужья – жен. Эти сцены неописуемого ужаса и героизма развертывались в ритуальной форме, с помощью жертвенных ножей, наточенных в соответствии с иудейским законом. Иногда мудрецы общины, наблюдавшие за массовым жертвоприношением, последними расставались с жизнью, накладывая на себя руки... В охватившей всех массовой истерике, освященной желанием религиозного мученичества и надеждой на награду на том свете, ничто не имело смысла, кроме стремления уйти из жизни не от руки безжалостного врага, поэтому неизбежная альтернатива – смерть или принятие христианства – решалась только первым способом».
Переходя от кровопролития к бесстрастной статистике, мы можем приблизительно оценить численность еврейских общин в тогдашней Германии. Еврейские источники дружно называют цифру – 800 жертв (убитых и покончивших с собой) в Вормсе и расходятся от 900 до 1300 в Майнце. Конечно, многие наверняка предпочли смерти крещение, но источники не сообщают число выживших, мы, со своей стороны, не можем быть уверены, не преувеличивают ли они число павших. Барон делает по собственным подсчетам вывод, что «все еврейское население обоих городов вряд ли превышало цифры, которыми источники исчисляют одних погибших» (12; IV; 105; прим. 292). То есть выжить как в Вормсе, так и в Майнце должно было не больше нескольких сотен человек. А ведь эти два города (плюс Шпайер) были единственными, располагавшими достаточно крупными общинами, чтобы быть включенными в эдикт рабби Гершома!
Иными словами, мы вынуждены признать, что еврейская община в Рейнской области Германии была малочисленной даже до Первого крестового похода, а уж побывав в «Господнем давильном прессе», уменьшилась еще больше. При этом к востоку от Рейна, в центральной и восточной Германии, тогда еще не появились и долго потом не появлялись еврейские общины. Традиционная концепция еврейских историков, по которой Крестовый поход 1096 г. послужил толчком к массовой миграции евреев из Германии в Польшу, – это всего лишь легенда, вернее, надуманная гипотеза, изобретенная по причине слабого знакомства с историей хазар и невозможности понять, откуда вдруг в Восточной Европе появилось такое количество евреев. Между прочим, источники ни слова не говорят о какой-либо миграции, ни массовой, на даже слабой, из Рейнской области на восток Германии, не говоря уж о далекой Польше.
Так, Семен Дубнов, один из историков старой школы, пишет: «Первый Крестовый поход, приведший христианские массы в движение и бросивший их в направлении азиатского Востока, одновременно погнал еврейские массы на восток Европы» (36; 427). Тем не менее, всего несколькими строками ниже он вынужден признать: «Мы не располагаем сведениями об обстоятельствах этого эмиграционного движения, сыгравшего столь важную роль в еврейской истории» (36; 428). При этом имеется достаточно сведений о том, что происходило в тех же самых пострадавших еврейских общинах во время Первого и последующих крестовых походов. Некоторые накладывали на себя руки, некоторые пытались сопротивляться и погибли, выжившие обязаны своей удачей тому, что нашли на все опасное время убежище в укрепленном замке епископа, отвечавшего хотя бы теоретически за их безопасность. Часто и это не могло предотвратить расправу, тем не менее, уцелевшие, дождавшись спада крестоносной волны, неизменно возвращались в свои разграбленные дома и синагоги, чтобы все начать сначала.
Судя по хроникам, это поведение выстраивалось в систему: так было и в Трире, и в Меце, и во многих других местах. Ко времени Второго и последующих крестовых походов оно уже превратилось в традицию: «В начале волнения из-за нового Крестового похода многие евреи Майнца, Вормса, Шпайера, Страсбурга, Вюрцбурга и других городов бежали в соседние замки, оставляя свои книги и ценное имущество друзьям из горожан» (12; IV; 129). Одним из главных источников по этим событиям является «Книга памяти» Эфраима бар Якоба, который сам в возрасте 13 лет находился среди людей, бежавших из Кельна в замок Фолкенбург (12; IV; 119). Соломон бар Симон сообщает, что во время Второго крестового похода выжившие евреи Майнца искали защиты в Шпайере, а потом вернулись в родной город и построили там новую синагогу (12; IV; 116). Это складывается в лейтмотив хроник; еще раз повторю, что нигде нет ни слова об эмиграции еврейских общин на восток Германии, которая, по словам Мизеса (83; 275), еще была тогда Judenrein – «не загрязнена евреями», каковой и оставалась еще несколько столетий.
4
XIII в. стал периодом небольшой передышки. Впервые мы слышим о появлении евреев в районах, соседствующих с Рейнской областью: в Пфальце (1225 г.), Фрайбурге (1230 г.), Ульме (1243 г.), Гейдельберге (1255 г.) и т.д. (83; 275-274). Но спокойствие продлилось недолго: в XIV в. на франко-германское еврейство обрушились новые беды.
Первой катастрофой стало изгнание всех евреев из владений французского короля Филиппа Красивого. Франция страдала от экономического кризиса, сопровождавшегося, как водится, обесцениванием денег и социальными волнениями. Филипп пошел проторенным путем: решил возложить финансовые издержки кризиса на евреев. В 1292 г. он истребовал с них 100 тыс. ливров, в 1295, 1299, 1302 и 1305 гг. – по 215 тыс., а потом решился на радикальный шаг во спасение своих дышащих на ладан финансов. 21 июня 1306 г. он подписал тайный указ арестовать в определенный день всех евреев королевства, конфисковать их собственность, а их самих выдворить из страны. Аресты прошли 22 июля, выдворение – спустя несколько недель. Беглецы подались в области Франции, не относившиеся к домену французского короля, в Прованс, Бургундию, Аквитанию и некоторые другие феодальные владения. Однако, как пишет Мизес, «не существует никаких исторических сведений, что численность германского еврейства увеличилась благодаря страданиям еврейской общины Франции в решающий период ее уничтожения» (83, 273). Ни один историк не осмелился предположить, что французские евреи пересекли Германию и оказались в Польше – ни в тот период, ни когда-либо еще.
При наследниках Филиппа имело место частичное возвращение евреев по зову новых французских монархов (в 1315 и 1350 гг.), но ни возместить причиненный ущерб, ни предотвратить новые взрывы массового насилия они не смогли. К концу XIV в. Франция стала, как и Англия, Judenrein.
5
Второй катастрофой того ужасного столетия стала Черная смерть, уничтожившая в 1348-1350 гг. треть европейского населения, в некоторых районах – до двух третей. Чума пришла из Азии через Туркестан. То, как она завладела Европой и что наделала там, стало лишним доказательством человеческого безумия. Татарский предводитель Джанибек осаждал в 1347 г. крымский город Каффу (ныне Феодосия), тогда – генуэзский порт. Чума косила воинов Джанибека, а он отправлял при помощи катапульт зараженные трупы за крепостную стену, заражая тем самым осажденное население. Генуэзские корабли доставили крыс вместе со смертоносными блохами на Запад, в порты Средиземноморья, откуда эпидемия двинулась внутрь континента.
Бациллы
Поредевшее население Западной Европы достигло прежнего уровня только в XVI в. Евреев, подвергшихся совместному нападению крыс и двуногих, выжило и того меньше. Как писал Кучера, «чернь мстила им за жестокие удары судьбы, и тех, кого пощадила чума, добили меч и пламя. Когда эпидемия пошла на убыль, в Германии, по свидетельству историков-современников тех событий, практически не осталось евреев. Напрашивается вывод – что в самой Германии евреи никак не могли преуспеть и так и не сумели образовать большие, многолюдные общины. Как же при подобных обстоятельствах они умудрились бы заложить в Польше основу такого плотного населения, что сейчас [1909] оно в десять раз превосходит численностью еврейское население Германии? Действительно, трудно понять, откуда вообще взялась мысль, что восточные евреи являются потомками иммигрантов с Запада, особенно из Германии» (72; 235-236, 241).
И все же Первый крестовый поход и Черная смерть чаще всего характеризуются историками как события, создавшие восточное еврейство. Кстати, как и в случае с крестовыми походами, нет абсолютно никаких свидетельств, которые помогли бы связать чуму и воображаемый Исход. Наоборот, все указывает на то, что на этот раз, как и раньше, единственная надежда евреев на выживание заключалась в том, чтобы держаться друг друга и искать убежища в укрепленном месте или в менее враждебном населенном пункте неподалеку. В разгар Черной смерти зафиксирован единственный случай эмиграции, о котором знает Мизес: евреи из Шпайера спрятались от преследователей в Гейдельберге – примерно в десяти милях от родного городка...
После почти полного искоренения старых еврейских общин во Франции и в Германии при эпидемии Черной смерти Западная Европа примерно на два века осталась Judenrein, если не считать нескольких крохотных анклавов и Испанию. Евреи, заложившие в ХVI-ХVII вв. основы современных общин в Англии, Франции и Голландии, – это совершенно другая ветвь, «сефардим» (испанские евреи), вынужденные бежать из Испании, где они прожили больше тысячи лет. Их история, как и история современного европейского еврейства, не относится к теме этой книги.
Короче говоря, у нас есть все основания для вывода, что традиционное представление о массовом исходе западного еврейства из Рейнской области в Польшу через всю Германию – враждебную территорию, не знающую никаких евреев, – исторически несостоятельно. Об этом говорит малочисленность рейнских общин, их нежелание уходить из долины Рейна на восток, их стереотипное поведение в ответ на враждебность нееврейского населения, отсутствие указаний на миграционные процессы в хрониках той эпохи. Подтверждение этой точки зрения предоставляет лингвистика, о чем речь пойдет в главе VII.
1
Принимая во внимание доказательства, приведенные в предыдущих главах, легко понять, почему польские историки – которые, в конце концов, стоят ближе всего к сути проблемы, – согласны, что «в ранний период основное ядро еврейского населения вышло из страны хазар» (118). Существует даже соблазн допустить преувеличение и заявить вслед за Кучерой, что у восточного еврейства стопроцентно хазарское происхождение. Такое утверждение было бы закономерным, если бы горемычная франко-рейнская община была единственной соперницей Хазарии в отстаивании родства. Но в позднем Средневековье ситуация усложнилась: на всей территории бывшей Австро-венгерской монархии и на Балканах появлялись (а потом приходили в упадок) еврейские поселения. Значительное еврейское население существовало не только в Вене и в Праге; в одних Каринтийских Альпах не меньше пяти населенных пунктов носят название «Юдендорф», «еврейская деревня», в горах Штирии насчитывается еще больше «Юденбургов» и «Юденштадтов». К концу XV в. евреи были изгнаны из обеих провинций и двинулись в Италию, Польшу и Венгрию; но откуда они туда первоначально пришли? Конечно, не с запада. В своем исследовании этих разрозненных общин Мизес пишет:
«В зените Средневековья мы обнаруживаем на востоке россыпь поселений, протянувшуюся от Баварии до самой Персии через Кавказ, Малую Азию и Византию. [Но] к западу от Баварии разверзлась пустота размером во всю Германию... Нам неизвестно, как проходила иммиграция евреев в альпийские районы, но, без сомнения, свою роль сыграли три крупнейшие со времен поздней античности резервуара еврейства: Италия, Византия и Персия» (83; 291-292).
Недостающим звеном в этом перечислении является Хазария, исполнявшая, как мы уже видели, функции вместилища и транзитного пункта для евреев, эмигрировавших из Византии и халифата. Мизес заслуживает уважения за разрушение легенды о рейнских корнях восточного еврейства, но и он знал недостаточно о хазарской истории и не имел понятия о демографии хазар. Однако он был, возможно, прав, предположив в иммигрантах, осевших в Австрии, итальянский компонент. Италия не только бурлила со времен Римской империи евреями, но и, подобно Хазарии, приняла определенную долю иммигрантов из Византии. Таким образом, мы наткнулись на ручеек «истинных» евреев семитского происхождения, впадавший в восточноевропейский водоем, тем не менее, то был всего лишь ручеек, и не более того, поскольку свидетельства крупного переселения итальянских евреев в Австрию отсутствуют, зато нет недостатка в свидетельствах обратного процесса – миграции евреев из Австрии в Италию после их изгнания из альпийских провинций в конце XV в. Подобные детали затемняют общую картину и наводят на тщетную мысль: вот бы евреи прибыли в Польшу на борту «Мэйфлауэр» и сохранили в неприкосновенности бортовой журнал!
Тем не менее, общие контуры миграционных процессов различить можно. Альпийские поселения представляли собой, по всей видимости, западные отростки от главного древа хазарской миграции в Польшу, продолжавшейся несколько столетий и протекавшей несколькими самостоятельными маршрутами через Украину, славянские районы севернее Венгрии, а также, возможно, через Балканы. Существует же в Румынии легенда о вторжении в страну в не установленное время вооруженных евреев!199
2
Бытовала и другая, не менее любопытная легенда, касающаяся истории австрийского еврейства. Ее запустили в обращение христианские хронисты в Средние века, но потом ее совершенно серьезно подхватили историки начала XVIII в. По этой легенде, в дохристианскую пору в австрийских провинциях правили еврейские князья. Австрийские хроники, сведенные воедино венецианским писцом в правление Альберта III (1350-1395), содержат перечень из по меньшей мере двадцати двух таких еврейских князей, якобы сменявших друг друга. В перечне фигурируют не только их имена, часть из которых звучит отчетливо по урало-алтайски, но также сроки княжения каждого и места захоронения, например «Сеннан, правил 45 лет, похоронен в Стубенторе в Вене, Зиппан, 43 года, похоронен в Туллне» и т.д., включая такие имена, как Лаптон, Маалон, Раптан, Рабон, Эффра, Самек и др. После этих евреев идут пятеро князей-язычников, далее – христианские правители. Эту легенду повторяет с некоторыми вариациями «История Австрии», написанная в 1474 г. на латыни Хенриком Гунделфингусом; она фигурирует и в нескольких других трудах, включая «Избранные хроники Австрии» («Flores Chronicorum Austriae») Анселма Шрама (1702 г.), который, кажется, сам в нее верил (43; см. 83; 279).
Откуда могла взяться такая фантастическая басня? Послушаем еще раз Мизеса: «Сам факт, что такая легенда могла появиться и продержаться несколько веков, указывает на то, что в глубинах национального самосознания древней Австрии брезжат воспоминания о еврейском присутствии на верхнем Дунае в незапамятные времена. Кто знает – быть может, приливные волны, расходившиеся от хазарских доминионов в Восточной Европе, когда-то докатились до подножия Альп, что могло бы объяснить сильный урало-алтайский привкус княжеских имен. Вымыслы средневековых хронистов могли вызвать народное эхо только в том случае, если опирались на коллективные воспоминания, пусть даже очень смутные» (83; 279).
Как уже говорилось, Мизес склонен, скорее, преуменьшать хазарский вклад в еврейскую историю, но даже с этой оговоркой он нащупал единственную жизнеспособную версию, которая могла бы объяснить происхождение живучей легенды. Попробуем разобраться в этом подробнее. На протяжении более чем полувека, до 955 г., Австрия до самой реки Энс на западе находилась под венгерским господством. Мадьяры достигли нового места обитания в 896 г., вместе с кабаро-хазарскими племенами, представлявшими в том этническом конгломерате наиболее влиятельный элемент. Венгры тогда еще не были обращены в христианство (это случилось еще через столетие, в 1000 г.), и единственной известной им монотеистической религией был хазарский иудаизм. Среди них мог быть племенной вождь или несколько вождей, исповедующих примитивный иудаизм – вспомним византийского хрониста Иоанна Синнамуса, сообщавшего о еврейских частях в венгерском войске (см. выше, V, 2). Так что легенда может иметь реальную основу, особенно если учесть, что венгры, находившиеся еще в варварском состоянии, были тогда «бичом Европы». Пребывание под их властью должно было стать травмой, которую австрийцы долго вспоминали бы. Все удачно сходится.
3
Другие доводы, опровергающие представление о франко-рейнском происхождении восточного еврейства, содержатся в структуре языка идиш, на котором говорили до Холокоста миллионы людей и который до сих пор жив среди ортодоксальных меньшинств в Советском Союзе и в Соединенных Штатах.
Идиш представляет собой любопытное смешение древнееврейского, средневекового немецкого, славянских и других элементов, записанных еврейскими буквами. Сейчас, когда язык отмирает, он превратился в предмет академического изучения в Соединенных Штатах и в Израиле. Тем не менее еще недавно, в нашем веке, западные лингвисты считали его всего-навсего жаргоном, не достойным серьезного исследования. Как замечает Г. Смит, «ученые уделяли идишу мало внимания. Если не считать немногочисленных статей в периодических изданиях, первый по-настоящему научный труд с серьезным подходом к этому языку, „Историческая грамматика“, был издан Мизесом только в 1924 г. Показательно, что в последнем издании стандартной исторической грамматики немецкого, рассматривающей язык через призму его диалектов, идишу презрительно уделяется всего дюжина строк» (111; 65 и далее).
На первый взгляд преимущественно немецкие заимствования в идише противоречат нашему главному тезису о происхождении восточного еврейства; мы увидим сейчас, что верно обратное, но аргументация подразумевает несколько этапов. Во-первых, надо разобраться, какой именно региональный немецкий диалект вошел в словарь идиша. Никто до Мизеса не брался всерьез за эту тему, он же сделал огромное дело: провел исследование и сформулировал исчерпывающий ответ. Изучив словарный состав, фонетику и синтаксис идиша в сопоставлении с главными немецкими диалектами Средневековья, он заключает:
"В языке идиш отсутствуют лингвистические компоненты, относящиеся к немецкому языку из пограничных с Францией районов. Ни единого слова из всего списка специфических слов мозельско-франкского происхождения, составленного Й. А. Балласом (9; 28 и далее) не попало в словарь идиша. Даже центральные районы Западной Германии, расположенные вокруг Франкфурта, не поспособствовали образованию идиша... (83; 211) Западная Германия вообще не принимала участия в его образовании... (83; 269) Не окажется ли, что общепринятое представление, согласно коему немецкие евреи некогда пришли из Франции, перейдя Рейн, ошибочно? История немецких евреев, еврейства ашкенази200должна быть пересмотрена. Ошибки историков часто исправляются лингвистами. Традиционное мнение об иммиграции евреев ашкенази201из Франции на восток принадлежит к категории исторических заблуждений, ждущих исправления" (83; 272).
Далее Мизес цитирует ряд примеров лингвистических ошибок и, в частности, приводит пример цыган, считавшихся потомками египтян, «пока лингвистика не доказала, что они пришли из Индии» (83; 272).
Разобравшись с якобы западным происхождением немецких элементов идиша, Мизес демонстрирует, что доминирующее влияние в нем принадлежит так называемым «восточно-среднегерманским» диалектам, на которых говорили в альпийских районах Австрии и Баварии практически до XV в. Иными словами, немецкий компонент, попавший в гибридный еврейский язык, зародился в восточных районах Германии, соседствующих со славянским поясом Восточной Европы.
Мы видим, что данные лингвистики совместно с историческими данными опровергают представление о франко-рейнском происхождении восточного еврейства. Однако здесь еще не содержится ответа на вопрос, каким образом восточно-среднегерманский диалект в сочетании с древнееврейскими и славянскими элементами стал языком восточного еврейства, которое в большинстве своем, как мы показали, имело хазарское происхождение.
Пытаясь ответить на этот вопрос, мы должны учитывать несколько факторов. Во-первых, эволюция идиша была длительным и сложным процессом, начавшимся предположительно в XV в. или даже раньше; тем не менее, он долго оставался только разговорным языком, чем-то вроде «смешанного наречия», а письменную форму приобрел только в XIX в. Ранее у языка не существовало кодифицированной грамматики, и «каждый был волен вплетать в свою речь любые иностранные слова. Стандартное произношение и орфография отсутствуют. Хаос в орфографии можно проиллюстрировать правилами, записанными в „Народной еврейской библиотеке“: 1) пиши, как говоришь; 2) пиши так, чтобы тебя поняли и польские, и литовские евреи; 3) пиши по-разному слова одинакового звучания, но разного значения» (111; 66).
Таким образом, идиш веками рос совершенно беспрепятственно, жадно впитывая из социального окружения слова, фразы, идиомы, лучше всего соответствовавшие его назначению «смешанного наречия». Однако в культурном и в социальном отношении в средневековой Польше доминировали немцы. Только они среди прочих иммигрантов превосходили своим экономическим и интеллектуальным влиянием евреев. Мы уже знаем об этом по временам династии Пястов; особенно ярко это проявилось при Казимире Великом, когда делалось все для привлечения иммигрантов, колонизации земель и строительства «современных» городов. О Казимире говорили, что он «принял страну деревянную, а оставил страну каменную». Но эти новые каменные города, такие, как Краков или Львов, были построены немецкими иммигрантами и управлялись ими же, а они руководствовались так называемым Магдебургским правом, предоставлявшим им высокую степень муниципального самоуправления. Считается, что в общей сложности в Польшу переехало не менее 4 миллионов немцев (72; 244), создавших городской средний класс, не существовавший там ранее. Как указал А. Н. Поляк, сравнивая немецкую и хазарскую иммиграцию в Польшу, «правители страны массами ввозили столь необходимых предприимчивых иностранцев и помогали их обустройству в согласии с привычным по немецкому городу или еврейскому местечку образом жизни». (Однако это неявное разделение стало еще меньше, когда еврейские переселенцы, прибывавшие впоследствии, начали селиться в городах, образовывая там свои гетто).
Не только образованная буржуазия, но и священнослужители были в основном немцами – естественное следствие принятия Польшей римско-католического вероисповедания и поворота к западной цивилизации, подобно тому, как на Руси священники после принятия Владимиром греческого православия были преимущественно византийцами. Светская культура развивалась в том же направлении, по следам более опытного западного соседа. Первый польский университет был создан в 1364 г. в Кракове, тогда преимущественно немецком городе202. Австриец Кучера пишет на эту тему не без высокомерия:
«Немецкие колонисты сперва вызывали в народе подозрение и недоверие; тем не менее им удалось успешно укорениться и даже насадить немецкую систему образования. Поляки научились ценить преимущества более высокой культуры, принесенной немцами, и подражать чужим порядкам. Польская аристократия тоже полюбила немецкие правила и стала находить красоту и удовольствие во всем, что приходило из Германии» (72; 243).
Сказано нескромно, но по существу верно. Вспоминается и высокое уважение к немецкой Kultur среди русских интеллигентов XIX в.
Нетрудно понять, почему хазарская иммиграция, вливавшаяся в средневековую Польшу, была вынуждена учить немецкий – залог преуспеяния. Люди, поддерживавшие тесные контакты с местным населением, были, несомненно, вынуждены овладеть азами польского (или литовского, украинского, словенского) языка; однако немецкий был им совершенно необходим для контакта с городом. При этом у них оставалась синагога и изучение Торы на древнееврейском. Можно себе представить, как ремесленник из местечка, какой-нибудь сапожник или лесоторговец, обращается на ломаном немецком к заказчикам, на ломаном польском к крепостным чужого имения, а дома смешивает наиболее выразительные словечки из обоих этих языков с древнееврейским, изобретая на ходу собственный, приватный язык. Как эта мешанина была обобщена и стандартизована – пускай гадают лингвисты; мы же можем предположить, какие факторы способствовали этому процессу.
Среди более поздних иммигрантов в Польшу присутствовало также, как мы видели, некоторое количество «настоящих» евреев из альпийских областей, из Богемии и с востока Германии. Даже если их было относительно мало, эти немецкоязычные евреи превосходили культурой и ученостью хазар, подобно тому, как немцы превосходили культурой поляков. По аналогии с немецким католическим клиром, еврейские раввины с Запада выступали мощным фактором германизации хазар, чей иудаизм был ревностным, но примитивным. Снова процитируем А. Н. Поляка:
«Те немецкие евреи, кто добрался до Речи Посполитой, оказывали огромное влияние на своих собратьев с Востока. Причина, по которой [хазарских] евреев так сильно влекло к ним, заключалось в восхищении их религиозной ученостью и умением вести дела с преимущественно немецкими городами... Язык, используемый в религиозной школе, „хедере“, и в доме „гевира“ (уважаемого, богатого человека), влиял на язык всей общины» (94; гл. IX).
В одном польском раввинском трактате XVII в. высказано благочестивое желание: «Боже, наполни страну мудростью, и пусть все евреи заговорят по-немецки!» (94; гл. IX).
Характерно, что единственным крылом евреев-хазар в Польше, сопротивлявшимся и духовным, и мирским соблазнам, связанным с немецким языком, были караимы, отвергавшие учение раввинов и материальное обогащение. Поэтому они так и не перешли на идиш. Согласно первой общероссийской переписи населения 1897 г., в царской империи (включая, конечно, Польшу) жили 12895 караима. Из них 9666 называли родным языком «турецкий» (т.е., предположительно, изначальный хазарский диалект), 2632 говорили по-русски и всего 383 – на идише.
Поделиться книгой: