Ибн Фадлан возмущается тем, что русы, включая их царя, публично совокупляются и испражняются, хотя Ибн Русте и Гардизи о таких отвратительных привычках не ведают. Впрочем, их впечатления не менее сомнительны и непоследовательны.
Вот что пишет Ибн Русте: «Гостям оказывают почет и обращаются хорошо с чужеземцами, которые ищут у них покровительства, да и со всеми, кто часто бывает у них, не позволяя никому из своих обижать или притеснять таких людей. В случае же, если кто из них обидит или притеснит чужеземца, помогают последнему и защищают его» (78; 214)116.
Однако чуть ниже он рисует совсем другую картину, иллюстрирующую правы русов: «Никто из них не испражняется наедине: трое из товарищей сопровождают его непременно и оберегают. Все постоянно носят при себе мечи, потому что мало доверяют они друг другу и потому что коварство между ними дело обыкновенное: если кому удастся приобрести хотя бы малое имущество, то уже родной брат или товарищ тотчас же начинает завидовать и домогаться, как бы убить его и ограбить» (78;215)117.
Что же касается их воинских достоинств, то все источники единодушно утверждают: «Русы – мужественны и смелы. Когда они нападают на другой народ, то не отстают, пока не уничтожат его всего. Женщинами побежденных пользуются сами, а мужчин обращают в рабство. Ростом они высоки, красивы собою и смелы в нападениях. „Но смелости этой на коне не обнаруживают, все свои набеги и походы производят они на кораблях“» (78; 214-215)118.
4
Теперь та же угроза нависла и над хазарами.
Саркел был выстроен вовремя: благодаря этой крепости они могли наблюдать за передвижениями флотилий русов в излучине Дона и по волжско-донскому волоку («хазарскому пути»). В целом создается впечатление, что в первое столетие присутствия русов на исторической сцене (примерно 830-930 гг.) их грабительские походы были направлены, в основном, против Византии (где была надежда захватить добычу побогаче), тогда как отношения с хазарами были, главным образом, торговыми, хоть и не без трений и постоянных стычек. Так или иначе, хазарам удавалось контролировать свои торговые пути и взимать свои 10 процентов со всех товаров, проходивших через их страну в сторону Византии или мусульманских стран.
При этом они оказывали на скандинавов определенное культурное влияние, поскольку те, при всей необузданности, выказывали наивную готовность учиться у народа, с которым контактировали. О степени этого влияния говорит, например, заимствование титула «каган» первыми русами – правителями Новгорода. Это подтверждают и византийские, и арабские источники; так, Ибн Русте, описав остров, на котором построили Новгород, указывает: «Есть у них царь, именуемый каган-рус»119. Более того, Ибн Фадлан сообщает, что у царя русов есть заместитель, который командует войсками и замещает его у его подданных. 3. В. Тоган отмечает, что такая передача военных функций была неизвестна германским народам Севера, чьи конунги должны были быть первыми среди воинов; 3. В. Тоган заключает, что русы определенно скопировали хазарскую систему двойного правления. Это не так уж невероятно, если учитывать, что хазары были наиболее процветающим и культурным народом из всех, с которыми у русов имелся территориальный контакт на ранней стадии их завоеваний. Причем контакт, видимо, очень тесный, ибо в Итиле выросла целая колония купцов-русов, а в Киеве поселилось много евреев-хазар.
Увы, по прошествии тысячи с лишним лет после рассматриваемых событий советский режим сделал максимум усилий для того, чтобы искоренить память об исторической роли хазар и их культурном наследии. 12 января 1952 г. лондонская «Таймс» опубликовала заметку под заголовком: «Умаление древнерусской культуры. Отповедь советскому историку». Речь шла о критике газетой «Правда» советского историка, преуменьшившего достижения древнерусской культуры. Историком этим был профессор М. И. Артамонов, повторивший на заседании Отделения истории и философии Академии наук СССР теорию, изложенную им в книге 1937 г.: будто древний Киев многим обязан хазарам. Он изобразил их передовыми людьми, ставшими жертвами агрессивных устремлений русских.
«Проф. Артамонов, не считаясь с фактами, снова представил хазар жертвой „агрессивных“ устремлений русских. Касаясь восточного похода Святослава, М. И. Артамонов заявил, что Саркел „следует рассматривать как один из важнейших форпостов русской политической и культурной экспансии (?!) на Восток“. Все эти рассуждения, – писала „Правда“, – не имеют ничего общего с историческими фактами [...]. Хазарский каганат, представлявший собой примитивное объединение различных племен, не играл никакой положительной роли в создании государственности восточных славян. К тому же государственные образования у восточных славян, как повествуют древние источники, возникли задолго до известий о хазарах [...]. Что касается Хазарского каганата, то он не только не способствовал развитию древнего русского государства, а, наоборот, тормозил процесс объединения восточнославянских племен и рост русской государственности. Хазары совершали на славян опустошительные набеги и держали в порабощении некоторые из этих оседлых племен с широко развитыми земледелием и ремеслами. [...]. Извращая историю древней Руси, проф. Артамонов пытается приспособить историю к своей надуманной схеме. Во имя этой ложной схемы он превозносит хазарское „наследство“ проявляет непонятное любование хазарской культурой. [...]. Материалы, полученные нашими археологами, говорят о высоком уровне культуры древней Руси. Только попирая историческую правду, пренебрегая фактами, можно говорить о превосходстве культуры хазар, от которой не сохранилось ни одного значительного памятника. Даже городская культура хазарской столицы была завозной или созданной руками пришлых мастеров – хорезмских, византийских русских и других. В идеализации Хазарского каганата приходится видеть явный пережиток порочных взглядов буржуазных историков, принижавших самобытное развитие русского народа. Ошибочность этой концепции очевидна. Такая концепция не может быть принята советской исторической наукой»120.
Артамонов, которого я часто цитирую, опубликовал и 1937 г., помимо многочисленных статей в научных журналах первую книгу о ранней истории хазар. Его главный труд, «История хазар», видимо, готовилась к изданию, когда «Правда» нанесла свой удар. В итоге книга была напечатана только спустя 10 лет, в 1962 г., причем заканчивалась она покаянием, практически перечеркивающим все, что говорилось в самой книге, то есть, по существу, дело всей жизни автора. Вот наиболее выразительные отрывки:
"Хазарское царство распалось и развалилось на куски, большая часть которых слилась с родственными народами, а меньшинство, засевшее в Итиле, утратило национальную принадлежность и превратилось в паразитический класс с иудейской окраской.
Русские никогда не отворачивались от культурных достижений Востока... Но у итильских хазар русские ничего не переняли. Так же, кстати, воспринимали воинствующий хазарский иудаизм другие народы: венгры, болгары, печенеги, аланы и половцы... Необходимость борьбы с эксплуататорами из Итиля способствовала объединению гуззов и славян вокруг киевского Золотого трона, а это объединение, в свою очередь, создало возможность и перспективу для бурного роста не только русской государственности, но и древнерусской культуры. Эта культура всегда была оригинальной и никогда не зависела от хазарского влияния. Те незначительные восточные элементы в культуре русов, которые были заимствованы у хазар и которые обычно подразумеваются, когда поднимается проблема культурных связей между русами и хазарами, не проникли в сердцевину русской культуры, а остались поверхностными, просуществовали недолго и мало значили. Они совершенно не позволяют говорить о «хазарском» периоде в истории русской культуры"121.
Так диктат партийной линии завершил процесс уничтожения, начатый затоплением руин Саркела122.
5
Активный торговый и культурный обмен не мешал русам постепенно вгрызаться в Хазарскую империю, отбирая у нее славянских подданных и вассалов. Согласно «Повести временных лет», к 859 г., то есть лет через двадцать пять после постройки Саркела, дань от славянских народов была поделена между хазарами и варягами. Варяги собирали дань с чуди, кривичей и других северных славянских племен, тогда как за хазарами осталась дань вятичей, северян и, главное, полян из центрального региона, где располагается Киев123. Но так продолжалось недолго. Спустя три года, если доверять датировке в «Повести временных лет», ключевой днепровский город Киев, ранее находившийся под хазарским сюзеренитетом, перешел к русам.
Как впоследствии выяснилось, то было решающее событие русской истории, хоть и произошло оно без вооруженной борьбы. Согласно «Повести временных лет», в Новгороде в то время правил полулегендарный князь Рюрик (Hrorekr), властвовавший над всеми поселениями викингов, северными славянами и некоторыми финскими племенами. Двое из людей Рюрика, Аскольд и Дир, путешествуя вниз по Днепру, увидели укрепление на возвышенности, и увиденное им понравилось, им объяснили, что это город Киев, «платящий дань хазарам». «Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же в это время княжил в Новгороде». Лет через двадцать родич Рюрика Олег выступил в поход и придя к Киеву, казнил Аскольда и Дира, а сам сел на киевское княжение.
Вскоре Киев превзошел по своему значению Новгород, он стал варяжской столицей и «матерью городов русских»; княжество с этим названием превратилось в колыбель первого русского государства124.
В Письме Иосифа, написанном примерно через сто лет после занятия Киева русами, он больше не упоминается в числе хазарских владений. Однако влиятельные хазарско-иудейские общины выжили и в Киеве, и во всем княжестве, а после окончательного уничтожения их родины на подмогу им прибыли многочисленные хазары-эмигранты. В русских летописях постоянно упоминаются герои из «земли жидовской», «Хазарские ворота» в Киеве сохранили до Нового времени память о прежних владыках.
6
Мы уже подошли ко второй половине IX в. и, прежде чем продолжить рассказ о русской экспансии, должны обратить внимание на очень важные события в истории степных народов, особенно венгров. События эти происходили параллельно с усилением власти русов и непосредственно влияли на хазар, а также на этническую карту Европы.
Венгры были союзниками хазар, и союзниками добровольными, с самого зарождения Хазарской империи. «Проблема их происхождения и ранних кочевий давно озадачивает ученых», – пишет Маккартни (78; стр. I); он же называет это одной из сложнейших исторических загадок" (78; стр. V). Все, что мы знаем об их происхождении определенно, – это то, что они состояли в родстве с финнами и что их язык принадлежит к так называемой финно-угорской языковой группе, вместе с языками вогулов и остяков, населяющих леса Северного Урала. Получается, что они изначально были чужими славянским и тюркским степным народам, среди которых жили, – этнический курьез, сохранившийся до наших времен. Современная Венгрия, в отличие от других малых стран, не имеет языковых связей с соседями, венгры остались этническим анклавом посреди Европы, числя в дальней родне разве что финнов.
Когда-то, в первые века христианской эры, это кочевое племя было вытеснено с прежней своей территории на Урале и мигрировало через степи на юг, чтобы остановиться в междуречье Дона и Кубани. Так они стали соседями хазар еще до того, как те приобрели значимость. Некоторое время они оставались частью федерации полукочевников, оногуров («Десяти стрел», или десяти племен; считают, что название «венгры» является славянским производным от этого слова (114; 419), (78; 176); сами же они с незапамятным времен называли себя «мадьярами».
Примерно с середины VII до конца IX в. они, как уже говорилось, оставались подданными Хазарской империи. Примечательно, что за все это время, пока другие племена увлеченно воевали друг с другом, не было зафиксировано ни одного вооруженного конфликта между хазарами и венграми, хотя по отдельности они то и дело воевали со своими близкими и дальними соседями: волжскими булгарами, дунайскими болгарами, гуззами, печенегами и так далее, не говоря об арабах и русах". Перефразируя русские летописи и арабские источники, Тойнби пишет, что «все это время венгры собирали для хазар дань со славянских и угро-финских народов в черноземной зоне к северу от собственно венгерской степной территории и в лесах дальше к северу. Свидетельством использования самого слова „мадьяры“ в тот период являются сохранившиеся топографические названия в этой части северной России. Названия эти, видимо, отмечают места былых венгерских передовых постов и гарнизонов» (114; 418). Из того, что венгры доминировали над соседями-славянами и собирали с них дань, Тойнби делает вывод, что «хазары использовали венгров как своих агентов, хотя венгры, несомненно, умели извлекать из этого пользу для себя» (114; 454).
Появление русов полностью взорвало эту прибыльную ситуацию. Приблизительно тогда же, когда был построен Саркел, венгры совершили бросающийся в глаза переход на западный берег Дона. Начиная с 830 г. почти весь народ переселился в район между Доном и Днепром, названный позже Леведией. Причины этой миграции активно обсуждаются историками; объяснение, предложенное Тойнби, – самое последнее и одновременно самое правдоподобное.
«Мы можем... заключить, что венгры занимали степь к западу от Дона с разрешения их хазарских сюзеренов... Поскольку Степная страна принадлежала прежде хазарам, а венгры были союзниками и подданными хазар, можно сделать вывод, что венгры поселились на этой хазарской территории не вопреки воле хазар... Действительно, напрашивается заключение, что хазары не только позволили венграм поселиться к западу от Дона, но и поселили их там в своих хазарских интересах. Переселение подчиненных народов из стратегических соображений практиковалось и ранее создателями кочевых империй... На новом месте венгры должны были помогать хазарам контролировать продвижение русов на юго-восток и на юг. Переселение венгров на правобережье Дона стояло в одном ряду со строительством на восточном берегу Дона крепости Саркел» (114, 454).
7
Почти полвека все было тихо. За это время отношения между венграми и хазарами сделались еще теснее; кульминацией стали два события, надолго запечатлевшиеся в венгерской народной памяти. Сначала хазары одарили их царем, основавшим первую венгерскую династию; потом несколько хазарских племен примкнули к венграм и глубоко преобразовали их этнический характер.
Первый эпизод описан Константином Багрянородным в сочинении «Об управлении империей» (около 950 г.) и подтверждается тем фактом, что названные им имена появляются в независимом сочинении – первой венгерской хронике (ХI в.). Константин сообщает, что до вмешательства хазар во внутренние дела венгерских племен у них не было верховного владыки, только племенные вожди; самый выдающийся из них звался Леведия (отсюда, позднее появилось название «Леведия»):
«Турок (мадьяр) было семь племен, но архонта (князя) над собой, своего ли или чужого, они никогда не имели, были же у них некие воеводы, из которых первым являлся вышеназванный Леведия. Они жили вместе с хазарами в течение трех лет, воюя в качестве союзников хазар во всех их войнах. Хаган, архонт Хазарии, благодаря мужеству турок и их воинской помощи, дал в жены первому воеводе турок, называемому Леведией, благородную хазарку из-за славы о его доблести и знаменитости его рода, чтобы она родила от него. Но этот Леведия по неведомой случайности не прижил детей с той хазаркой»125.
Очередной неудачный династический союз... Однако каган был полон решимости укрепить связи между Леведией и его племенами и хазарским царством:
«Через недолгое время упомянутый хаган, архонт Хазарии, сообщил туркам, чтобы они послали к нему Леведию, первого своего воеводу. Посему Леведия, явившись к хагану Хазарии, спросил о причине, ради которой хаган отправил посольство, [требующее], чтобы Леведия пришел к нему. Хаган сказал ему: „Мы позвали тебя ради того, чтобы избрать тебя, поскольку ты благороден, разумен, известен мужеством и первый среди турок, архонтом твоего народа и чтобы ты повиновался слову и повелению нашему“»126.
Однако Леведия оказался гордецом; выразив положенную по такому случаю признательность, он отказался от предложения стать марионеточным царьком и предложил вместо этого оказать такую милость другому воеводе, Алмуцу, либо сыну Алмуца, Арпаду. Тогда каган, «довольный этими речами», отправил Леведию с почетным эскортом назад к его народу; царем был назван Арпад. Церемония возведения Арпада была проведена по обычаю хазар, которые подняли его на щите. «До этого Арпада турки никогда не имели другого архонта, и с тех пор до сего дня они выдвигают архонта Туркии из этого рода»127.
День, когда Константин написал эти слова, относился примерно к 950 г., то есть со времени изображенных событий минуло столетие. Арпад повел своих мадьяр на завоевание Венгрии, а его династия правила до 1311 года, так что его имя венгерские школьники узнают одним из первых. Хазары приложили руку ко многим историческим событиям.
8
Влияние второго эпизода на венгерский национальный характер было еще более значимым. Константин сообщает, не называя даты (31; гл. 39-40), о бунте (
Желая расставить точки над "I", Константин начинает следующую главу с перечисления «родов каваров и турок (венгров)». Первым в перечне стоит тот род, что отделился от хазар, «вышеназванный род каваров...» и т.д. (114; 426) Род, именовавший себя мадьярами, назван только третьим по счету.
Выглядит это так, словно венграм перелили – и метафорически, и буквально – хазарскую кровь. Это привело к целому ряду последствий. Во-первых, мы с удивлением узнаем, что по меньшей мере до середины Х в. в Венгрии говорили одновременно по-венгерски и по-хазарски.129Это странное обстоятельство комментируют несколько современных специалистов. Так, Бьюри пишет: «Результатом этого двуязычия стал смешанный характер современного венгерского языка, что используют в своей аргументации противные стороны в споре об этнической принадлежности венгров» (114; 426). Тойнби (114; 427) отмечает, что хотя венгры давным-давно утратили двуязычие, на начальной стадии их государственности дело обстояло иначе, о чем свидетельствуют двести слов, заимствованных из тюркского языка (близкого чувашскому)130, на котором говорили хазары (см. выше – глава I,3).
Венгры, подобно русам, также переняли форму хазарского двоецарствия. Гардизи пишет: «Их начальник выступает в поход с двадцатью тысячами всадников, этого начальника зовут кенде. Кенде – титул их главного царя; титул того начальника, который заведует делами, – джыла, мадьяры делают то, что приказывает джыла»131. Есть основания считать, что первыми «джылами» Венгрии были кабары (78; 127 и так далее).
Есть также основания предполагать, что среди взбунтовавшихся племен кабаров, которые фактически стали возглавлять венгерские племена, были евреи либо приверженцы иудейской религии" (12; III; 211, 332)132. Очень может быть, что, как предполагают Артамонов и Барта (13; 99, 113), «apostasia» кабар была каким-то образом связана с религиозными реформами царя Обадии, либо стала реакцией на них. Раввины, толкующие закон, строгие диетические требования, талмудическая казуистика – все это пришлось, наверное, не по нутру воинам-степнякам в сверкающих доспехах. Если они и исповедовали иудейскую религию, то, скорее, на манер древних евреев из пустыни, а не как раввины-ортодоксы. Возможно, они были даже последователями фундаменталистской секты караимов и попали в разряд еретиков. Но факты в защиту такого предположения отсутствуют.
9
Тесное взаимодействие хазар и венгров закончилось в 896 г., когда венгры, простившись с евразийскими степями, пересекли Карпатские горы и завоевали территории, ставшие с той поры их родиной. Обстоятельства этого переселения вызывают споры, но в общих чертах ясны133.
В последние десятилетия IX века в сложной мозаике кочевых племен появился еще один элемент – дикое племя печенегов134. Скудные сведения об этом тюркском племени обобщены Константином: он характеризует их как жадных до ненасытности варваров, которые могли за хорошую мзду воевать с другими варварами и с русами. Проживали они между Волгой и Уралом под хазарским сюзеренитетом; Ибн Русте (37, 105) утверждает, что хазары подвергали их земли ежегодным набегам для сбора дани.
К концу IX века с печенегами случилась катастрофа (для кочевников обычная): их вытеснили с родных земель восточные соседи. Соседями этими были гуззы (или огузы), так не понравившиеся Ибн Фадлану, – одно из многочисленных тюркских племен, отрывавшихся время от времени от центрально-азиатского причала и перемещавшихся к западу. Потесненные печенеги попытались задержаться в Хазарии, но хазары дали им отпор135–136. Печенеги продолжили движение на запад и, форсировав Дон, оказались на территории венгров. Те, в свою очередь, были вынуждены откатиться на запад, в район между Днепром и Сиретом, названный ими «Этелькез» – (Etel-Koz [венгр.] – «междуречье»). Они оказались там примерно в 889 г., но в 896 г. печенеги, вступив в союз с дунайскими болгарами, нанесли новый удар, после чего венгры оказались в теперешней Венгрии.
Такова в общих чертах история венгерского исхода из восточных степей и разрыва венгеро-хазарских связей. Историки расходятся в подробностях процесса: некоторые (78) утверждают, причем с пылом, что венгры потерпели от печенегов одно, а не два поражения, и что «Этелькез» – всего лишь другое название мифической Леведии; но мы в эти препирательства знатоков вдаваться не будем. Более интригующим выглядит очевидное противоречие между образом венгров – могучих воинов и их бесславным бегством с удобных земель. Из «Хроники Хинкмара Реймсского» (78, 71) мы узнаем, что в 862 г. они совершили набег на империю восточных франков – первое из вторжений варваров, будораживших Европу на протяжении всего следующего столетия. Сообщается и об ужасающей встрече святого Кирилла, «апостола славян», с венгерской ордой, приключившейся в 860 г., когда тот направлялся в Хазарию. В тот момент, когда он молился, они напали на него, «воя, как волки». Впрочем, святость уберегла его от беды (78, 71)137. В другой хронике (78; 76) говорится о конфликте, имевшем место в 881 г., где столкнулись, с одной стороны, интересы венгров и кабаров, а с другой, – франков. По сообщению Константина (гл. 40), спустя десять лет венгры «переправились [через Дунай] и, воюя против Симеона [царя дунайских болгар], наголову разбили его, наступая, дошли до Преслава и заперли его в крепости по названию Мундрага, вернувшись затем в свою землю». (31; гл. 40)138.
Как же совместить все эти героические свершения с серией одновременных отступлений, в результате которых мадьяры откатились с Дона в Венгрию? Как представляется, ответом может послужить отрывок из сочинения Константина, следующий сразу за только что процитированным:
«После того как Симеон вновь помирился с василевсом ромеев и обрел безопасность, он снесся с пачинакитами (печенегами) и вступил с ними в соглашение с целью нападения на турок (мадьяр) и уничтожения их. Когда турки отправились в военный поход, пачинакиты вместе с Симеоном пришли против турок, истребили целиком их семьи и беспощадно прогнали оттуда турок, охраняющих свою страну. Турки же, возвратясь и найдя свою страну столь пустынной и разоренной, поселились в земле, в которой проживают и ныне (т.е. в Венгрии)»139.
Иными словами, когда большая часть войска венгров «ушла в поход», их земли и семьи подверглись нападению; судя по упомянутым выше хроникам, венгры часто уходили в дальние походы, оставляя свои очаги почти без защиты. Такая опасная привычка выработалась у них в период, когда их непосредственными соседями были сюзерены-хазары да миролюбивые славянские племена. Но с появлением жадных до земель печенегов ситуация изменилась. Несчастье, описанное Константином, было, возможно, последним в череде схожих бед, после чего венгры решили искать себе новое, безопасное место за горами, в стране, которую знали по двум предыдущим походам.
В пользу этой гипотезы говорит еще одно соображение. Видимо, традиция совершать набеги сформировалась у венгров только во второй половине IX в. – примерно тогда, когда произошло то самое вливание хазарской крови. Результат получился двойственным. Кабары, «воины более опытные и более мужественные», стали, как мы видели, главным племенем и заразили новых родичей духом авантюризма, вскоре превратившим их в «бич Европы», подобный их предшественникам-гуннам. К тому же они обучили венгров «своеобразной и характерной тактике, применявшейся с незапамятных времен всеми тюркскими народами – гуннами, аварами, турками, печенегами, команами, но только ими..., когда легкая кавалерия изображала бегство, стреляя на скаку, а потом внезапно снова мчалась на врага с волчьим воем» (78; 123).
Эти методы приносили неизменный эффект в IX и Х вв., когда венгерские набеги не давали покоя Германии, Балканам, Италии и даже Франции, однако на печенегов они почти не действовали, потому что те поступали так же, и от их воя тоже стыла кровь в жилах...
Таким образом, косвенно, по дьявольской логике истории, хазары способствовали созданию венгерского государства, а сами исчезли в тумане веков. Маккартни, рассуждая таким же образом, пошел еще дальше, подчеркивая решающую роль, сыгранную переходом кабар:
«Ядро венгерской нации, настоящие финно-угры, сравнительно (хоть и не совсем) мирные, оседлые земледельцы, поселились в холмистой области к западу от Дуная. Долину Алфолд заняло кочевое племя кабар – настоящие тюрки, скотоводы, всадники и бойцы, движущая сила и войско нации. Именно этот народ занимал в эпоху Константина почетное место „первой венгерской орды“. Я считаю, что именно кабары устраивали из степей набеги на русов и славян, вели кампанию против булгар в 895 г.; во многом именно они еще полвека после того наводили ужас на половину Европы» (78; 112).
Тем не менее, венграм удалось сберечь свою этническую идентичность. «Основная тяжесть шестидесятилетней непрекращающейся свирепой войны легла на кабар, ряды которых чрезвычайно поредели. Тем временем настоящие венгры, жившие относительно мирно, численно значительно увеличились» (78; 123). Несмотря на период двуязычия, они сумели сохранить свой финно-угорский язык, невзирая на немецкоязычное и славяноязычное соседство в отличие от дунайских болгар, утративших прежний тюркский язык и говорящих теперь на одном из славянских языков.
Однако влияние кабар ощущалось в Венгрии и дальше, и даже после того, как их разделили Карпаты, связи между хазарами и венграми прервались не полностью. По данным Васильева (35; 262), в Х в. венгерский герцог Таксони пригласил не установленное количество хазар поселиться на его землях. Не исключено, что среди этих переселенцев было немало хаэарских евреев. Можно также предположить, что и кабары, и позднейшие иммигранты привезли с собой некоторых из прославленных ремесленников, научивших венгров своему искусству (см. выше, глава I, 13).
В процессе овладения новым постоянным местожительством венграм пришлось вытеснить прежних жителей, моравов и дунайских болгар, оказавшихся в итоге на своих теперешних территориях. Другие их славянские соседи – сербы и хорваты – остались на своих традиционных землях. Так в результате цепной реакции, начавшейся на далеком Урале – гуззы потеснили печенегов, те венгров, те болгар и моравов, – карта Центральной Европы стала приобретать свой сегодняшний облик. Место меняющегося калейдоскопа заняла знакомая нам чересполосица.
10
Но вернемся к русам, которых мы оставили в момент бескровного захвата Киева людьми Рюрика, имевшего место примерно в 862 г. В это же время печенеги потеснили на запад венгров, лишая хазар защиты на западном фланге. Возможно, это объясняет ту легкость, с какой русы овладели Киевом.
Однако ослабление военной мощи хазар сделало и византийцев беззащитными перед рейдами русов. Примерно тогда же, когда Рюрик обосновался в Киеве, корабли русов спустились вниз по Днепру, пересекли Черное море и напали на Константинополь. Дж. Бьюри выразительно описывает эти события:
"В июне 860 г. император [Михаил III] выступил со всей своей армией против сарацин. Он успел далеко уйти, когда, получив неожиданные вести, заторопился назад в Константинополь. Войско русов проплыло на двухстах судах по Черному морю, вошло в Босфор, подвергло разграблению монастыри и пригороды на берегах пролива и захватило Княжеский остров. Жители города были совершенно деморализованы внезапно обрушившимся на них ужасом и неспособны что-либо предпринять. Войска [Тагмата], обычно стоявшие в окрестностях города, находились далеко, с императором..., а флот отсутствовал. Опустошив пригороды, варвары приготовились атаковать город. В момент кризиса достойно себя повел святейший патриарх Фотий; он взял на себя задачу вернуть отвагу соотечественникам... Он выразил общие чувства, когда назвал нелепостью то, что над столицей империи, «царицей почти всего мира», измывается шайка славян, злобная и невежественная толпа140. Но еще большее впечатление на чернь произвели чудеса, которые он успешно творил и в предыдущие осады. Вокруг городских стен торжественно пронесли покрова Богоматери; все верили, что, обмокнув их в море, можно поднять ураган. Ураган не поднялся, но вскоре русы стали отходить, и мало кто из ликующих горожан не связал освобождение с вмешательством Царицы Небесной" (21; 419)141.
Добавим для пикантности, что патриарх Фотий, спасший своим красноречием имперский город, был той самой «хазарской рожей» , отправившей святого Кирилла в его миссионерский поход. Что касается отхода русов, то он был вызван поспешным возвращением греческой армии и флота; но патриарх действительно помог горожанам сохранить самообладание в момент тревожного ожидания.
Любопытные комментарии к этому эпизоду можно найти у Тойнби. Он пишет, что в 860 г. русы «были, возможно, ближе к захвату Константинополя, чем когда-либо потом» (114; 448). Он разделяет точку зрения некоторых русских историков, что нападение днепровской флотилии восточных скандинавов, преодолевшей Черное море, было скоординировано с одновременной атакой флота западных викингов, подошедших к Константинополю из Средиземного моря, через Дарданеллы:
«Васильев, Пашкевич и Вернадский склонны полагать, что встреча двух флотилий в Мраморном море была хорошо подготовлена, что дает основания полагать, что над всем этим планом поработал один крупный стратег. Они высказывают предположение, что новгородский Рюрик и ютландский Рорик – одно и то же лицо» (114; 447).
Из этого можно заключить, каков был калибр неприятеля, с которым пришлось иметь дело хазарам. Византийская дипломатия без промедления отдала ему должное и затеяла двойную игру, то ведя войны, то занимаясь умиротворением завоевателя в благочестивой надежде, что русы рано или поздно будут обращены в христианство и присоединятся к пастве Восточной патриархии. Что касается хазар, то они были важным активом на тот момент, но могли быть преданы при первой же представившейся подходящей или даже мало подходящей возможности.
11
На протяжении двух следующих столетий в византийско-русских отношениях вооруженные конфликты чередовались с договорами о дружбе. Воевали в 866 (осада Константинополя), 907, 941, 944, 969-971 гг., договоры заключались в 838-839, 861, 911, 945, 957, 971 гг. О содержании этих в разной степени секретных договоров нам известно мало, однако даже то, что мы знаем, свидетельствует о чрезвычайной сложности дипломатической игры. Через несколько лет после осады Константинополя тот же патриарх Фотий сообщает, что русы прислали в Константинополь послов и – в соответствии с византийской формулой, предписанной для новообращенных, – «молили императора о крещении»142. Бьюри так комментирует это: «Мы не знаем, какие сообщества русов и в каком количестве представляло это посольство, но цель, видимо, была в принесении извинений за недавний рейд и, возможно, в освобождении пленных. Несомненно, некоторые русы были согласны креститься..., но семя упало на не слишком плодородную почву. Еще сто лет мы ничего не слышим о христианстве на Руси. Однако договор, заключенный между 860 и 866 гг., имел, видимо, иные последствия» (21; 422).
К последствиям относилась служба скандинавских моряков в византийском флоте – к 902 г. их там насчитывалось семьсот человек. Появилась также знаменитая «варяжская дружина» – элитная часть из русов и других наемников-северян, включая даже англичан. По договорам 945 и 971 гг. русские правители Киевского княжества даже брали на себя обязательство посылать войска византийскому императору по его запросу (114; 448). При Константине Багрянородном, то есть в середине Х века, в Босфоре постоянно стоял флот русов – уже не для того, чтобы осаждать Константинополь, а чтобы торговать. Торговля была отрегулирована до тонкостей (за исключением моментов вооруженных стычек): согласно «Повести временных лет», по договорам 907 и 911 гг. русским визитерам разрешалось входить в Константинополь только через одни ворота, группами не более пятидесяти человек, в сопровождении государственного мужа, во время пребывания в городе они должны были получать столько хлеба, сколько им требовалось, а также помесячно – запасы другой провизии сроком до 6 месяцев, включая хлеб, вино, мясо, рыбу, фрукты, а «баню им устраивают, сколько захотят». Для обеспечения бесперебойности поставок сбыт провизии на черном рынке за наличные карался отсечением руки. Одновременно союзников настойчиво пытались обратить в православие во имя конечной цели – мирного сосуществования с набирающим мощь народом.
Но от этих попыток было мало пользы. Согласно «Повести временных лет», когда Олег, правитель Киева, заключил в 907 г. договор с византийцами, императоры Лев и Александр (соправители), «обязались уплачивать дань и ходили по взаимной присяге сами целовали крест, а Олега с мужами его водили в клятве по закону русскому, и клялись те своим оружием и Перуном их богом, и Волосом богом скота, и утвердили мир» (102, 65)143.
Минуло прочти полвека, отгремело несколько сражений, состоялось несколько договоров – и Святая Церковь оказалась в одном шаге от победы: в 957 г. киевская княгиня Ольга (вдова князя Игоря) приняла крещение во время своего государственного визита в Константинополь (если не была окрещена еще до отъезда – по этому поводу существуют разные мнения). 144
В «Книге о церемониях византийского двора» описаны пиры и увеселения в честь Ольги, хотя не говорится, как княгиня отнеслась к механическим игрушкам, выставленным в тронном зале, – например, к рычащей фигуре льва. (Другой высокий гость, епископ Луипранд, признается, что смог сохранить хладнокровие только потому, что был заранее предупрежден о готовящихся сюрпризах). Церемониймейстер, которым выступал сам Константин, видимо, сбивался с ног, ибо Ольга была не единственной женщиной в делегации: женщинами были и все ее ближайшие приближенные, мужчины – дипломаты и советники числом 82 человека – скромно держались в хвосте русской процессии" (114; 504)145Перед началом пира произошло небольшое недоразумение, символичное для деликатных отношений между Русью и Византией. Появившись в тронном зале, византийские дамы согласно протоколу пали ниц перед императорским семейством. Ольга осталась стоять, «но было с удовлетворением отмечено, что она несильно, но все же заметно склонила голову. Чтобы указать ей ее место, ее усадили, по примеру государственных гостей-мусульман, за отдельный стол» (114; 504).
«Повесть временных лет» предлагает иную, сильно приукрашенную версию этого государственного визита. Когда был поднят непростой вопрос о крещении, Ольга заявила «Если хочешь крестить меня, то крести меня сам, – иначе не крещусь». И крестил ее царь с патриархом. Просветившись же, она радовалась душой и телом. И наставил ее патриарх в вере, и сказал ей «Благословенна ты в женах русских, так как возлюбила свет и оставила тьму. Благословят тебя русские потомки в грядущих поколениях твоих внуков». И дал ей заповеди о церковном уставе и о молитве, и о посте, и о милостыне, и о соблюдении тела в чистоте. Она же, наклонив голову, стояла, внимая учению, как губка напояемая. [...] После крещения призвал ее царь и сказал ей: «Хочу взять тебя в жены себе». Она же ответила: «Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью. А у христиан не разрешается это, – ты сам знаешь». И сказал ей царь: «Перехитрила ты меня, Ольга»" (102; 82)146.
Когда Ольга вернулась в Киев, «прислал к ней греческий царь послов со словами: „Много даров я дал тебе. Ты ведь говорила мне: когда де возвращусь в Русь, много даров пришлю тебе – челядь, воск и меха и воинов в помощь“. Отвечала Ольга через послов: „Если ты также постоишь у меня в Почайне, как я в Суду, то тогда дам тебе“. И отпустила послов с этими словами». (102; 83 )147.
Ольга-Хельга была, наверное, настоящей амазонкой скандинавских кровей. Как уже говорилось, она была вдовой князя Игоря, считающегося сыном Рюрика и представленного в «Повести временных лет» жадным, безрассудным и жестоким правителем. В 941 г. он напал на византийцев с большим флотом. С пленными русы поступили так: «одних распинали, в других же, расстанавливая их как мишени, стреляли, хватали, связывали назад руки и вбивали железные гвозди в макушки голов. Много же и святых церквей предали огню» (102; 72)148. В конце концов они потерпели поражение от Византийского флота, обрушившего на них греческий огонь. «Феофан же встретил их в ладьях с огнем и стал трубами пускать огонь на ладьи русских. И было видно страшное чудо. Русские же увидев пламень, бросались в воду морскую, стремясь спастись. И так остаток их возвратился домой. И, придя в землю свою, поведали – каждый своим – о происшедшем и о ладейном огне. „Будто молнию небесную, – говорили они, – имеют у себя греки, и, пуская ее, пожгли нас, оттого и не одолели их“» 149– 150–151. За этим столкновением с интервалом в четыре года последовал очередной договор о дружбе. Русы как морской народ были поражены «греческим огнем» сильнее, чем другие враги Византии, и «небесные молнии» стали сильным аргументом в пользу греческой церкви. Тем не менее, готовность к крещению еще не наступила.
В 954 г., после убийства Игоря древлянами, славянским племенем, которое он обложил непосильной данью, Ольга стала киевской правительницей. Свое правление она начала с мести древлянам: сначала велела похоронить заживо послов древлян, приехавших договариваться о мире, потом заперла в бане и спалила заживо делегацию знатных древлян, последовали новые массовые убийства, а в конце концов был спален дотла главный город древлян. До крещения кровожадность Ольги была поистине ненасытной. Но став христианкой, она, как утверждает все та же русская летопись, была «предвозвестницей христианской земле, как денница перед солнцем, как заря перед светом. Она ведь сияла; как луна в ночи, так и она светилась среди язычников, как жемчуг в грязи». Отсюда было уже недалеко до канонизации Ольги как первой святой русской православной церкви.
12
И все-таки несмотря на шум, поднявшийся из-за крещения Ольги и ее государственного визита в Константинополь, последнее слово в бурном диалоге между греческой церковью и русами еще не было произнесено. Сын Ольги Святослав остался язычником, отказавшись прислушаться к материнским увещеваниям. «Когда Святослав вырос и возмужал, стал он собирать много воинов храбрых. И легко ходил в походах, как пардус, и много воевал» (102, 84) 152– в первую очередь, с Хазарией и Византией. Только в 988 г., в княжение его сына, Владимира Святого, правящая русская династия окончательно перешла в вероисповедание греческой православной церкви – примерно тогда же, когда венгры, поляки и скандинавы, включая жителей далекой Исландии, оказались в лоне римской католической церкви. Начал оформляться длительный религиозный раскол мира, в этом контексте иудеи-хазары превратились в анахронизм. Нарастающая близость между Константинополем и Киевом, невзирая на все взлеты и падения в их отношениях, постепенно свела на нет значение Итиля, присутствие хазар на русско-византийских торговых путях и необходимость отдавать им десятую часть от стоимости растущего товаропотока стала обременительной и для византийской казны, и для русских вооруженных купцов.
Симптоматичной для меняющегося отношения Византии к прежним союзникам была уступка русским Херсона. Несколько веков византийцы и хазары то воевали, то интриговали, стремясь отстоять владение этим важным крымским портом, но когда в 987 г. Владимир занял Херсон, византийцы даже не стали протестовать. Как выразился Бьюри, «то была не слишком большая жертва на алтарь нерушимого мира и дружбы с русским государством, набиравшим силу» (21; 418).
Возможно, Херсоном и стоило пожертвовать; но пренебрежение союзом с хазарами, как доказало время, было проявлением близорукости.
1
Рассказывая о русско-византийских отношениях в IX-Х вв., я имел возможность пользоваться двумя подробными источниками: сочинением Константина Багрянородного «Об управлении империей» и древнерусской «Повестью временных лет». Но что касается русско-хазарского противостояния в тот же период, к которому мы теперь обращаемся, то по этому поводу сопоставимые материалы отсутствуют; архивы Итиля, если таковые и существовали, утрачены, и чтобы разобраться в истории Хазарского каганата в последнее столетие его существования, нам придется снова довольствоваться разрозненными намеками, выуживаемыми из сочинений арабских хронистов и географов.
Рассматриваемый период длился примерно с 862 г., когда русы заняли Киев, и примерно до 965 г., когда Святослав разрушил Итиль. После утраты Киева и ухода венгров за Карпаты прежние вассалы Хазарии на западе (не считая некоторых районов Крыма) вышли из-под контроля кагана, поэтому киевский князь мог свободно призвать славянские племена в бассейне Днепра прекратить выплату дани хазарам (102; 84).
Хазары, возможно, примирились бы с потерей ведущей роли на западе, если бы не усиливающееся проникновение русов на восток, в низовья Волги и на берега Каспийского моря. Земли мусульман, прилегающие с юга к «Хазарскому» морю, – Азербайджан, Ширван, Табаристан и другие – были лакомой приманкой для флотилий викингов, которые были не прочь и пограбить их, и устроить там фактории для торговли с исламским халифатом. Однако подступы к Каспию контролировались хазарами, чья столица Итиль находилась как раз в дельте Волги, так же обстояло дело в прошлом с подступами к Черному морю, пока хазары удерживали Киев. Контроль выражался в том, что русам приходилось испрашивать разрешения на проход каждой флотилии и платить десятипроцентный таможенный сбор – ущемление и для гордости, и для кармана.
Какое-то время сохранялось хрупкое равновесие. Караваны русов платили положенную мзду, выходили в Хазарское море и вели торговлю с прибрежными жителями. Но, как мы уже видели, торговля часто сменялась грабежом. Между 864 и 884 гг. (37, 238) отряд русов напал на порт Абескун в Табаристане. Нападение было отбито, но в 910 г. русы вернулись, разграбили город и окрестности и увели взятых в плен мусульман, чтобы продать их на невольничьих рынках. Хазарам это, видимо, создало большую проблему из-за их дружественных отношений с халифатом и наличия в хазарской армии дружины наемников-мусульман. Спустя три года, в 913 г. дошло до вооруженного столкновения, закончившегося резней.
Это важное событие, уже вкратце упоминавшееся (глава III, 3), было подробно описано ал-Масуди, тогда как в «Повести временных лет» о нем умалчивается. Ал-Масуди повествует, как «после 300 года Хиджры [912-913 гг. н.э.] флот русов из 500 судов, с сотней людей на каждом» приблизился к хазарской территории:
«Когда суда русов доплыли до хазарских войск, размещенных у входа в пролив, они снеслись с хазарским царем [прося разрешения] пройти через его землю, спуститься вниз по его реке, войти в реку (канал, на котором стоит их столица?) и таким образом достичь Хазарского моря, [...] с условием, что они отдадут ему половину добычи, захваченной у народов, живущих у этого моря. Он разрешил им совершить это [беззаконие], и они вошли в пролив, достигли устья реки [Дона] и стали подниматься по этому рукаву, пока не добрались до Хазарской реки [Волги], по которой они спустились в город Атиль и, пройдя мимо него, достигли устья, где река впадает в Хазарское море, а оттуда [поплыли] в город Амоль (в Табаристане). Названная река [Волга] велика и несет много воды. Суда русов разбрелись по морю и совершили нападения на Гилян, Дейлем, Табаристан, Абаскун, стоящий на берегу Джурджана, на нефтеносную область (Апшерон) и [на земли, лежащие] по направлению к Азербайджану. [...] Русы проливали кровь, делали что хотели с женщинами и детьми и захватывали имущество. Они рассылали [отряды], которые грабили и жгли»153.
Не пощадили они даже город Ардабиль в трех днях пути в глубь суши. Когда люди опомнились и взялись за оружие, русы, верные своей классической стратегии, покинули берег и укрылись на островах вблизи Баку. Сделав приготовления, местные жители поплыли к ним на своих лодках и торговых судах, "но русы направились к ним, и тысячи мусульман были убиты и потоплены. Русы пробыли на этом море много месяцев. [...] Когда русы набрали добычи и им наскучили их приключения, они двинулись к устью Хазарской реки [Волги] и снеслись с хазарским царем, которому послали денег и добычи, как это было договорено между ними. [...] Ларисийцы [наемники-мусульмане в хазарском войске] и другие мусульмане царства [узнали] о том, что натворили [русы] и сказали царю: "Предоставь нам [расправиться] с этими людьми, «которые напали на наших мусульманских братьев, пролили их кровь и полонили женщин и детей». Царь не мог им помешать, но послал предупредить русов, что мусульмане решили воевать с ними.
Мусульмане собрали войско и спустились вниз по реке, ища встречи с ними. Когда они оказались лицом к лицу, русы оставили свои суда. Мусульман было 15 тысяч на конях и в [полном] снаряжении, с ними были и некоторые из христиан, живущих в городе Атиль. Битва между ними длилась три дня, и Аллах даровал победу мусульманам. Русы были преданы мечу, убиты и утоплены. Спаслось из них около 5 тысяч, которые на своих судах пошли к той стороне, которая ведет к стране Буртас. Они бросили свои суда и двинулись по суше. Некоторые из них были убиты буртасами; другие попали к булгарам-мусульманам, которые [также] поубивали их. Насколько можно было подсчитать, число тех, кого мусульмане убили на берегу Хазарской реки, было около 30 тысяч, и с того времени русы не возобновляли того, что мы описали"154.
Так повествует о провале похода русов на Каспий в 912-913 гг. ал-Масуди. Разумеется, он пристрастен. Хазарский правитель изображен двоедушным интриганом: сначала он выступает пассивным сообщником мародеров-русов, потом позволяет своим людям напасть на них, однако предупреждает об осаде, устроенной «мусульманами» под его же командованием. «Мусульманами» ал-Масуди называет даже булгар, хотя Ибн Фадлан, побывавший у них спустя десять лет, считает, что им еще далеко до обращения. Однако даже сквозь религиозную необъективность у ал-Масуди можно разглядеть дилемму, или даже несколько дилемм, относящихся к хазарскому правлению. Возможно, беды, постигшие жителей прибрежных районов Каспия, их не очень опечалили: те времена не располагали к сантиментам. Но что, если хищники-русы, завоевав Киев и Приднепровье, получат точку опоры на Волге? Кроме того, очередной рейд русов на Каспий мог бы вызвать гнев халифа, который обрушился бы не на самих русов из-за их недосягаемости, а на неповинных – вернее, почти неповинных – хазар.
Отношения каганата с халифатом были мирными, но мир держался на волоске, как следует из рассказа Ибн Фадлана об очередном инциденте. Рейд русов, описанный ал-Масуди, имел место в 912-913 гг., а Ибн Фадлан побывал у болгар в 921-922 гг. Вот что он пишет:
«У мусульман в этом городе [Итиле есть] соборная мечеть, в которой они совершают молитву и присутствуют в ней в дни пятниц. При ней [есть] высокий минарет и несколько муэззинов. И вот, когда в 310 г. х. [922 г.] до царя хазар дошла [весть], что мусульмане разрушили синагогу, бывшую в усадьбе ал-Бабунадж, он приказал, чтобы минарет был разрушен, казнил муэззинов и сказал: „Если бы, право же, я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной неразрушенной синагоги, обязательно разрушил бы [и] мечеть“»(127)155.
Перед нами свидетельство стратегии взаимного устрашения и осознания возможности расширения конфликта. Кроме того, мы еще раз видим, что хазарским правителям была небезразлична судьба евреев в других частях света.
2
Отчет ал-Масуди о рейде русов на Каспий в 912-913 г. заканчивается словами: «Того, что мы описали, русы с этого года уже не повторяли». По горькому совпадению, слова эти были написаны в 943 г., как раз в год, когда русы снова устремились на Каспий с еще более крупным флотом, однако знать того ал-Масуди не мог. После катастрофы 913 г. они на протяжении 30 лет не наведывались в эти края, а теперь снова, видимо, почувствовали силу и решили попробовать; немаловажно, что эта попытка совпала по времени (год-два не в счет) с их походом на Византию под водительством безрассудного Игоря, чье войско пострадало от «греческого огня».
Новое вторжение оказалось успешнее: русы захватили плацдарм на Каспии, заняли город Берду на реке Куре и продержались там целый год. Но потом среди них стала свирепствовать эпидемия, а выживших обратили в бегство. На этот раз арабские источники не упоминают хазарского участия ни в грабежах, ни в боях. Это упущение восполняет каган Иосиф, писавший спустя несколько лет в своем письме Хасдаю: "Я живу у входа в реку [Итиль-Волгу] и не пускаю русов, прибывающих на кораблях, проникать к нам [т.е. в земли арабов на побережье Каспия]. Точно так же я не пускаю всех врагов их, приходящих сухим путем, проникать в их страну. Я веду с ними упорную войну156.
Независимо от того, участвовала ли на этот раз в боях хазарская армия, факт остается фактом: через несколько лет хазары решили закрыть русам проход в «Хазарское море», так что после 943 г. о походах русов на Каспий больше ничего не слышно.
То было очень важное решение, принятое, судя по всему, под влиянием мусульманского населения Хазарии, которое вовлекло каганат в «тяжелые войны» с русами. Об этих войнах мы, правда, ничего не знаем, помимо слов Иосифа в письме. Возможно, дело ограничивалось стычками. Единственным исключением является крупная кампания 965 г., упомянутая в «Повести временных лет» и приведшая к распаду хазарской империи.
3
Предводителем похода был киевский князь Святослав, сын Игоря и Ольги. Выше мы уже отметили, что он «легко ходил в походах, как пардус, и много воевал» – фактически, большую часть своего княжения он провел в военных походах. Несмотря на настойчивые уговоры матери, он отказывался от крещения, «говоря: „Как мне одному принять иную веру? А дружина моя станет насмехаться“» . В «Повести временных лет» сообщается также, что «в походах он не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину или зверину, или говядину и, зажарив на углях, так ел. Не имел он и шатра, но спал, подостлав потник, с седлом в головах. Такими же были и все прочие его воины. И посылал в иные земли со словами „Хочу на вас идти“» (102;84)157.
Кампании против хазар летописец посвящает несколько строк, прибегая к обычному для описания битв лаконичному стилю: «Пошел Святослав на Оку реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал им: „Кому дань даете?“ Они же ответили: „Хазарам – по щелягу от рала даем“. Пошел Святослав на хазар. Услышав же, хазары вышли навстречу во главе со своим князем Каганом и сошлись биться, и в битве одолел Святослав хазар и город их Белую Вежу взял» (102; 84)158.
Белой Вежей («Белым Замком») славяне называли Саркел, знаменитую хазарскую крепость на Дону, однако знаменательно то, что о разрушении Итиля, столицы каганата, в русской летописи не упоминается. К этой теме мы еще вернемся.
Поделиться книгой: