Ярость

Пугая людей своей собакой, Соня медленно двигалась среди этих художественных завалов, оживленно вертела головой и с интересом осматривала экспозиции. Вскоре она оказалась перед стендом, на котором красовался заветный логотип. «Свинья» являла собой эпицентр происходящего события. Ее внушительный стенд был окрашен, в отличие от прочих, в серо-графитовый цвет. Зрителей перед ним было так много, что Соня не смогла ничего разглядеть. Потолкавшись за спинами людей, она усадила Перро, прицепила ему на ошейник бедж «Участник выставки» и стала пробираться вперед. Во всю длину огромного стенда были вывешены десять холстов – часть знаменитой «Картины Жизни» братьев Лобановых. Справа и слева на боковых простенках висели металлические панно «Global Tool» и фотографии Артемона. Ее инсталляции на стенде не было. От неожиданности Соня задержала дыхание.

– Ну что, не понимаешь? – раздался рядом звонкий и издевательски веселый голос.

– Артемон! – Соня растерянно уставилась на возникшего перед ней человека-собаку. Обтягивающий тело серый латексный комбинезон с овальными дырами, обнажающими ягодицы, длинный подпружиненный хвост с кисточкой – Артемон был при полном своем параде. Венчал этот ошеломительный костюм клепаный ошейник на шее и длинная хромовая цепочка, которой он был прикован к стене.

– Артемон, я что-то не понимаю, а где?..

– Тебя, милочка, слили к туалету.

– Что? – задыхающимся шепотом переспросила Соня.

– Во-он Дольф! – указывая куда-то в толпу, сообщил Артемон со змеиной улыбочкой. – У него и спроси.

Он хохотнул, приветливо помахал кому-то в толпе и вдруг, склонившись, быстро шепнул Соне на ухо:

– Я же говорил тебе, чтобы ты ему дала. Вот видишь, как получилось… А теперь, Штейн, извини. Меня фотографируют!

Бодро отпрыгнув в сторону, он принял одну из своих неотразимых поз, и вокруг засверкали фотовспышки.

Момент для того, чтобы дать этому уроду пощечину, был упущен. Чувствуя, что сейчас разрыдается, Соня сделала несколько неуверенных шагов по направлению к представительной компании, в которой маячила лысина Дольфа, но остановилась и, красная от стыда, стала обдумывать случившееся. В памяти всплыл давнишний разговор, имевший место на какой-то вечеринке, где пьяный Артемон хвастался одним решившим его выставочную карьеру минетом и, указывая друзьям-художникам на декольтированную Сонину грудь, с хохотом советовал ей тоже улечься под Дольфа.

– Ради искусства, – заявил тогда Артемон, – не грех и душу заложить, не то что сексом заняться.

Но молоденькая Соня, переживавшая глубочайшую влюбленность в художника Амурова, тогда даже не обиделась. Счастье ослепляет. Нет, она знала, вернее, догадывалась, что нравится многим, что ее тело приковывает взгляды взрослых мужчин. Наверное, и Дольф – не исключение. Все они, Горский, Дольф, Зиновий, при встрече облизывали ее взглядами… Сообразив, кем почитают ее владельцы галереи, друзья-художники и в какой зависимости оказалось ее творчество, Соня тяжело задышала, утерла едва проступившие слезинки и, решительно сдвинув брови, кинулась в атаку.

– А я вам говорю, нет в мире таких цен на этих художников! – на прекрасном русском языке кипятился седовласый искусствовед из Берна, недоуменно вздевая брови и размахивая какими-то каталогами. – Вы тут, в России, не видите реальности. Откуда вы берете подобные цены?

Дольф деликатно сопел и щурился, пытаясь не реагировать на выпады швейцарца, но тот не унимался:

– Это ценовая провокация, такого не может быть!

Разговор получался до крайности неприятным. Мало того, что надоедливый иностранец портил торжественность момента, он, и сам того не зная, бил в очень слабое место, добавляя к прочим сомнениям Дольфа еще и скользкую неуверенность в положении. Цена, будь она проклята! Оглянувшись на спокойно улыбающегося Тропинина, он убедился, что делать теперь все равно нечего и обратного хода нет.

– Знаете что, – решив наконец разделаться с оппонентом, надменно заявил Дольф. – Есть новая реальность, которую вы из упрямства не хотите признавать. Уверен, что не только вам – многим сейчас очень невыгодно пускать на мировой рынок российских художников, вот вы и плетете всякую чушь про цены и провокации. Если картины покупают, значит, цены, которые за них платят, существуют, нравится вам это или нет, а я продал половину картин еще до открытия. Может быть, вам не подходит именно «Картина Жизни»? Тогда другое дело, но в том и другом случае мне абсолютно безразлично ваше мнение. Оглянитесь вокруг, пройдитесь по выставке. «Новая реальность» в современном российском искусстве существует! Факт невозможно отрицать.

– Какой факт, господин Анапольский? – с изумленным сожалением воззрился на него швейцарец.

– Ну, хотя бы тот, что вчера работа Близнецов была куплена на престижном западном аукционе за сто пятьдесят тысяч евро! Вот откуда такие цены на моих художников, а сейчас извините – я занят!

Обескураженный искусствовед с сомнением уставился на красные точки под злополучной «Картиной Жизни», а улыбающийся Виктор шепнул Дольфу:

– Все правильно, держи удар. Пусть говорят, что хотят. Ты же знаешь наше правило: что бы ни говорили – лишь бы говорили. Победителей не судят, а уже через три дня круче Близнецов не останется никого.

Дольф недоуменно уставился на него.

– А что у нас через три дня?

– Сам увидишь.

Привыкший к его манере говорить загадками и единолично решать все на несколько шагов вперед, Дольф даже не стал переспрашивать и решил вновь заняться посетителями. Однако если от неприятного разговора о ценах кое-как удалось отбояриться, то, оглядев сейчас плотную массу зрителей, он понял – с самой картиной дела обстоят не так благополучно. По растерянным улыбкам и застывшим лицам было видно, что развернутая одним фронтом «Картина Жизни» вызвала у многих недоумение, близкое к шоку. Живописная манера Близнецов, напоминающая журнальную графику, и раньше являлась поводом для насмешек (было в ней что-то от некачественно нарисованных мультфильмов), но сегодня публику потряс сам сюжет. Впервые все воочию увидели расхваленный критиками проект. Вывешенные без зазора, один к одному, десять холстов покрыли весь стенд, образовав монументальную панораму, в центре которой громоздились башни Кремля с Красной площадью. По площади маршировали полчища счастливых геев, с трибуны Мавзолея за происходящим парадом следили затянутый в кожаные садомазо-ремни голый Сталин и дружески обнимавший его за талию голый Гитлер.

Эти двое обнаженных производили настолько странное впечатление, что, взглянув на них снова, Дольф почувствовал раздражение и тревогу. Картина его угнетала. Все в ней было слишком цинично. Толпа, разглядывавшая картину, странно молчала. Дольф ощутил тошнотворную волну головокружения и в подтверждение своих самых худших опасений был тут же атакован журналистами.

– Как настоящее имя автора той работы, где изображен половой акт человекоподобной собаки и бородатого мужчины с плетью? – улыбаясь, спросил сероглазый молодой человек, представившейся собкором федерального телеканала.

– Настоящее имя – его личное дело, а вот авторство принадлежит Артемону.

– А не кажется ли вам, что «Картина Жизни» художников Лобановых оскорбляет чувства зрителя своей намеренной провокативностью? – подхватила рыжеволосая девушка с диктофоном.

– Если человек пришел на выставку современного искусства, он должен быть готов к любым переживаниям. Вы же меня спрашиваете о каких-то явных штампах и ассоциациях, построенных на первичном, неглубоком восприятии, как будто требуете однозначного ответа: «Зачем и по какому праву?» Это неверно. Никто не имеет права так ставить вопрос, только сам творец. Да и к тому же здесь не учебное заведение для растущего юношества, которое нужно беречь от разрушительных воздействий черных медиапотоков, и не культовое собрание – даже не выбор государственного музея: это территория современного искусства, тут возможно все. Абсолютно все. Лично я не вижу никакой провокации, а если она и есть, то только художественная, а в этом случае, уверен, она даже на пользу этой картине, как и любая удачно найденная новая фраза в современном художественном языке. А в целом – не делайте из мухи слона.

– Как вы сами можете прокомментировать подобный художественный знак?

– Картина – вызов обществу?

Журналисты и телевизионщики как по команде набросились на Дольфа. Приготовившись к обороне, тот увидел за их спинами улыбающегося Тропинина.

«Проклятье. Опять меня подставил», – только и успел подумать Дольф.

– Знаете, – неуверенно начал он, сердито посматривая на коварного партнера, – современное искусство и работу художника вообще-то нельзя мерить такими мерками, как традиционная мораль и уважение. Перед вами не общественный памятник на площади, а всего лишь картина, взгляд одного, в данном случае двоих человек, ее соавторов. Да, сюжет «Объятий на Мавзолее» может вызывать разные мнения, особенно у людей старшего поколения, но мне кажется, что в нем заложен совсем другой подтекст, нежели тот, что первым бросается в глаза. Вы по-прежнему намеренно пытаетесь трактовать работу в каком-то протестно-неуважительном ключе по отношению к обществу и народной памяти, а ведь данная работа – всего лишь сюжетная фантазия и не более того…

– А что, по-вашему, должны чувствовать люди, для которых оба персонажа стали источником невообразимых бед и страданий? Например, ветераны Отечественной войны или жертвы сталинских репрессий?

– Никаких комментариев на эту тему. Вы раскачиваете беседу в ненужном направлении.

– Есть ли какая-то грань нравственности, за которую художник не должен ступать, выискивая темы для своих работ?

Быстро сообразив, куда начинает катиться разговор, Дольф сделал знак рукой, обозначающий, что импровизированная конференция закончена, и попытался скрыться, но тут же уткнулся в разъяренную художницу.

– А, Соня! – натужно улыбнувшись, воскликнул Дольф. – Здравствуй. Как дела? Да, вот, кстати говоря, – торопливо добавил он, обращаясь к Тропинину. – Познакомься. Хочу представить тебе новое дарование, Соня Штейн. Стажировалась по гранту в школе искусств у Зиновия Геймана, сейчас пробует силы у нас.

Виктор с интересом уставился на девушку.

– Рудольф Константинович! – срывающимся голосом пролепетала задыхающаяся от волнения художница. – Вы обещали взять мои работы на выставку, а вместо этого их запихнули в самый дальний угол!

– Вот как! – воскликнул Дольф, разыгрывая невинное удивление.

– Боже мой, Дольф, что ты опять натворил? – хитро прищурившись, поинтересовался Тропинин. – На тебя бесконечно жалуются журналисты, а теперь еще и художники! Тем более такие красивые! Объяснись сейчас же!

– А чем ты недовольна? – пробурчал не ожидавший подобного поворота Дольф, с которого разом слетели все остатки лоска и приторность. – Было бы обидно, если бы тебя вообще не взяли, но ты же представлена. Просто твою инсталляцию разместили в дружественной нам галерее, так как у нас на стенде не хватило места, вот и все. Не понимаю, какие могут быть претензии? И вообще, знаешь что, Штейн. – Тут Дольф насупился еще больше. – В таком тоне со своими приятелями разговаривай – надо же, волчья ягодка. Ты кто? Никому не известная художница, и звать тебя пока никак. Перед тобой была одна задача – появиться в Манеже, а для первого раза с такими работами тебе вообще должно быть безразлично, на каком стенде тебя выставят.

– А что мои работы? – хлестко огрызнулась Соня. – Они же вам еще недавно нравились.

– Может, и нравились, – раздраженно передразнил ее Дольф, пытаясь поскорее закончить неприятный разговор. – Мне многое нравится, и что с того? Сегодня нравится, завтра не нравится, я не должен перед тобой отчитываться!

– Дольф, Дольф, – осадил его Виктор. – Полегче.

– Хорошо, если ты и уважаемый Виктор Андреевич так настаиваете на этом объяснении, отчитаюсь! – начал глумиться Дольф. – Одна работа Близнецов, – он эффектно продемонстрировал Соне свой толстый указательный палец, – всего лишь одна их работа стоит в сотни раз больше, чем твоя кровать и невнятные абстракции.

– Вот как! – ершисто выпалила Соня. – Зачем же вы меня вообще позвали? Ну и выставляли бы своих Близнецов.

– Мы выставили тебя, потому что у нас есть определенные надежды. А чтобы ты не обижалась, могу сказать, что многие, уверяю, очень многие художники были бы счастливы оказаться на твоем месте. Такой вот шоу-бизнес. Я внятно выражаюсь? Извини за прямоту, но сама напросилась. И не нужно скандалить, иди лучше посмотри выставку, погуляй, потом поговорим…

Дольф смерил девушку презрительным взглядом и, взяв улыбающегося Тропинина за локоть, попытался увести его, но Соня, ужаленная таким позорным объяснением, не успокоилась и крикнула им в спину:

– Значит, права эта подстилка Артемон?

– Не понимаю, о чем ты? – устало спросил Дольф, медленно поворачиваясь к возмутительнице спокойствия.

– Он заявил, что нужно было переспать с вами, – явственно и четко прозвучал ответ молодой художницы. – Тогда бы мои картины не висели бы у туалета.

Виктор даже присвистнул от удовольствия: его начал занимать происходящий разговор. Дольфа перекосило. Вынужденный улыбаться обступившим их недоумевающим журналистам, он отчеканил с шипящей злобой:

– Может, Артемон и прав. Ты, конечно, девушка очень сексапильная, однако и такую красавицу я должен предупредить: если и дальше будешь выкидывать здесь свои подростковые истерики, я поставлю на твоем красивом имени такую жирную точку, что после нее тебе в искусстве даже секс не поможет. Обещаю, так оно и будет. А пока не мешайся под ногами, здесь выставочный стенд, а не бордель. Иди домой, не мешай работать, у меня идут продажи и работа с прессой, а тобой лично после всего этого я больше не занимаюсь.

– Не знаю, как продажи, но если вы меня выгоняете, то прессы у вас будет много! – отчеканила озверевшая художница.

– Что-о?

Вконец обозлившийся Дольф попросил извинения у всех, кто так или иначе стал свидетелем нелепого разговора, и потребовал от особо назойливых журналистов выключить камеры.

– И что же ты сделаешь? – ледяным голосом пригвоздил он зарвавшуюся художницу к позорному столбу. – Было бы интересно посмотреть.

Соня тяжело молчала.

– Артемон, как и все пидорасы, талантлив во всем и, в отличие от тебя, еще и старается понравиться публике: гляди, как скачет, весь в образе, ну а ты-то что? Чем удивишь прессу? Может, промчишься верхом на своей собаке? На нас уже и так все смотрят, так что теперь не стесняйся, давай, лови момент, ну чего же ты, покажи нам, что еще можешь, кроме своей дэпэишной мазни?

Понимая, что в жизни замаячил конец всему, красная от злости Соня сжала кулаки.

– Сейчас увидишь.

– Ничего я не увижу, – равнодушно заверил ее Дольф. Он подошел к ней вплотную и прошептал на ухо: – Мне говорили, что ты слабый художник, а я не соглашался. Но теперь сам вижу, что ты просто ноль, такой же истеричный ноль, как и твой дружок Тимур.

– Так, значит, ноль? – окончательно затягивая узел на собственной шее, глухо прорычала Соня.

– Абсолютный, голый ноль, – подтвердил повеселевший Дольф и добавил: – Не путать с «ноль-объектом», это не про тебя.

Потеряв контроль над собой, Соня как пружина отскочила от него и едва не уронила стоявшего рядом Зиновия Геймана. Сжимая дрожащие губы, она, как во сне, сквозь пелену слез едва видела мутные фигуры окружающих и, будучи не в силах бороться с разрывавшим душу гневом, бросилась прочь. Многие из присутствующих сочувственно покачали головами, но тут же улыбнулись, когда следом за несчастной девушкой поплелся похожий на трусливого льва понурившийся Перро.

Когда конфликт таким образом ликвидировался, Виктор со смехом похлопал Дольфа по плечу:

– А я тебя даже зауважал. Растоптал девчонку, зверюга. Ты сегодня в ударе. Самому не страшно? Журналисты, критики, художники – всем уже досталось, я даже сам тебя побаиваться начинаю. Эта история будет даже похлеще, чем скандальчик с голым Сталиным.

Дольф вымученно попытался улыбнуться.

– Нет, ну а если серьезно, так это и есть та самая подруга Амурова? «Эффектная девица, обожающая перформанс»? Я ничего не путаю?

Вынужденный поминутно с кем-то раскланиваться, Дольф раздраженно пробурчал:

– Она. Вот сучка, кто бы мог подумать! Как с цепи сорвалась.

– Знаешь, Дольф, когда я тебе говорил, что нам нужен новый проект, а женское искусство никому не нужно, я вовсе не это имел в виду. Знаешь, в ней что-то есть, какая-то искра Божья. Нужно разобраться. Скажи, пожалуйста, а ты и вправду предлагал ей лечь в койку?

Дольф возмущенно засопел.

– И не думал, вот те бог!

– Правильно, – похвалил Тропинин. – В нашем деле нужно тоньше работать. Однако насчет перформанса ты безусловно прав: судя по всему, девица на чувствах, и вообще без тормозов. Хорошо, когда у художника темперамент. Гораздо хуже, когда эмоций нет, а есть один голый расчет, вот как, например, у твоего протеже Артемона – в этом случае таланту уже не помочь, он предсказуем, и живой энергии из него не получишь. Признаюсь, я настолько впечатлен вашей беседой, что теперь мне просто не терпится взглянуть на ее творения. Давай, показывай, куда ты засунул молодого, талантливого и подающего такие надежды художника?

Не понимая, шутит компаньон или говорит серьезно, Дольф повел Виктора показывать.

– Рудольф Константинович! Рудольф Константинович! – заволновалась журналистская братия, увидев, как Дольф и Тропинин покидают стенд. – Еще несколько вопросов. Вы хотите, чтобы картину братьев Лобановых увидели нынешние обитатели Кремля?

– Без комментариев!

– Вы намеренно выставили это произведение, чтобы привлечь их внимание?

– Без комментариев!

– Кто была эта молодая девушка, которая только что вас покинула?

Отмахнувшись от журналистов как от назойливых мух, Дольф шепнул что-то своим ассистентам и бросился догонять Виктора. Чувствуя интересное продолжение, следом потянулись распробовавшие вкус первой крови журналисты.

«Арт-Манеж» уже набрал обороты, и выставка была полна зрителей. Обсуждая на ходу успехи и неудачи коллег, Виктор и раздосадованный Дольф не спеша шествовали по залу, но спокойно дойти до цели им было не суждено. С грохотом распахнулась дверь одного из подсобных помещений, и на их дороге снова встала Соня Штейн. Дольф побледнел как лист бумаги. Сжимая в правой руке топор с пожарного щита, а левой удерживая на поводке оскалившуюся собаку, Соня двинулась на оцепеневших любителей искусства. Молодая художница была абсолютно голая.

Пресса взвыла от радости, а скучавший от вынужденного безделья охранник лишился дара речи. Глупо растопырив руки, он качнулся вперед, но девушка замахнулась на него топором, и черный костюм трусливо замер на месте.

– Слушайте! – срывающимся от возбуждения голосом воскликнула художница. – Слушайте! Меня больше нет! Я ноль!!! Я голый, абсолютный ноль!

В возникшей сумятице и неразберихе никто ничего не понял и слов не разобрал.

– Я ноль! И мои картины ноль! Я умерла как художник!

Соню немедленно начали фотографировать и с нарастающим интересом вслушиваться в ее монолог.

– Но я все равно покажу вам актуальное искусство, самое актуальное на этой выставке! – надрывалась девушка. – Оно свершится сейчас, идите за мной, и вам будет о чем поговорить!

Воодушевившись этим призывом, изумленная публика сообразила, что ничего страшного не происходит, и с живейшим интересом стала следить за развитием действия. Мужчинам начавшийся перформанс так понравился, что многие даже покраснели от удовольствия. И действительно, вид молодого тела был настолько притягателен, что, несмотря на всю абсурдность происходящего, все как зачарованные смотрели на возбужденную Соню, а она в упор смотрела на растерявшегося Дольфа и многообещающе грозила ему красным топором.

Продолжая кричать что-то про смерть художника, девушка в считаные минуты собрала вокруг себя кучу журналистов и была уже освещена ярким светом телекамер. Гул голосов, крики и недоуменные возгласы собрали целое столпотворение зрителей, возник настоящий ажиотаж.

– Все за мной! – как боевой клич прокричала акционистка. – На смерть искусства!

– Вызывай ментов, – только и успел прошептать Дольф оторопевшему охраннику.