Заканчиваю же я, пьяно стеная на полу, на этот раз возле матраса Дейва, забыв, что его даже нет дома.

Но насколько я помню, в то утро случилась странная вещь: еще до того, как Коди позвонил из долины: я вновь чувствую себя беспомощно идиотски подавленным, вздыхаю при воспоминании о смерти Тайка и вспоминаю тот тянущийся пляж, а рядом с батареей в туалете лежит копия с босвелловского Джонсона, о котором мы так счастливо спорили сегодня в машине: открываю первую попавшуюся страницу, затем еще одну и начинаю читать с левого верхнего абзаца, и вдруг я вновь в бесконечно прекрасном мире: старый Док Джонсон и Боссвелл навещают замок в Шотландии, принадлежащий покойному другу по имени Рори Мор, пьют шерри у огромного камина, рассматривая висящий на стене портрет Рори, вот окно Рори, Джонсон вдруг говорит:» Сэр, вот что бы я сделал, чтобы иметь дело с мечом Рори Мора» (на портрете старый Рори стоит в шотландской накидке) «Я бы вошел к нему с кинжалом и с удовольствием вонзил его в него, как в животное», и смутно сквозь похмелье я понимаю, что если и был какой-нибудь способ выразить вдове Рори Мора свою печаль по поводу несчастных обстоятельств, приведших к его смерти, то только этот – Такой жалкий, иррациональный, и все-таки совершенный – Я бегом спускаюсь на кухню, где Дейв Вейн и другие уже чем-то завтракают, и начинаю им все это зачитывать – Джоунси подозрительно поглядывает на меня поверх своей трубки, ибо что это за литературщина в столь ранний час, но я вовсе не литературен – Я вновь вижу смерть, смерть Рори Мора, но реакция Джонсона на смерть идеальна, так идеальна, что я могу только желать, чтобы старина Джонсон сидел теперь на этой кухне – (На помощь! Я думаю.).

Звонит Коди из Лос-Гатоса с известием, что потерял работу в шиномонтажной мастерской – «Потому что мы там вчера вечером были?» – «Нет-нет, вовсе не поэтому, ему пришлось уволить несколько человек, поскольку закладная обирает его до нитки и все такое, и какая-то герба пытается засудить его за подделку чека и все такое, короче, парни, мне придется искать другую работу, мне ведь нужно платить ренту и здесь все азе…., О старина, как насчет, ты не мог бы, я прошу или я не прошу, о миленький, Джек, ах, ссуди меня сотней долларов, а?» – «Ей-богу, Коди, я сейчас приеду и ПОДАРЮ тебе сотню долларов» – «Ты правда это сделаешь, слушай, да мне только в долг и достаточно, но если ты настаиваешь, хм» (ресницы в волнении хлопают по трубке, ведь он знает, что я в самом деле это сделаю) «ты, старина, любовь моя, как ты собираешься приехать сюда, и отдать эти деньги сынок, и порадовать мое старое сердце» – «Меня Дейв отвезет» – «О'кей, с этим я тут же выплачу ренту, и поскольку сегодня среда, почему, четверг или что там, точно четверг, почему бы мне не поискать работу до следующего понедельника, а вы сможете остаться, и мы проведем долгий уик-енд, валяя дурака и разговаривая, парень, как раньше, бывало, я могу вас в шахматы разнести или бейсбол посмотрим», и шепотом:» и мы сможем смыться в город и повидаться с моей крошкой» – Я спрашиваю Дейва Вейна, и да, он готов в любое время, он просто следует за мной, как и я сам часто следую за людьми, и мы снова двигаем.

И по дороге подбрасываем Монсанто до лавки, а ко мне внезапно приходит идея поехать всем втроем с Дейвом и Коди в хижину и провести там крутой сумасшедший уик-енд (как?), но когда это слышит Монсанто, он тоже загорается, на самом деле он еще привезет туда своего маленького приятеля китайца Артура Ма, а в Санта-Крузе мы захватим с собой МакЛиара и навестим Генри Миллера, и вдруг заваривается очередная огромная попойка.

Так что «Вилли» ждет на улице, я иду в магазин, беру бутылку, Дейв колесит на «Вилли» вокруг, Рон Блейк и теперь еще Бен Фаган сидят на заднем матрасе, я в своем кресле-качалке впереди, и широким полднем мы вновь с болтовней мчимся по шоссе Бей Шор повидать старину Коди, а за нами Монсанто в своем джипе и с Артуром Ма, теперь уже два джипа, и как вы увидите, еще два прибавятся – К середине дня добираемся до Коди, у него уже полно гостей (местные лос-гатосские литераторы и целая куча других людей, да еще телефон постоянно звонит), и Коди говорит Эвелин:» Я просто пару дней проведу с Джеком и этой бандой, как в прежние времена, а с понедельника выйду на работу» – «О'кей» – И вот все мы едем в прекрасную лос-гатосскую пиццерию, где в пиццу на дюйм накладывают грибов и мяса и анчоусов, и всего, что пожелаете, я размениваю в супермаркете чек, Коди забирает сотню, отдает в ресторане Эвелин, и чуть позже два джипа продолжают свой путь в Монтерей и далее по той проклятой дороге, где я хромал, когда стер ноги, и до пугающего моста над Ратон-Каньоном – А я-то думал никогда его больше не увижу. А вот ведь возвращаюсь, да еще с кучей экскурсантов – Пока мы преодолеваем горную дорогу, виднеющийся внизу каньон заставляет меня кусать губы от восторга и печали.

18

Это знакомо так, как старое лицо на старой фотографии, словно я уехал миллион лет назад от всех этих солнечно-тенистых кустов на скалах и бездонной синевы моря, что белой пеной омывает желтый песок, от тех потоков желтого «arroyo», что струятся с мощных плеч утеса, тех дальних голубых лугов, от этого тяжеловесного стонущего смещения горных пластов, которое так странно видеть после нескольких дней любования маленькими личиками и ротиками людей – Словно у природы гигантское лицо прокаженного Гаргантюа с широкими ноздрями, здоровенными мешками под глазами и ртом, способным поглотить пять тысяч джипов и десять тысяч Дейвов Вейнов вкупе с Коди Помереями, даже не вздохнув с сожалением при воспоминании об этом – Вот они, печальные контуры моей долины, ущелья, увенчанная шапкой гора «Мьен-Мо», дремучие леса, к которым спускается наша дорога, и внезапно, ну конечно же, бедняга Альф, снова пасется в обеденное время у коралловой изгороди – Вот и ручеек подпрыгивает, как будто ничего никогда не было, и даже днем выглядит немного мрачным и скудным среди переплетения трав.

Коди никогда раньше не видел этот край, хотя на сегодняшний момент он уже старый калифорниец, и я вижу, все это произвело на него сильное впечатление, и даже рад, что он выбрался с нами на эту маленькую прогулку и любуется грандиозным видом – Он снова как маленький мальчик, впервые за несколько лет, его как будто отпустили из школы, работы нет, счета оплачены, и ничего не надо делать, только меня развлекать благодарно, глаза его сияют – На самом деле с тех самых пор, как он вернулся из Сан-Квентина, что-то в нем постоянно было мальчишеское, как будто стены тюрьмы выбрали из него всю мрачную взрослую натянутость – На самом деле каждый вечер после ужина в камере, которую он делил с тихим бандитом, он склонял свою серьезную голову над ежедневным, или по крайней мере еще-одно-дневным посланием к своей подруге Билли, полным философских и религиозных размышлений – И если не спится в тюремной койке, когда свет уже погашен, появляется достаточно времени, чтобы вспомнить мир и, конечно, ощутить его сладость, если таковая имеется (хотя в тюрьме мир вспоминать всегда сладостно, как бы ни было тяжело, как это показывает Жене), в результате он не только понес наказание жестокой горечью (и, разумеется, всегда полезно на два года оторваться от алкоголя и чрезмерного курения) (а также регулярно спать), он вновь стал как подросток, но как я уже сказал, думаю, что все уголовники так мальчишески выглядят, когда только вышли – Общество, стремясь сурово наказать преступников, помещая их за охранительные стены, на самом деле обеспечивает их бoльшей силой для будущих преступлений, славных и не очень – «Ну, чтоб меня черти взяли», повторяет он при виде этих утесов и скал и свисающих лиан и мертвых деревьев – «ты хочешь сказать, ты один тут жил три недели, а почему бы и мне не осмелиться… ночью-то тут должно быть жутко… глянь-ка на того старого мула внизу… мужик, ты врубись в ту страну красного дерева позади… и'богу напоминает мне старую Колораду, когда я каждый день по тачке угонял и уезжал в холмы типа таких с какой-нибудь свеженькой из колледжа» – «Юм-юм», говорит Дейв Вейн, поднимая на нас от своей «баранки» взгляд большого увальня, свои огромные сумасшедшие возбужденнные сияющие глаза, полные юм-юма и ябъюма тоже – «'начит парни, нет у вас далеко идущих планов, типа взять сюда компанию школьниц и поразвлечь там этот предмет нашей беседы», говорит Коди расслаблено и печально.

Позади нас неотступно колесит джип Мосанто – В Монтерее Монсанто уже позвонил Пэту МакЛиару, тот на лето остался с женой и ребенком в Санта-Крузе, МакЛиар уже следует за нами в своем джипе, всего в нескольких милях – Это большой день «Большого Сюра».

Мы скатываемся с холма, чтобы пересечь ручей и у коралловой ограды я гордо выхожу, чтобы официально открыть ворота и впустить процессию – Мы трясемся по двухколейной грунтовой дороге к хижине и паркуемся – Сердце мое вздрагивает при виде нее.

Видеть хижину такой печальной и такой словно по-человечески вечно ждущей меня, слышать как вновь и только для меня заводит свою песню мой маленький аккуратный бурливый ручеек, видеть тех же самых голубых соек, что ждут меня среди ветвей дерева и, может быть, с ума сходят оттого, что я снова вернулся, потому что не было меня здесь, чтобы класть им каждое благословенное утро, ах, «Чериос» на перила крыльца – И фактически первое, что я делаю, это врываюсь в дом и отыскиваю для них немного еды – Но вокруг так много народу, что они боятся ее попробовать.

Монсанто весь разодет в свои старые тряпки и предвкушает винопитие и, пока мы целый уик-енд разговариваем в чудесной хижине, снимает с гвоздей на стене большой симпатичный топор, выходит и принимается стучать по огромному бревну – На самом деле это половина дерева, оно упало здесь давным-давно, и время от времени его пытаются расколоть, но сейчас он уверен, что сможет расколоть его на две части, потом еще на четыре, так чтобы позже мы могли, наконец, наколоть из него здоровенных поленьев, как для костра —

Тем временем малютка Артур Ма, который никуда не отправляется без своей бумаги для рисования и фломастеров «Желтая лихорадка», уже сидит в моем кресле на крыльце (и еще надел мою шляпу) и рисует одну из своих бесконечных картин, коих он производит по двадцать пять штук в день, и на следующий день еще столько же – Он разговаривает и продолжает при этом рисовать – У него есть фломастеры всех цветов, красный, синий, желтый, зеленый, черный, он рисует чудесные всплески подсознания и может создавать отличные объективные сценки, и вообще все, что захочет, вплоть до карикатур —

Дейв забирает наши с ним рюкзаки из «Вилли» и бросает их в хижину, Бен Фаган слоняется неподалеку у ручья, попыхивая трубочкой со счастливой улыбкой бхикку, Рон Блейк распечатывает стайки, которые мы купили по дороге в Монтерее, а я уже отколупываю пластиковые пробки с бутылок с такими мастерскими манипуляциями «дерни-крутани», каким научаешься лишь после долгих лет винопитие на бульварах Запада и Востока.

Все то же, туман реет над стенами каньона, затмевая солнце, но солнце не сдает позиций – Нутро хижины и огонь, в конечном итоге разведенный, суть все то же дорогое возлюбленное жилище, это особенно ясно сейчас, в момент, когда я вижу его как необыкновенно удачно закомпонованный снимок – Ветка папоротника все еще стоит в стакане с водой, там и книги – Аккуратные банки с бакалеей выстроились вдоль полок – Я возбужден своим прибытием сюда с компанией, но и грусть тоже притаилась, та, что позже зазвучит в словах Монсанто:» Это место из тех, где нужно быть одному, ты знаешь? Когда привозишь сюда большую тусовку, что-то оскверняется, не то что бы я имел в виду нас или кого-нибудь конкретно? в этих деревьях такая печальная нежность, что воплями не стоило бы оскорблять ее, или даже разговорами» – Я и сам это чувствую.

Всей тусовкой мы спускаемся к морю вниз по тропе, проходящей под «этим сучьим мостом», как обозвал его Коди, с ужасом глядя вверх – «Да, эта штука кого угодно отпугнет» – Но хуже всего для такого старого водителя, как Коди, да и для Дейва тоже, те погибшие старые шасси в песке; они полчаса рассматривали обломки в песке и качали головами – Тем временем мы обошли весь пляж и решили вернуться сюда ночью с выпивкой и фонариками и разжечь огромный костер, а сейчас пора обратно в хижину, готовить бифштексы и выпивать, и джип МакЛиаров уже прибыл и припарковался, да вот он и сам, МакЛиар и его прекрасная блондинка жена в обтягивающих синих джинсах, что заставляет Дейва сказать: «Юм-юм», а Коди:» Да, правильно, да, правильно, ох мда, милый, да».

19

Глубоко в каньоне начинается большая шумная пьянка – Туманные сумерки холодом сочатся в окна, и эти дуралеи требуют закрыть деревянные ставни, так что всем нам приходится сидеть при свете единственной лампы, кашляя из-за дыма, но им наплевать – Они думают, это от бифштексов дым – Один из кувшинов у меня в руке, и я его не выпущу – МакЛиар, красивый молодой поэт, он только что закончил самую фантастическую поэму в Америке, называется «Темно-коричневая», в которой описаны все детали его тела и тела его жены в их экстатическом единении и причастности, все нараспашку, и так далее, и много еще чего, он настойчиво порывается прочесть ее вслух – Но я тоже хочу почитать свое «Море» – А Коди с Дейвом Вейном говорят о чем-то левом, а глупыш Рон Блейк поет в стиле Чета Бейкера – Артур Ма рисует в углу, и все это приблизительно вот так:

«Вот что делают старики, Коди, они медленно задом наперед въезжают на участок для парковки у Спасительного Супермаркета» – «Да, верно, я рассказывал тебе о моем велосипеде, но что они делают, да, видишь, это потому, что пока старуха делает покупки в той лавке, они рассчитывают припарковаться поближе к выходу и таким вот образом они полчаса продумывают свой великий маневр и медленно пятятся со своего участка, с трудом могут даже обернуться, чтобы глянуть, что там сзади, а обычно ничего и нет, потом они очень медленно и с дрожью рулят к тому участку, который наметили, но какой-нибудь случайный мужик в тот же миг занимает его своим пикапом, а старики чешут репу и скулят:» Оууу, эта нынешняя молодежь», ах, да, но этот мой ВЕЛОСИПЕД в Денвере, скажу тебе, он у меня сумасшедший был, и колесо вихлялось так, что поневоле пришлось изобретать новый способ управляться с ним, правила, понимаешь…» – «Эй Коди, выпей», ору я ему в ухо, а МакЛиар тем временем читает:» Поцелуй мое трико во тьме, огненная впадина», а Монсанто хихикает, обращаясь к Фагану:» Так вот, этот сумасшедший спускается по лестнице и спрашивает экземпляр Алистера Кроули, а я не знал ничего о нем, пока ты мне не рассказал, потом я вижу, как он на выходе тырит с полки книгу, а на ее место ставит другую, которую вынул из кармана, и это роман некоего Дентона Уэлша про паренька в Китае, который бродит по улицам, как настоящий романтический Труман Капоте, только это Китай», а Артур Ма вдруг орет: «Замрите вы, банда сволочей, у меня дыра в глазу», и в общем, как проходят все вечеринки, и так далее, заканчивая ужином из бифштексов (я даже не притрагиваюсь к еде, только пью); потом огромный костер на пляже, куда мы маршируем единой размахивающей руками командой, мне в голову приходит мысль о том, что я во главе отряда партизан и марширую впереди лейтенанта, отдавая приказы, со всеми нашими огнями и воплями мы рвемся по узкой тропе на счет «Ап-раз-два– три» и бросаем врагам вызов выйти из укрытия, в общем партизаны.

Монсанто, этот старик-лесовик разжигает на берегу огромный костер, его будет видно за много миль, из машин, которые проезжают там наверху по мосту будет видна пирушка, продолжающаяся в бездне ночи, на самом деле костер освещает зловещие жуткие балки почти доверху, гигантские тени пляшут на скалах – Море бурлит, но выглядит подавленным – Это не то, что сидеть одному в огромной преисподней, записывая звуки моря.

Вечер заканчивается тем, что все замертво валятся на кровати, в спальные мешки на улице (МакЛиар с женой уезжают домой), а мы с Артуром Ма у позднего огня выкрикиваем до самого утра спонтанные вопросы и ответы типа: «Кто тебе сказал, что у тебя шляпа на голове?» – «Моей голове шляпа не нужна» – «Что с твоей практикой добродетели? " – «Моя практика добродетели включила в себя работу почек» – (и вот еще один маленький восточный друг для меня, жителя Восточного побережья, никогда прежде не встречавшего китайцев или японцев, для Западного побережья это обычное дело, а таким, как я, удивительно, и чего стоит все это мое былое изучение Дзена или Чаня или Дао) – (А еще Артур нежен, мал, пушистоволос и кажется тихим маленьким восточным«балдежником») – И мы устремляемся к великим поэтическим утверждениям, отвечаем без пауз на обдумывание, один вслед за другим, трах-бабах, красота в том, что один кричит (это я):» Сегодня взойдет в апогее полная августовская луна, ранняя с желтушным оттенком, и по всей крыше – поп-ангелы вместе с Дэвами, брызжущими цветами» (правилом в данном случае может стать любая чепуха), другой же в это время может не только вычислить следующее утверждение, но и избавиться от подсознательного пробуждения идеи из «ангелов на крыше» и, таким образом, может выкрикнуть ответ еще глупее или неожиданнее, глубже, скучнее, ярче, и это лучше всего:» Пилигримы, роняющие слезы, и личные немакулярные безымянные железнодорожные поезда с небес со всемогущими юношами, рождающими обезьяну, и женщина, которая протопает по сцене в ожидании момента, когда, ущипнув себя, я докажу, что мысль похожа на прикосновение» – Но это только начало, поскольку теперь нам известна схема, и это будет все лучше и лучше, пока на рассвете мне не почудится, что я вспоминаю; мы были фантастически блестящи (пока все храпели), небеса должны были сотрясаться, слыша это, и не прерывать нас: посмотрим, смогу ли я, по крайней мере, воссоздать стиль этой игры: —

Артур:» Когда ты собираешься стать Восьмым Патриархом?»

Я: «Как только ты подашь мне тот старый жеваный свитер» – (Гораздо лучше, чем это; а теперь забудьте, потому что я хочу сначала рассказать об Артуре Ма и потом уже попытаться воспроизвести наш подвиг).

20

Говоря о своем первом китайском друге, я продолжаю называть «маленькими» и Джорджа, и Артура, в действительности же они оба маленькие – Хотя Джордж говорил медленно и был несколько отстранен от всего, как и полагается Учителю Дзена, который понимает, что в конечном итоге все суть одно и то же; Артур был дружелюбнее, как-то теплее, любопытный и всегда задает вопросы, активнее, чем Джордж, благодаря своему бесконечному рисованию, и конечно китаец, а не японец – Он хотел, чтобы я позже познакомился с его отцом – В то время это был лучший друг Монсанто, и они составляли крайне странную пару, когда вместе шли по улице, огромный румяный веселый парень, стриженый ежиком, в бархатном жакете и иногда с трубкой во рту, и по-детски маленький китайчонок, который выглядел так молодо, что буфетчики не стали бы его обслуживать, хотя на деле ему было уже тридцать – При этом он был отпрыском знаменитой семьи из Китайского квартала, а Китайский квартал расположен прямо за легендарными битническими улицами Фриско – А еще Артур был потрясающим маленьким любовником, и его окружали сказочно красивые девушки, однако, он был в разлуке со соей женой, я никогда ее не видел, но Монсанто сказал, что это самая красивая негритянка в мире – Артур был членом большой семьи, но они не очень-то одобряли его художнические и богемные наклонности, так что он жил один в уютном старом отеле на Норт-Бич, хотя иногда прогуливался в Чайнатаун навестить отца, который сидел в глубине своей обычной китайской лавочки, размышляя среди своих бесчисленных стихов, записанных мгновенным росчерком китайских иероглифов на лоскутах прекрасной разноцветной бумаги, которые он потом подвешивал под потолком своей маленькой спальни – Так он сидел, чистый, аккуратный, почти сияющий, обдумывая, какое бы стихотворение еще написать, но его маленькие проницательные глазки вечно искоса взглядывали на уличную дверь посмотреть, кто это там проходит, и ежели кто-то заходил в магазин, он сразу понимал, кто это и зачем пришел – На самом деле это был лучший друг и доверенный советник Чан Кай Ши в Америке, честно и без обмана – А сам Артур стоял на стороне «Красных китайцев», и все это обсуждалось в семье, мне же нечего было сказать о китайском вопросе, да он меня и не интересовал, разве что тем, что позволял лицезреть отца и сына, причастных древней культуре – В любом случае имеет значение лишь то, что он валял со мной дурака, как и Джордж, и, как Джордж, делал меня счастливым – Что-то с древнейших времен знакомое в его лояльном способе присутствовать заставляло меня гадать, уж не жил ли я в какой-то из прежних жизней в Китае, или это он обитал на Западе в своей прошлой жизни, которая перепуталась с моей где-то еще, не в Китае – Жальче всего то, что у меня не записано, как мы вопили и обменивалисьрепликами, пока на улице пробуждались птицы, но звучало это приблизительно так:

Я:» Пока кто-нибудь не ткнет горячим утюгом мне в сердце или не накопит плохую карму типа то да се да куча дерьма и не вытолкнет мою мать из постели чтобы убить ее у меня на глазах проклинающих человеческие»-

Артур:» И я сломаю руку о головы – «

Я: «Каждый раз, когда ты бросаешь в кота булыжник из своего стеклянного дома ты навлекаешь на себя автоматическую зиму «Стенли Гоулд» мрачную как смерть после смерти, и растущий старый – «

Артур: «Поскольку леди эти урны укусят Вас за задницу и к тому же будет холодно – «

Я:» И Ваш сын никогда не обретет покой в невозмутимом знании о котором думает что думает так же хорошо как делает думает так же хорошо как чувствует думает так же хорошо как будущее то – «

Артур: «Будущее в том, что мой чертов старый рубака Пайсан-паша снова потерял колкость – «

Я:» Сегодня луна станет свидетельницей того как ангелы слетятся к детскому окну за которым оно бормочет на своем стульчике глядя мяукающими глазами на детский водопадный ягнячий холм в день когда маленький арабский пастушок прижал ягненка к сердцу пока мама плелась по его шоколадным следам – «

Артур: «И так Джо белый это уделал и не и нет-«

Я: «Ш-ш-ш-ш-ш-шоу гра-а-а – «

Артур: «Ветер и старт-мотор – «

Я: «Ангелы Дэвы монстры Ашуры Дэвадатты Веданты МакЛафлины Камни будут пойманы и брошены в ад если они не любят ягненка ягненка ягненка адской бараньей отбивной – «

Артур: «Зачем Скотт Фицжеральд хранил записную книжку?»

Я: «Такую чудесную записную книжку-«

Артур: " Коми донера несс пата ситиамп анда ванда весноки шадакиру париумемга сикарем нора саркадиум барон рой келлегиам миорки аястуна хайдан ситцель амфо андиам йерка яма челмсфорд алья боннаванс корум семанда версель

Я: «Концерт, посвященный 26-й годовщине Американского Конвента?»

21

Между прочим, я забыл отметить, что за три недели моего одиночества совершенно не было видно звезд, ни минуты, ни разу, это был сезон туманов, за исключением только самой последней ночи, когда я уже готовился к отъезду – А теперь звезды сверкали каждую ночь, солнце сияло несколько дольше, однако осень в Биг Сюре сопровождалась злым ветром: казалось, будто задувал весь Тихий океан, собрав всю свою мощь, прямо в Ратон-каньон, сквозь гигантскую щель на другом конце, заставляя деревья вздрагивать, когда неожиданно и шумно мощный стон вырывался из глубины каньона, и когда он бухал там, поднимались рев и гул, которых я не люблю – Это казалось мне дурным предзнаменованием – Уж лучше бы были туман и тишина и застывшие деревья – Теперь же весь каньон вслед за единым порывом ветра начинал вопить и извиваться во всех направлениях, переплетаясь в такой цельный массив, что даже мои сотоварищи несколько удивились, увидев это – Слишком сильный ветер для такого маленького каньона.

Это обстоятельство мешало услышать постоянное журчание успокаивающего ручья.

Единственное, что было хорошо, так это то, что реактивные самолеты преодолевали звуковой барьер поверх ветра, который рассеивался от их пустого грохота, ведь иначе в сезон туманов их шум проник бы прямо в каньон, сгустился бы там и раскачивал бы дом подобно взрыву, что в первый раз заставило меня подумать (в одиночестве), будто кто-то неподалеку рванул заряд динамита.

Просыпаюсь со стонами, и состояние мутное, и обнаруживаю вокруг кучу вина, ну о'кей, а Монсанто ушел рано и со свойственным ему благоразумием лег спать у ручья и теперь встает, напевая, и окуная голову в ручей, и фыркая:«Бр-р-р-р,» и потирая руки в предвкушении нового дня – Дейв Вейн приготовил завтрак, сопроводив его своей обычной лекцией: «Теперь для того, чтобы правильно поджарить яичницу, надо накрыть ее крышкой так, чтобы белки аккуратно лоснясь от жира поглядывали на желтки, как только я взобью это тесто для оладьев, мы ею и займемся» – Мой бакалейный ряд, такой всеобъемлющий поначалу, кормил теперь отряды партизан – После завтрака началось большое соревнование на топорах: кто-то сидит на крыльце и «болеет», а участники неистово рубят бревно, которое не меньше фута в диаметре – Вырубают из него двухфутовые чурки, нелегкая работенка – Я понял, что можно всегда узнать характер человека, посмотрев, как он рубит дерево – Монсанто, старый лесоруб еще с Майны, как я уже сказал, демонстрирует теперь, как он управляется со всей своей жизнью, а именно: наносит уверенные удары и слева и справа, совершая таким образом работу в кратчайшие сроки и малым потом – При этом удары его быстры – Тогда как Фаган с трубкой в зубах пашет так, как, я думаю, научился в Орегоне и северо-западных школах пожарных, так же справляясь с работой молча, без единого слова – А Коди обнаружил свой фантастически-феерический характер, кромсая бревно с чудовищной силой; когда он опускал топор во всю мощь, держа его за самый конец рукоятки, было слышно, как стонет все нутро бревна, бабах, иногда было слышно, как по всей длине проходит треск, он действительно очень силен и стучит топором так мощно, что ступни отрываются от земли в момент удара – Он рубил с неистовством греческого бога – Однако не так быстро и легко, как Монсанто – «Довелось заниматься этим в артели в Южной Аризоне», сказал он, треснув по бревну так, что оно заворочалось на земле – Пример огромной, но неразумной силы – Вот она, вся жизнь Коди, и в какой-то степени моя тоже – И я рубил изо всех сил, и все яростнее, и быстрее, и все углублялся в толщу бревна, но все же получалось медленнее, чем у Монсанто, который поглядывал на нас с улыбкой – Потом еще малыш Артур попытал счастья, но бросил, ударив всего раз пять – Топор его самого мог перевесить – Следующим выступил Дейв Вейн со своей размашистой легкой рубкой, и в самое короткое время мы имели уже пять здоровых чурок – Но пора было по машинам (подъехал МакЛиар) и отправляться южнее по прибрежному шоссе в тамошние бани, что поначалу звучало для меня очень заманчиво —

В Биг Сюре, однако, была еще одна осень, вся винно-искристо-голубая, которая еще больше оттенила ужасающе гигантские размеры побережья во всем его отвратительном великолепии, мили и мили извивается оно на юг, три наших джипа вихляются на все более частых поворотах, прозрачные капли на боковых стеклах, дальше призрачно-высокие мосты, которые надо преодолеть, а внизу пропасти – И все-таки парни криком их приветствуют – Для меня же это негостеприимный сумасшедший дом земли, я уже достаточно такого повидал и даже глотнул с тем глубоким вдохом – Парни уверяют, что купание в горячем источнике взбодрит меня (они видят, что я сейчас слишком хмур и похмелен, чтобы веселиться), но когда мы подъезжаем, сердце мое вновь екает, в тот момент когда МакЛиар показывает пальцем в море с террасы, где располагаются открытые бассейны: «Посмотрите, там в водорослях плавает, мертвый калан!» – И, думаю, это в самом деле мертвый калан, большой светло-коричневый ком траурно покачивается на волнах среди зловещих водорослей, мой калан, мой дорогой калан, о котором я писал стихи – «Почему он умер?», в отчаянии спрашиваю я себя – «Зачем они так поступают?» – «Какой во всем этом смысл?» – Парни заслоняют глаза от солнца, чтобы получше разглядеть то место, где плавает большой мирный замученный горб морской коровы, словно это предмет для преходящего интереса, в то время как для меня это удар по глазам и прямо в сердце – Пар валит от бассейнов, наполненных горячей водой, Фаган, Монсанто и все остальные спокойненько залезают в нее по шею, голышом, а вокруг расположилась стайка волшебниц, тоже голых, в различных банных позах, что заставляет меня колебаться, снимать ли одежду только из общего принципа – Вот Коди ни о чем не беспокоится, а лежит себе на солнышке прямо в одежде на столе и просто курит – А я одалживаю у МакЛиара желтые плавки и влезаю в них – «Че это ты в плавки залез в мужском бассейне?», посмеиваясь спрашивает Фаган – С ужасом я замечаю сперматозоиды, плывущие в горячей воде – Оглядываюсь и вижу, как другие мужики (волшебницы) бросают добрые долгие взгляды на Рона Блейка, который стоит там и смотрит на море, выставив свое хозяйство на всеобщее обозрение, не говоря уже о МакЛиаре и Дейве Вейне – Но это совершенно типично для нас с Коди, что мы не раздеваемся в таких ситуациях (не потому ли что оба воспитаны в католической вере?) – А по общему мнению, мы величайшие секс-символы своего поколения, на самом-то деле – Вы могли так подумать – Но от сочетания молчаливых наблюдающих волшебни-ков и мертвого калана там и спермы в воде мне становится тошно, не говоря уже о том, что когда кто-то сообщает мне о том, что эти бани принадлежат писателю Кевину Кадахи, с которым я был хорошо знаком в Нью-Йорке, и я спрашиваю одного из юных незнакомцев, где Кевин Кадахи, он даже не удостаивает меня ответом – Полагая, что он меня не слышит, спрашиваю снова, нет ответа, не замечает, спрашиваю в третий раз, на этот раз он поднимается и высокомерно выходит в раздевалку – И все это в дополнение к путанице, которая начала накапливаться в моем потрепанном испитом мозгу, регулярные вестники, напоминающие о смерти, которая никаким образом не касалась моей мирной любви к Ратон-каньону, а теперь вот он превращается в ужас.

Из бань мы отправляемся в Непент, в прекрасный ресторан на вершине скалы с просторным патио на свежем воздухе, с отличной кухней, с отличной обслугой и управляющими, с недурными напитками, шахматными столиками, креслами и столами, вынесенными на улицу, чтобы сидеть на солнышке и любоваться грандиозным побережьем – Здесь мы все рассаживаемся, и Коди начинает играть в шахматы со всеми желающими, одновременно уплетая те восхитительны гамбургеры, которые называются «Райбургерами» (огромные, с полным ассортиментом начинки) – Коди не любит просто сидеть и болтать потихоньку, он такой парень, если уж захочет поговорить, то будет один говорить часами, пока не исчерпает все своими объяснениями, вместо того чтобы хмуриться над доской и кряхтеть: «Хе-хе-хех, старый Скрудж экономит пешку, эй? Ам! Съел!» – Но пока я сижу там, обсуждая литературу с МакЛиаром и Монсанто, поблизости завязывает вдруг знакомство странная пара джентельменов – Один из них янгстер, отрекомендовавшийся лейтенантом – Я мгновенно (после пятого «Манхеттена») разворачиваю свою теорию партизанской войны, основанную на наблюдениях прежней ночи, когда мне всерьез представилось, что если бы Монсанто, Артур, Коди, Дейв, Бен, Рон Блейк и я были членами одного отряда (а на ремнях чтоб болтались походные фляжки), врагу было бы нелегко ранить кого-либо из нас, потому что мы бы как близкие друзья отчаянно охраняли друг друга, и я рассказываю это тому первому, лейтенанту, который привлек внимание старшего, который дал понять, что он ГЕНЕРАЛ Армии – Там дальше, за отдельным столиком, сидят гомосексуалисты, присутствие которых заставляет Дейва Вейна в какой-то спокойный дремотный момент сухо и гнусаво высказаться: «Под сенью красного дерева, разговор о войне и гомосексуалистах… это, можно сказать, мое непентское хайку» – «Дда», говорит Коди, делая ход, «смотри-ка куда ты можешь сунуться, мой мальчик, но уж ты убирайся, а я тут тебя ферзем, дорогой».

Я упоминаю генерала только потому, что вижу нечто зловещее в том, что среди этого кутежа я наткнулся на него и еще на одного генерала, два странных генерала, а за всю свою прежнюю жизнь ни одного не встретил – Этот первый генерал был странен тем, что казался слишком уж вежливым, и все же что-то недоброе было в его стальных глазах за дурацкими темными очками – Что-то недоброе было и в первом лейтенанте, который все гадал, кто мы (сан-францисские поэты, самое их ядро, конечно) и, казалось, этот факт ему совсем не был приятен, хотя генерала, кажется, все это забавляло – Однако зловещим образом он, видимо, весьма заинтересовался моей теорией о дружеских отрядах для партизанской войны, и когда президент Кеннеди где-то через год потребовал новую схему для части наших вооруженных сил, мне стало интересно (даже и тогда еще был безумен, правда уже по другим причинам), позаимствовал ли генерал мою идею – Второй генерал, еще более странный, уже маячил на горизонте и встретился мне, когда я зашел еще дальше в своем безумии.

«Манхеттены» и еще «Манхеттены», когда под вечер мы возвратились в хижину, мне было совсем хорошо, но я понимал, что на завтрашний день меня уже не хватит – А бедный юный Рон Блейк спросил, нельзя ли ему остаться со мной в хижине, остальные вернутся в город на трех машинах, и у меня мысли не возникло так жестоко отказать ему в его просьбе, и я сказал «да» – Так что когда все вдруг разъехались, я остался один, а этот сумасшедший юный битник пел мне песни, но все чего я хотел, это спать – Однако надо было быть на высоте, чтобы не разочаровать его доверчивое сердце.

Потому что все эти бедные юноши на самом деле верят, что во всем этом битничестве есть нечто благородное, и идеалистическое, и доброе, а я, согласно газетам, «Король битников», хотя в то же время мне хреново, и я устал от этого энтузиазма все новых и новых мальчиков, пытающихся понять меня и излить на меня свои жизни, так чтоб я только подпрыгивал и говорил «да, да, именно так», чего я уже делать не в состоянии – Я приехал на лето в Биг Сюр именно затем, чтобы избавиться от них – Вроде тех торжественных живчиков-студентов, которые однажды пришли к моему дому в Лонг-Айленде в пиджаках с надписью «Бродяги Дхармы», ожидая увидеть меня двадцатипятилетним юношей, из-за ошибки на обложке книги, и вот он я, в отцы им гожусь – Но нет, свингующе-джазово-юный Рон хочет ко всему прикалываться, ходить на пляж, бегать и беситься, петь и разговаривать, сочинять мелодии, писать рассказы, взбираться на вершины гор, ходить по трассе, видеть все, делать все и быть со всеми – И я, запасшись последней квартой портвейна, соглашаюсь следовать за ним на пляж.

Мы спускаемся старой печальной тропой бхикку, и вдруг я замечаю в траве мертвую мышь – «Малютка мышь мертва», говорю я поэтически умнo, но вдруг понимаю и только сейчас вспоминаю, как сам снял крышку с крысиного яда на полке Монсанто, и стало быть это моя мышь – Лежит здесь мертвая – Как калан в море – Это моя личная мышь, которую я все лето заботливо кормил шоколадом и сыром, но вновь бессознательно нарушил все эти свои великие планы быть добрым по отношению ко всем тварям земным, даже к речным клопам, пусть невольно, но я вновь убил мышь – И в довершение всего, когда мы подходим к месту, где принимает солнечные ванны моя змейка (не ядовитая), и я довожу это до сведения Рона, он вдруг вопит: «Берегись! Вот это змеюка!», и тем самым пугает меня, сердце мое прыгает от ужаса – И в моем сознании маленький друг внезапно превращается из живого существа в злого змия Биг Сюра.

И плюс к тому, по линии прибоя, там всегда валяются на солнце длинные ленты полых водорослей, некоторые просто огромных размеров, как живые, с живой кожей, куски живого материала, что всегда навевал на меня печаль, но вот юный поклонник свинга поднимает их и танцует на берегу танец дервиша, превращая мой Сюр в какую-то морскую суматоху – Суматоху ума.

Всю эту ночь мы поем и вопим у лампы песни, и все в порядке, но утром-то бутылка пуста, и я вновь просыпаюсь с «финальными кошмарами», именно так, как я проснулся в трущобном номере Фриско, прежде чем сбежать сюда, и вновь все это меня настигло, я снова слышу собственный скулеж: «За что Господь мучит меня?» – Но те, кто не испытал даже самых ранних стадий делириума, могут не знать, что это не столько физическая боль, сколько душевная мука, которую невозможно описать тем, кто не пьет и обвиняет алкоголиков в безответственности – Душевная мука так сильна, что чувствуешь, будто предал сам факт своего рождения, и даже родовые муки своей матери, когда она рожала тебя и выпустила, наконец, в этот мир, как будто предал все попытки отца кормить тебя, и растить, и поставить на ноги, и поделиться с тобой своей силой и – Боже – даже учить тебя «жизни», чувство вины так сильно, что начинаешь отождествлять себя с дьяволом, и кажется, что Бог совсем покинул тебя на твою тошнотную глупость – Ощущаешь болезнь в величайшем смысле этого слова, дышишь, сам тому не веря, плохоплохоплохо, душа стонет, смотришь на свои беспомощные руки, их словно сжигает огонь, а ты и пошевелиться не можешь, смотришь на мир мертвыми глазами, на лице выражение жуткого недовольства, словно ангел на облаке, страдающий запором – Ты на самом деле смотришь на мир раковым взглядом, сквозь коричнево-серую шерстяную пелену на глазах – Язык белый и гадкий, зубы изъедены пятнами, волосы словно иссохли за ночь, в уголках глаз огромные комья грязи, нос блестит от жира, пена в углах рта: в общем, это то самое отвратительное уродство, знакомое всем, кто прошел через уличное пьянство всемирных Боуэри – Но ведь радости в этом никакой нет, а люди говорят: «Ну да, он напился и счастлив, пусть проспится» – Несчастный пьяница плачет – Он плачет по маме и папе и великому брату и великому другу, он взывает о помощи – Пытается собраться в кучу, подвигая один ботинок поближе к ноге, но даже и этого не может сделать как следует: или уронит его, или стукнется обо что-нибудь, он непременно сделает что-нибудь, что заставит его вновь расплакаться – Ему захочется закрыть лицо руками и взывать к милосердию, но он знает: милосердия нет – Не только потому, что он не заслужил, его просто нет – Потому что он взглядывает на синее небо, а там ничего, только пустое пространство над его головой складывается в огромное лицо – Он смотрит на мир, и мир показывает ему язык, а однажды эта маска исчезает, и мир смотрит на него большими пустыми красными глазами, как его собственные – Он может видеть, что земля движется, но это не имеет никакого значения – Неожиданный шум позади заставит его рычать от гнева – Он будет тянуть и рвать на себе свою несчастную заляпанную рубашку – Он чувствует, словно лицо его втирается во что-то, чего нет.

Его носки сочатся влажной слизью – Борода на щеках чешется от струящегося пота и раздражает истерзанные губы – Свихнутое чувство, что «больше никаких» и «больше никогда», ах – То, что вчера было прекрасным и чистым, в силу загадочных и непонятных причин превратилось сегодня в большой мрачный горшок дерьма – Волоски на пальцах пялятся на него, как могильная растительность – Рубашка и брюки так приклеились к телу, словно он навечно обречен быть пьяным – Боль угрызений так въедается, словно ее кто-то сверху вталкивает – Симпатичные белые облачка в небе лишь ранят его глаза – Единственное что осталось, это отвернуться и лечь лицом на землю и плакать – Рот так истерзан, что нет и шанса просто сомкнуть зубы – Даже на то, чтобы волосы на себе рвать, нет уже сил.

Но вот появляется Рон Блейк, начиная свой новый день песней во всю глотку – Я спускаюсь к ручью и бросаюсь лицом в песок и лежу, грустными глазами глядя на воду, которая больше мне не друг и даже в некотором роде хочет, чтобы я ушел – В хижине не осталось ни капли спиртного, все чертовы джипы уехали, нагрузившись здоровыми людьми, а я остался наедине с юным энтузиастом – Маленькие жучки, которых я спасал из воды, когда был.………. и один и радостен, теперь тонут совсем рядом, не замечаемые мною – Паук все так же занят своим делом возле дома – Альф скорбно мычит в долине, далеко не выражая того, что я чувствую – Сойки вскрикивают вокруг, словно оттого, что я слишком устал и беспомощен, чтоб кормить их сейчас, они рассчитывают достать меня, если смогут, «Все таки проклятые грифы”, стонут мои губы в песке – Некогда приятное «хлопхлоп” журчащее хлюпанье ручья нынче представляется мне трескотней слепой природы, которая ничего не понимает – Мои былые мысли о миллионолетнем иле, покрывающем все это, и все города, и все поколения, в конце концов просто дурацкая старая идея, «Только глупый трезвый идиот мог так думать и высасывать радость из такой чепухи” (поскольку в некотором смысле пьяница постигает мудрость, как сказал Гете, или Блейк, или все равно кто: «Путь к мудрости лежит через излишество”) – Но в таком состоянии можно сказать только: «Мудрость это всего лишь еще один способ сделать человеку плохо” – «Мне ПЛОХО”, изо всех сил ору я деревьям, высямщимся холмам, оглядываюсь в отчаянии, всем наплевать – Я даже слышу, как в доме за завтраком поет Рон – Но что еще хуже, он пытается проявить участие и помочь мне: «Все что в моих силах” – Позже он уходит погулять, а я иду в хижину, и ложусь на койку, и около двух часов предаюсь стонам: «O mon Dieux, pourquoi Tu m' laisse faire malade comme ca – Papa Papa aide mua – Aw j' ai mal au coeur – J' envei Оуаоуаоуао " (Я погружаюсь в долгое ауаоуаоуао”, которое длится, я думаю, не меньше минуты) – Переворачиваюсь на другой бок и нахожу новые поводы для стонов – Я думаю, что я один, и даю себе волю, как, я слышал это, делал мой отец, когда умирал от рака ночью на соседней кровати – Когда я делаю усилие встать на ноги и прислоняюсь к двери, обнаруживаю с удвоенным и еще раз удвоенным ужасом, что Рон Блейк все это время сидел тут над книжкой и все слышал – (Теперь мне интересно, что он потом людям об этом рассказывал, это должно было звучать ужасно) (Тоже идиот,даже кретин, а может просто французский канадец, кто знает?) – «Рон, извини, что тебе пришлось все это выслушать, мне плохо” – «Я знаю, парень, все в порядке, ложись и попытайся заснуть” – «Я не могу спать!”, кричу я в гневе – Я готов завопить: «Да пошел ты на…, идиот малолетний, что ты знаешь о том, каково мне!”, но потом понимаю, как все это старчески отвратительно и беспомощно, а он вот радуется своим грандиозным выходным с великим писателем, о которых рассчитывал рассказать друзьям, какая это была грандиозная пьянка, и что я говорил и делал – Но я верю и надеюсь, что он вынес из этого урок терпения или даже «битничества” – Потому что лишь однажды я чувствовал себя хуже, и было это неделю спустя, когда вернулся с Дейвом и двумя девушками, что вело уже прямо к ужасам финальной ночи.

22

Но посмотрите-ка: днем неутомимый янгстер Рон собрался отправиться по трассе аж в Монтерей, чтоб повидаться с МакЛиаром, и я говорю ему: «О’кей, вперед” – «Ты со мной не поедешь?”, спрашивает он, изумляясь тому, что «чемпион дороги” не может уже даже выйти на трассу, «Нет, я тут побуду, и мне станет лучше, мне нужно побыть одному”, и это правда, потому что как только он ушел и послал последнее «хуу” с дороги, идущей прямо по верху каньона и исчез, и я одиноко сел на солнышке на крыльцо, и снова накормил наконец птиц, постирал носки и рубашку и штаны и развесил все сушиться по кустам, начерпал тонны воды, преклонив колена у ручья, молча взглянул на деревья; как только заходит солнце, я клянусь, мне хорошо, как всегда, вот так вот неожиданно.

«Может быть, эти парни, Дейв и МакЛиар и другие, все остальные, были компанией колдунов, посланных свести меня с ума?”, серьезно размышляю я – Вспоминая то детское мечтание, которое я всегда бывало серьезно обдумывал, возвращаясь домой из приходской школы Св.Джозефа или сидя в гостиной, от том, что все на свете потешаются, дурача меня, а я этого не знаю, потому что каждый раз, когда я оборачиваюсь посмотреть, что творится там у меня за спиной, все вскакивают на свои места с дежурными выражениями на лицах, но как только я снова отворачиваюсь, они подскакивают к моей шее и шепчут, хихикая и замышляя недоброе, безмолвно, их можно услышать, но когда я быстро поворачиваюсь, чтобы захватить их врасплох, они все уже на своих местах и говорят: «Так вот, чтобы правильно сварить яйца”, или, отвернувшись, поют песню Чата Бейкера, или спрашивают: «Я тебе рассказал тогда о Джине?!» – Но мое детское мечтание также включало в себя догадку, что все на свете потешаются надо мною, поскольку принадлежат к вечному тайному обществу, которое знает тайну мира и всерьез дурит меня, чтобы я проснулся и увидел свет (то есть в действительности стал просвещенным) – Так что я, «Ти Джин”, ПОСЛЕДНИЙ Ти Джин, оставшийся в мире, последний несчастный святой идиот, а люди за спиной суть земные дьяволы, к которым меня, ангельского малыша, забросил Господь, как будто я на самом деле последний Исус! И все эти люди ждут, пока я пойму это, и проснусь, и поймаю их взгляды, и мы все вместе вдруг рассмеемся в Раю – Только животные ничего не вытворяли у меня за спиной, коты мои всегда были украшениями, печально вылизывающими лапы, а Исус, он был грустным тому свидетелем, в чем-то вроде тех животных – Он не проказничал у меня за спиной – Вот где корень моей веры в Исуса – Так что единственной реальностью были Исус и ягнята (животные), и мой брат Джерард, который воспитывал меня – В то же время некоторые шутники были добры и печальны, например, мой отец, но должны были плыть со всеми в одной лодке – А я должен был проснуться, и в результате исчезло бы все, кроме Рая, который и есть Бог – И стало быть поэтому позже в своей жизни, после всех этих, вы должны согласиться, странных детских мечтаний, после того, как мне было удивительное видение «Золотой Вечности” и другие видения, еще раньше, и после всего этого включая Самадхи во время буддийских медитаций в лесу, я мыслил себя особым одиноким посланником Рая, призванным рассказать или показать всем собственным примером, что все их глумящееся общество на самом деле «Общество Сатаны”, и все они на неверном пути.

Из-за этого-то прошлого, теперь в момент взрослого уже крушения души по причине излишнего пристрастия к алкоголю все с легкостью превратилось в фантазию о том, что все, очевидно, сводят меня с ума, и, должно быть, подсознательно я в это верил, потому что, как уже говорилось, как только Рон Блейк ушел, я был снова в форме и даже доволен.

Даже очень доволен – На следующее утро я поднялся более веселым и здоровым и жизнерадостным, чем когда бы то ни было, и был я, и вся долина Биг Сюра вновь принадлежала мне, пришел добрый старый Альф, и я покормил его и похлопал по большой мощной шее с кокетливой гривой, вдалеке возвышалась Мьен-Мо, просто мрачная старая гора с забавными кустиками на склонах и мирной фермой на вершине, и делать было нечего, кроме как развлекаться вдали от колдунов и пьянства – И я вновь пою: «Душа моя не снег, Неужто ты не знаешь? Прекрасный ее цвет ты вряд ли угадаешь”, и всякую такую чепуху – И кричу: «Если Артур Ма колдун, он конечно очень забавный колдун! Ха-ха!” – А тут еще идиотская сойка стоит на одной ноге на куске мыла, клюет и глотает его, оставляя нетронутым зерно, а когда я смеюсь и кричу на нее, она хитро поглядывает, словно хочет сказать: «Ну и что? Че те надо то?” – «То, то, то еще место нашла”, говорит другая сойка, приземляясь рядом и вдруг улетая вновь – И все в моей жизни кажется опять прекрасным, и я даже начинаю вспоминать свои пьяные безумства, более того, я начинаю вспоминать пьяные безумства всей моей жизни, это даже удивительно, сколько странного мы можем обнаружить в своей душе, столько, что можно горы свернуть и заставить ботинки снова счастливо топать без ничего, только энергетический порошок в наших костях – И тогда я решаюсь вновь навестить море, оно больше не пугает меня, и я пою «Семьдесят тысяч интриганов в море” и возвращаюсь в хижину и мирно наливаю в чашку кофе, день, как прекрасно!

Делаю вылазку в лес, рублю и валю бревна и оставляю их на обочине дороги, чтоб лениво дотащиться до дома – Я исследую хижину внизу у ручья, нахожу в ней пятнадцать спичек на случай необходимости – Глоток виски, чтоб его – Обнаруживаю старую «Хронику Сан-Франциско” с моим именем по всей обложке – Посреди ручья надвое раскалывается гигантский ствол красного дерева – Этот день, отличный, завершаю, зашивая свой священный свитер, напевая «Что сравнится с домом», вспоминая маму – Я даже залезаю с головой в окружающие книги и журналы – Изучаю «Патафизику» и с презрением кричу поверх лампы: «Это интеллектуальное оправдание для веселой шутки», отбрасывая журнал и добавляя: «Особо привлекательное для поверхностных типов» – Затем мое внимание переключается на парочку малоизвестных Fin du Siecle поэтов – Тео Марциалса и Генри Харланда – После ужина дремлю, и снится мне американский морской флот, корабль бросивший якорь неподалеку от театра военных действий, рядом с островом, но все дремотно, а два моряка поднимаются по тропе с удочками и собакой, дабы втихаря среди холмов заняться любовью: капитан и остальные знают, что они голубые, и вместо того, чтобы прийти в бешенство, оказываются дремотно зачарованными такой нежной любовью: видно, как матрос подглядывает за ними с биноклем, зажатым в паху: предполагалось, что тут война, а на деле ничего не происходит, просто стирка.

Я выныриваю из этого глупого, но странно милого сна веселым – Кроме того, звезды теперь сияют каждую ночь, и я выхожу на крыльцо и сижу в старом портшезе, обратив лицо к тамошнему балдежу, балдежный звездный небосвод, все звезды плачут от счастливой грусти, все эти свитки и сливки шутливых путей с аллеями световых лет, древних, как Дейм Мэ Уитти и холмы – Я направляюсь к горе Мьен Мо в освещенной луной августовской ночи, вижу огромные таинственные горы на горизонте, они словно говорят мне: «Не надо мучить сознание нескончаемыми мыслями», поэтому я сажусь среди песков и смотрю внутрь себя, и вновь вижу знакомые розы неродившегося – Изумительно, и такая перемена всего за несколько часов – И у меня достаточно физических сил, чтобы отправиться назад к морю с внезапным осознанием того, какой мог бы получиться прекрасный восточный свиток с изображением всего каньона, такие свитки медленно раскатываешь с одного конца и придерживаешь, и придерживаешь, в то время как долина разворачивается навстречу неожиданным утесам, неожиданным Бодхисаттвам, одиноко сидящим в освещенных хижинах, неожиданным ручьям, скалам, деревьям, затем неожиданным белым пескам, неожиданному морю, дальше в море, и вот ты достиг конца свитка – И обязательно чтобы этот таинственный розовый сумрак индивидуальных оттенков и скрытых нюансов выражал эфемерность ночи так, как она есть – Один длинный свиток, который разворачивается от пастбищной ограды среди загадочных холмов, лунных лугов, даже стогов сена у ручья, к тропе, к сужающемуся ручью, а затем тайна, О, МОРЕ – Так я исследую свиток долины, осознавая в то же время: «Человек – занятой звереныш, милый звереныш, все его мысли дерьма не стоят».

Вернувшись в хижину, чтобы превратить час отбоя в горячий «овалтайм», я даже исполняю «Свит сикстин», как ангел (ей-богу лучше Рона Блейка) и вспоминаю маму и папу, подпорку пианино в старом Массачусетсе, песни прежних летних ночей – Так и засыпаю, под звездами на крыльце, а на рассвете переворачиваюсь на другой бок с благостной улыбкой на лице, потому что на двух огромных мертвых стволах филины кричат и перекликаются через всю долину, хуу, хуу, хуу.

Так что может быть и прав Миларепа: «Хотя вы, янгстеры новых поколений, обитаете в городах, наполненных обманчивой судьбой, но цепочка истины все же жива» – (и это он сказал в 890!) – «Когда остаешься в одиночестве, не думай о развлечениях города… Лучше обрати свой ум внутрь себя, и тогда обретешь свой путь…Богатство, которое я обрел, это блаженство вечной Пустоты…Здесь, в местечке Йонно Таг Пуг Сент Дзон, торжественная дрожь рева тигрицы напоминает мне о том, что ее жалкие детеныши весело играют… Словно сумасшедший, я свободен от претензий и надежды… Истинную правду говорю тебе… Вот мое сумасшедшее слово… О бесчисленные, на матерей похожие существа, волею мнимой судьбы вы видите мириады видений, и нескончаем поток ваших чувств… Я улыбаюсь… Для Йогов все прекрасно и великолепно!.. В милой тишине этого Благословенного Уголка Небес все своевременные звуки мне приятели… В таком приятном месте, в одиночестве, я, Миларепа, счастливо пребываю, медитирую на освещенное пустотой сознание – Чем грандиознее Подъемы и Падения, тем большую Радость я ощущаю – Чем более странно, тем более я счастлив…»

23

Однако утром (я ведь не Миларепа, который мог голышом сидеть в снегу, а однажды его даже видели летящим) заявляется обратно Рон Блейк с Патом МакЛиаром и его красавицей женой и ей-богу с их милой пятилетней дочуркой, на которую любо-дорого смотреть, когда она, вся звеня и пританцовывая, идет по лугу, чтобы посмотреть на цветочки, и все в этом мучительном человеческом каньоне представляется ей совершенно новым прекрасным первозданным утром в Эдемском Саду – И прекрасное утро живет – Туман, так что мы закрываем ставни и зажигаем огонь в очаге и лампе, я и Пат, и сидим там, отпивая из привезенного им кувшина, разговаривая о литературе и поэзии, в то время как его жена слушает и иногда поднимается, чтобы согреть еще кофе и чая или выходит поиграть с Роном и малышкой – У нас с Патом настроение для серьезных разговоров, и я чувствую тот одинокий трепет в груди, который всегда предупреждает меня: ты действительно любишь людей и рад видеть здесь Пата.

Пат один из, если не САМЫЙ красивый мужчина, которого я когда-либо видел – Странно, что в предисловии к своим стихотворениям он заявил, что его героями, его «триумвиратом» являются Джин Харлоу, Рэмбo и Билли Кид, поскольку он сам достаточно красив, чтобы сыграть роль Билли Кида, такой же красавец брюнет с чуть миндалевидными глазами, какого ожидаешь увидеть с появлением легендарного Билли Кида (полагаю, это не относится к реальной жизни Уильяма Бонни, который, говорят, прыщавый дебиловатый монстр).

Таким образом, мы разражаемся грандиозной всеобъемлющей дискуссией в комфортном сумраке хижины у теплого красного женственного камелька, я шутки ради надеваю черные очки, Пат говорит: «Я, Джек, вчера не имел возможности с тобой побеседовать или даже в прошлом году или даже десять лет назад, когда впервые увидел тебя, помню, ужаснулся, когда однажды вечером вы с Помереем взлетели по ступеням моего дома с косяками в зубах, похожи были на парочку грабителей или автоугонщиков – И ты знаешь, что всю эту издевательскую чепуху, которую против нас сочинили, против Сан-Франциско или битнической поэзии и битников, они написали потому, что многие из нас не были ПОХОЖИ на писателей или интеллектуалов и т. д., вы с Помереем, должен сказать, смотрелись ужасно, уверен, я был не лучше» – «Парень, тебе надо отправляться в Голливуд и сыграть Билли Кида» – «Слушай, я лучше отправлюсь в Голливуд и сыграю Рэмбo» – «Ну, Джина Харлоу тебе не сыграть» – «Я бы лучше хотел, чтобы мою «Темно-коричневую» опубликовали в Париже, знаешь, как подумаешь, что одно твое слово Галлимарду или Жиродиасу может помочь» – «Не знаю» – «Знаешь, когда я прочел твой «Мехико-сити Блюз», я мгновенно преобразился и совершенно по-новому стал писать, ты меня вдохновил на эту книгу» – «Но это не то, что ты делаешь, совсем не то, я прядильщик языка, а ты человек идеи», и так мы говорим где-то до полудня, а Рон то входит, то выходит, пока не отправляется наконец на прогулку на пляж с юными леди, а мы с Патом даже не знаем, что выглянуло солнце, и все сидим в глубине хижины, разговаривая о Виллоне и Сервантесе.

Вдруг бабах, дверь распахивается внезапным рывком, и солнце заполняет комнату, и я вижу Ангела, стоящего в дверях с протянутой рукой! – Это Коди! разодетый в лучший выходной костюм! за ним выстроились в ряд несколько золотых ангелочков, начиная с Эвелин, прекрасной золотой жены, и до самого ослепительного ангелочка Тимми с лучиками солнца, запутавшимися в волосах! – Эта картина так невероятна и удивительна, что мы оба с Патом невольно приподымаемся со стульев, словно в благоговейном трепете, или страхе, хотя я не столько напуган, сколько экстатически потрясен, как если бы мне явилось видение – И вот такой, какой он стоял там, безмолвно и почему-то с протянутой рукой, приняв некую позу, чтобы удивить или предостеречь нас, он так походил в этот момент на Св. Михаила, что прямо невероятно, особенно когда я вдруг осознал, что он на самом деле сотворил, ведь он заставил жену и детей так тихо подкрасться по ступеням крыльца (шумным и скрипучим), по деревянному настилу, легко и на цыпочках, постоять там немного, пока он готовился распахнуть дверь, всех выстроил в ровный ряд, вдруг бабах, распахнул дверь и метнул золотую вселенную в ослепленные таинственные глаза большого хипстера Пата МакЛиара и очень удивленного и благодарного меня – Это напомнило мне случай, когда однажды я увидел целую компанию парочек, крадущихся на цыпочках через нашу заднюю дверь на кухне на Уэст-стрит в Лоуэлле, и вожак шикнул на меня, девятилетнего, застывшего в изумлении, а затем все ворвались к отцу, невинно слушавшему поединок «Примо Картер – Эрни Шафт» по старому радиоприемнику 1930-х годов – Чтобы погудеть от души – Но старомодно подкравшееся на цыпочках семейство Коди разразилось таким апокалиптическим золотом, которое он всегда умудрялся порождать, как например случай, о котором я уже где-то рассказывал, когда в Мексике он очень медленно вел старую машину по изрезанной колеями дороге, и мы были накуренные, и я увидел золотой Рай, да и в другие моменты он всегда казался таким золотым, словно, повторяю, на каком-то ложе в Раю, на золотой вершине Рая.

Это не значит, что он целенаправленно стремится произвести такой эффект: он просто стоит там, полный врожденной драматичной тайны, протягивая руку, словно для того, чтобы сказать «Смотри, солнце!” или «Смотри, ангелы!”, указывая на золоченые головки своего семейства, и мы с Патом стоим обалдевшие.

«С днем Рождения, Джек!”, выкрикивает Коди, или одно из своих обычных безумных сумасшедших характерных приветствий: «Я принес тебе хорошие новости! Я взял с собой Эвелин, и Эмили, и Габи, и Тимми, поскольку мы все так благодарны и рады, потому что все вышло абсолютно чертовски здорово (dead perfect) или ангельски здорово (living perfect), парень, с той сотенкой долларов, которую ты мне дал, дай я расскажу тебе фантастическую историю, о том, что случилось” (для него это абсолютно фантастично), «Я пошел и загнал моего «Нэша”, который, как ты знаешь, уже и с места было не стронуть, а мне пришлось попросить своих старых приятелей подтолкнуть его по дороге, у того парня была красавица пурпурная, или как там этот цвет называется, Ма? краснота, красота, огромный джипстер, Джек, и весь мир можно слышать с помощью прекрасного радио, новехонькие задние фары, все при всем, вплоть до отличных новых шин и отличной сияющей покраски, с ума сойти какой цвет, ага, «виноградный»!” (когда Эвелин шепотом подсказывает название цвета)”Виноградный цвет для всех почитателей виноградного вина, так что мы приехали не только спасибо сказать и тебя снова повидать, но еще и отпраздновать все это дело, и в довершение всего, случайно, чтоб меня, так и распирает, хи хи хи, да, детки, правильно, входите, а потом выходите, забирайте вещи из машины и готовьтесь спать сегодня во дворе и дышать открытым свежим замечательным воздухом, Джек, в довершение всего, и сердце мое просто ПЕРЕполнено я нашел НОВУЮ РАБОТУ!!! вместе с этим прекрасным новым джипом! новая работа прямо в центре Лос-Гатоса на самом деле мне даже не надо больше ездить на работу, я могу пешком ходить, всего-то полмили, а теперь, Ма, входи, познакомься со стариной Патом МакЛиаром, и займись-ка тут яичницей или бифштексами, которые мы привезли, открой это розовое вино, которое мы захватили для старого пьянчуги Джека, для этого парня, пока я лично прогуляюсь с ним по дороге туда, где оставлен джип, отопри ворота, Джек, владелец кораллового ключа, и мы пойдем гулять и болтать, как в старые добрые времена и медленно приедем в назад Китай на моем корабле”.

Так что начинается новый день, новое благодаря Коди положение вещей, на самом деле целая новая вселенная, потому что мы вдруг вновь наедине впервые за целые столетия быстро шагаем по дороге, чтобы вызволить машину, и он поглядывает на меня так удовлетворенно-шаловливо, как будто готовится одарить каким-нибудь сюрпризом, «Угадал, старина, у меня тут с собой ПОСЛЕДНИЕ, абсолютно ПОСЛЕДНИЕ но самые прекрасные изо всех посеянных черными туго забитых супервставлючих косяков в мире, и сейчас мы с тобой их запалим, почему я и не хотел, чтобы ты брал с собой вино, у нас, парень, еще будет время для вина, и вина, и танцев” – и вот он появляется, прикуривая, со словами: «А теперь не так, пришло время брести тихонько как бывало когда-то, помнишь наши деньки на железной дороге, или как перебирались через гудрон Третьей или Таунсенд, как ты сказал, или тот раз, когда мы смотрели как солнце заходит, такое совершенно священное багровое, над перекрестком Мишн – Дассэр, потихоньку-полегоньку, глядя на эту заходящую долину”, мы стало быть закуриваем, но как обычно это вызывает в обоих сознаниях паранойю подозрений, и мы оба проваливаемся в молчание и бредем к машине, которая оказывается прекрасным виноградного цвета новехоньким сияющим «джипстером” со всем обмундированием, и все золотое восссоединение вырождается по сути в кодину лекцию о том, почему машина такая клевая (технические подробности), и он даже покрикивает, чтобы я поторапливался с коралловыми воротами: " Не могу ждать здесь весь день, хор хор хор”.

Но суть не в том, это я о «травяной паранойе”, хотя может и в том – Я сто лет назад с этим завязал, потому что она меня с ума сводит – Но мы тем временем медленно рулим к хижине, а Эвелин и жена Пата познакомились и завели разговор на женские темы, и мы с МакЛиаром и Коди беседуем за столом, планируя вылезти с детьми на пляж на экскурсию.

И вот Эвелин здесь, а я годами не имел возможности поговорить с ней; о старинные деньки, когда мы допоздна засиживались у камина, как уже говорилось, обсуждая душевные качества Коди, Коди то да Коди се, было слышно, как это имя звенит под крышами Америки от побережья до побережья, вплоть до того, что можно было расслышать, чтo его женщины говорят о нем, всегда произнося «Коди» с ноткой страдания в голосе, что однако заключало в себе долю девичьего удовольствия на предмет «поныть», «Коди надо бы научиться контролировать свою неуемную силу» и Коди «всегда будет до такой степени развивать свои безобидные «лжи», что они превратятся в обидные», а если верить Ирвину Гардену, кодины женщины всегда обсуждали в своих трансконтинентальных телефонных разговорах его член (очень даже возможно).

Поскольку он был в чудовищной степени устремлен к абсолютному слиянию со своей женщиной, вплоть до того момента, когда они кончали вместе, слившись в одну конвульсивную спрутообразную массу из душ и слез и fellatio и схем отелей и беготни «в» и «из» автомобилей и дверей и великого кризиса в сердце ночи, уау, такой псих, что на могиле можно когда-нибудь написать: «Он Жил, Он Потел» – Компромиссы не для Коди – Несмотря на то, что сейчас, как я уже сказал, он капельку приструнен, и чуть наскучил ему этот мир после грязного несправедливого его ареста и приговора, и он словно бы попритих и пустился в пространнейшие объяснения по поводу каждой своей мысли на благо всем собравшимся в комнате, натягивая одновременно носки или собирая в кучу бумаги перед отъездом, сейчас он просто щелчком отправляет их в сторону, не боясь помять – Иезуит за работой – Впрочем, я помню один момент в хижине совершенно в стиле Коди: запутанный и исполненный одновременно миллиона тонкостей, словно бы все Творение распустилось внезапно, как цветок, и тут же вновь свернулось: в ту минуту, когда прелестная малютка ангел дочурка Пат подходит, чтобы вручить мне крошечный цветочек («Это тебе», обращается она прямо ко мне) (почему-то бедная уверена, что я нуждаюсь в цветочке, или может ее мама научила ради какой-нибудь очаровательной затеи, для украшения, например) Коди яростно объясняет маленькому своему Тому: «Твоя правая рука никогда не должна знать, что делает левая», и в этот момент я пытаюсь сомкнуть пальцы вокруг невероятно маленького цветка, но он так мал, что я даже не могу сделать это, не могу почувствовать его, вижу и то едва, в самом деле такой маленький цветочек могла найти только такая маленькая девочка, и я взглядываю на Коди, наставляющего Тима и, в том числе чтобы произвести впечатление на Эвелин, которая смотрит на меня, провозглашаю: «Никогда левая рука не должна знать, что делает правая, хотя правая не может даже взять этот цветок», а Коди только посматривает в мою сторону: «Аха, аха».

Таким образом, то что начиналось как великое священное воссоединение и удивительная райская вечеринка, вырождается во множество выпендрежных разговоров, на самом деле, по крайней мере с моей стороны, но когда я добираюсь до бутылки, мне легчает, и мы все вместе отправляемся на пляж – Мы с Эвелин идем впереди, а когда тропка сужается, я обгоняю ее и иду, как индеец, чтобы показать, каким индейцем я был все лето – Я порываюсь обо всем ей рассказать – «Видишь тот лесок, когда-нибудь ты от удивления из туфелек выскочишь, увидев мирно стоящего там мула с клочьями гривы вокруг лба, как у Руфи, большого задумчивого библейского мула, или может вон там, или здесь, а на мост глянь-ка, ну-ка что ты об этом скажешь?» – Все дети зачарованы останками автомобиля, перевернутого вверх дном – В какой-то момент я сижу на песке, в то время как Коди повторяет след в след мой путь, и я говорю ему, имитируя манеру Уоллеса Бири, скребя подмышки: «Чтоб ему подохнуть этому парню в Долине Смерти "(последние строки великого фильма «Караван двадцати»), и Коди отвечает: «Так точно, ежели кто-то и может сымитировать старину Уоллеса Бири, именно так надо это делать, у тебя то самое достоинство было в голосе, «Чтоб ему подохнуть, этому парню в Долине Смерти», хии хии да», но он спешит продолжить разговор с женой МакЛиара.

Странная печальная бессвязность, с которой семейства и тому подобный народ разбредаются по пляжу и рассеянно смотрят на море, совершенно дезорганизованные и грустные, словно на пикнике – В какой-то момент я рассказываю Эвелин, что в один прекрасный день может запросто прикатить приливная волна с Гавай, и в таком случае мы бы за многие мили увидели огромную стену ужасной воды и: «Слушай, придется ведь потрудиться, чтобы убежать и вскарабкаться на те утесы, а?», но Коди слышит это и говорит: «Что?», и я отвечаю: «Она смыла бы нас всех и отнесла бы в Салинас, спорить готов», а Коди говорит: «Что? новый джип? Я возвращаюсь и еду кататься» (пример его странного юмора).

«Как может дождь сюда прийти?» – Вопрошаю я Эвелин, чтобы продемонстрировать, какой я великий поэт – Она по-настоящему меня любит, когда-то свое время она любила меня как мужа, некоторое время у нее было два мужа, Коди и я, мы были замечательной семьей, пока Коди в конце концов не возревновал, или может быть это я возревновал, сумасшедшее время, когда я весь чумазый приходил с железной дороги со своей лампой в конце рабочего дня и в тот момент, когда я входил, к моей пузырящейся радости, он спешил по звонку, так что новый муж Эвелин заступал свою смену, а когда в свою очередь Коди возвращался домой на рассвете, весь чумазый, к его пузырящейся радости, дзинь, звонит телефон, и служащий депо вызывает меня, и я срываюсь на работу, и оба мы посменно используем один и тот же старый кланкер – И Эвелин всегда настаивает на том, что мы с ней созданы друг для друга, но такова уж ее «карма», служить Коди в этой жизни, и я верю этому, и верю в то, что она любит его, тоже, но она говорит: «Я заполучу тебя, Джек, в другой жизни… И ты будешь очень счастлив» – «Что?», ору я в шутку, «я буду бегать по вечным коридорам «кармы», удирая от твоего «эй»?» – «Чтобы избавиться от меня, тебе потребуется вечность», добавляет она печально, что заставляет меня ревновать, мне хотелось бы, чтобы она сказала, что мне вообще от нее не избавиться – Я хочу вечно бежать, пока не поймаю ее.

«Ах, Джек», говорит она на пляже, обнимая меня одной рукой, «так прекрасно видеть тебя вновь,о если бы мы снова могли ужинать в тишине все вместе домашней пиццей и смотреть ТВ, у тебя теперь столько друзей и обязательств, это грустно, и ты пьешь и все такое, почему бы тебе не приехать к нам на время отдохнуть» – «Приеду» – Но Рон Блейк аж весь красный из-за Эвелин и все танцует с водорослями, чтобы произвести на нее впечатление, он даже попросил меня спросить у Коди, нельзя ли ему немножко побыть наедине с Эвелин, «Вперед, парень», ответил Коди.

На самом деле, истощив свой запас ликера, Рон получает возможность побыть наедине с Эвелин, пока мы с Коди и детьми в одной машине и МакЛиары всей семьей в другой отправляемся в Монтерей, чтобы затариться на всю ночь и заодно сигарет купить – Эвелин и Рон разжигают на пляже костер в ожидании нас – В пути Тимми говорит папе: «Надо было маму взять с собой, у нее штаны вымокли на пляже» – «Сейчас они уже наверное дымятся», сухо выдает Коди очередную свою шуточку, пока машина скачет по ужасной грязной дороге в каньоне, как в кино спасаются от погони в горах, бедных МакЛиаров мы оставили далеко позади – Когда Коди подъезжает к узкому опасному повороту, и смерть в упор взглядывает на нас из этой дыры, он объезжает поворот со словами: «Чтобы в горах ездить, парень, надо дурака-то не валять, дорога-то не двигается, это мы можем по ней двигаться» – И мы выезжаем на шоссе и летим в Монтерей в сумраке Биг Сюра, где среди тускло мерцающих пенных скал слышен плач тюленей.

24

МакЛиар демонстрирует в нашем летнем лагере еще одну грань своей привлекательной, но вяло-«декадентской» рэмбoподобной личности, появившись в гостиной с чертовым ЯСТРЕБОМ на плече – Это между прочим его ручной ястреб, он черен, как ночь, и сидит там на плече, мерзко склевывая кусок гамбургера, который тот подносит ему – На самом деле эта картинка так редкостно поэтична, МакЛиар, чья поэзия совсем как черный ястреб, он всегда пишет о темноте, о сумраке, о темных спальнях, шевелящихся занавесках, химически – огненных темных подушках, о любви в химически-огненной красной тьме и описывает все это в прекрасных долгих строках, которые отрывисто, но при этом как-то очень удачно заполняют страницу – Прекрасный Ястреб МакЛиар, и я вдруг выкрикиваю: «Теперь я знаю твое имя! Это М'лиар! М'лиар – охотник с шотландских холмов со своим ястребом на плече, который готов сойти с ума и поднять бурю из его белых волос» – Или еще какую-то глупость в таком духе, ведь так хорошо теперь, когда привезли еще вина – Время возвращаться в хижину и промчаться по темному шоссе, как только Коди умеет (лучше даже, чем Дейв Вейн, хотя с тем чувствуешь себя в большей безопасности, зато Коди позволяет вкусить гибельный восторг, летя в ночи, буквально слетая с колес, и не потому что он потерял контроль над машиной, просто чувствуется, что машина сейчас взмоет к Небесам, или по крайней мере к тому, что русские называют «Темным космосом», гулко рвется воздух за стеклами, когда Коди летит вдоль белой линии в ночи, с Дейвом Вейном все – разговор и гладкое плавание, с Коди все – кризис, если не сказать хуже) – И сейчас он говорит мне: «Не только сегодня, но и в другие дни с ребятами, эта маклиарова красавица здесь, уау, в этих тугих голубых джинсах, я рыдал под деревом чтобы посмотреть на такую штучку типа невинную, хуу, так вот старина, я расскажу тебе, что мы будем делать: завтра мы все возвращаемся в Лос-Гатос всей семьей и оставляем Эвелин и детей дома после игры «Освищи мошенника», которую мы все посмотрим в семь – " – «Что?» – «Это игра, – говорит он, имитируя вдруг устало скулящий голос старухи из комитета«ПТА», – идешь и садишься, и появляется старинная 1910-х годов игра о мошенниках, просрочивающих закладную, усы, знаешь, ситцевые прорехи, можно сидеть, понимаешь, и поносить мошенника на чем свет стоит, даже непристойности кричать или что там не знаю – Но это мир Эвелин, знаешь, она все обустраивает, и именно это она затеяла, пока я сидел, и как мне на это скупиться, на самом деле я словечка не могу ввернуть, когда ты отец семейства, и тебя сопровождает маленькая женщина, да и детям это нравится, после этого пункта и после того, как ты обругаешь мошенника, мы оставим их дома и уж потом, старина», мы летим в машине быстрее ветра, ястреб черен, как ночь, и сидит прочно, вместо того, чтобы от усердия потирать руки,«мы с тобой мчимся в Бэй Шор, и ты как обычно будешь задавать свои глупые почти оклахомские пьяные вопросы, «Эй Коди (скулит как старый пьянчуга) мы к'ажется подъезжаем к Берлингему, так что ли?», и ты как всегда не прав, хии хии, старый сумасшедший глупый еб…й старина Джек, потом мы закатываем в Город и еб….м прямо к моей милой старушке Вилламин с которой я хочу чтоб ты познакомился, ввиду того, что и я хочу, чтобы ты прикололся, потому что она К ТЕБЕ приколется, мой дорогой старина сукинсын Джек, и я собираюсь оставить вас двоих голубков вместе до конца ваших дней, можешь жить там и просто наслаждаться этой бескрышной малюткой, потому что кроме того» (теперь он взял деловой тон) «я хочу, чтоб она, насколько это возможно, врубилась в то, что ты расскажешь ей о том, что ты ЗНАЕШЬ, слышишь меня? Она моя сердечная подруга и наперсница и женщина, и я хочу, чтобы она была счастлива и училась» – «Как она выглядит?», спрашиваю я грубо – И вижу гримасу на его лице, он на самом деле меня знает: «Ах, ну она выглядит хорошо, у нее маленькое сумасшедшее тело, вот и все что я скажу, и в постели она абсолютно первая и единственная и последняя возможная величайшая из всех» – Это существо еще одно из длинной цепочки случаев, когда Коди преподносит меня в качестве подручного ухажера своим красоткам, так чтобы все завязалось в один узел, он любит меня как настоящий брат, и даже больше, иногда он раздражается на меня, особенно когда я мямлю и парюсь с бутылкой или тогда, когда я чуть не сорвал коробку передач, забыв, что я за рулем, в тот раз я на самом деле напомнил ему его пьянчугу отца, но фантастично то, что ОН напоминает МНЕ МОЕГО отца, так что между нами существует эта странная вечная отеческая связь, которая все продолжается и продолжается, иногда со слезами на глазах, я запросто могу думать о Коди и чуть не плакать, а иногда вижу в его глазах то же слезное выражение, когда он смотрит на меня – Он напоминает мне отца потому, что слишком спешит и торопится и набивает карманы бумагами с ипподрома и документами и карандашами, и оба мы готовы продолжить исполнение некой ночной миссии, к которой он приступает с такой абсолютной серьезностью, словно эта поездка последняя из всех, но заканчивается она всегда веселым бессмысленным приключением в стиле братьев Маркс, что заставляет меня еще больше любить его (и отца тоже) – Вот так вот – И в конце концов когда я описал все это в книге («На дороге»), я забыл упомянуть еще о двух важных вещах, что оба мы воспитывались как набожные католики, и это сближает нас, хотя мы никогда не обсуждаем такие вопросы, это просто в нас заложено, и во-вторых и в-главных, та странная вещь: когда мы делили другую девушку (Мэрилу или, вернее, назовем ее Джоанна), и Коди тогда заявил: «Вот так мы и будем, ты и я, двойной муж, позже у нас будет целый гаррееем и кучи гаремов, парень, и мы назовем нас, вернее»(дрожит)«себя Дулуомерей, понимаешь: Дулуоз и Померей, дулуомерей, понимаешь, хии хии хии», несмотря на то, что тогда он был моложе и глупее, это показывает, как он ко мне относился: нечто новое в мире, когда мужчины могут быть ангелоподобными друзьями и при этом не гомосексуалистами и не дерутся из-за женщин – Но увы, единственное, из-за чего мы дрались, были деньги, или вот глупейший случай, когда мы подрались из-за марихуаны, когда делили ее на доли ножом и дошли до середины страницы, я тогда заявил, что хочу часть пыльцы себе, и он заорал: «Наш договор на пыльцу не распространяется!», и убирает все себе в карман и гордо встает весь покрасневший, и я вскакиваю и пакуюсь и заявляю, что уезжаю, и Эвелин собирается подвезти меня в Сити, но машина не заводится (давно это было), так что Коди, весь красный и сумасшедший и уже смущенный, вынужден толкать нас в драндулете, так мы движемся по бульвару Сан-Хосе, а Коди сзади толкает нас и везет он нас не для того, чтобы мы завелись, а чтобы наказать меня за жадность, и уезжать мне не следует – Фактически, он заходит сзади и нападает, ну просто толкается – В финале ночи я мертвецки пьян на полу у Мэла Дамлетта в Норт Бич – И в любом случае наша проблема, проблема двух самых продвинутых друзей в мире, которые все еще дерутся из-за денег, как говорит Джульен в Нью-Йорке, означает то, что: «Деньги это единственное, из-за чего канаки всегда дерутся, и оклахомцы тоже, я думаю», а сам Джульен, я предполагаю, воображает себя доблестным шотландцем, который дерется исключительно за честь (несмотря на это я говорю ему:» Ах Вы, шотландец, засуньте-ка свое чистоплюйство в свой карман для часов).

Lacrimae rerum, слезы вещей, годы за спиной у нас с Коди, всегда я так говорю «мы с Коди», а не «Коди и я» или что-нибудь в этом духе, и Ирвин наблюдает сейчас за нами сквозь мировую ночь, ощущая вкус чуда на угрюмых губах, и говорит: «Ах ангелы Запада, Друзья по Раю», и пишет письма, спрашивая: «Ну что, какие новости, видения, споры, нежные соглашения?», и так далее.

В ту ночь дети так и засыпают в машине, поскольку боятся темных дремучих лесов, а я сплю в спальнике у ручья, и наутро все мы отправляемся в Лос Гатос на шоу о «мошенниках» – Неудовлетворенный Рон печально глядит на Эвелин, очевидно, она его отвергла, судя по ее обращенным ко мне словам (и я не виню ее): «Ужас как Коди достает меня с мужиками, в конце концов, должна же я иметь возможность сама выбирать» (но она смеется, потому что это смешно, смешно и то, как озабоченно и беспокойно допытывается Коди, действительно ли это то, чего она хочет, а хочет она совсем не этого) – «По крайней мере не с отъявленными бродягами», говорю я, чтобы усугубить веселье – Она: «Кроме того, мне уже тошно, от всей этой сексуальной возни, это все, о чем они говорят, его друзья, вот они все готовы творить добро на пару с Господом Богом, и все, о чем они думают, это задницы – вот почему я так с тобой отдыхаю», добавляет она – «Но не так хорошо, как со всеми этими? эй!» – Таковы уж мои отношения с Эвелин, мы настоящие приятели и можем надо всем подшучивать, даже в первый вечер, когда я встретил ее в Денвере в 1947, когда мы танцевали, а Коди с тревогой наблюдал, мы были настоящей романтической парой, и иногда я содрогаюсь при мысли о звездной тайне, о том как она СОБИРАЕТСЯ заполучить меня в будущей жизни, уау – И я искренне верю в это мое спасение, тоже.

Впереди долгий путь.

25

Дурацкая идиотская игра «Освищи мошенника» сама по себе ничего, как только мы въезжаем на «сцену» с курятниками и палатками, имитирующими стиль старых добрых вестернов, где на входе стоит огромный толстый шериф с двумя шестизарядными револьверами, Коди говорит: «Это чтобы придать яркости», но я пьян и, пока все выгружаются из машины, подхожу к шерифу и начинаю рассказывать ему южный анекдот (фактически, это сюжет рассказа Эрскина Калуэлла), который он выслушивает с глупой улыбкой на лице, или скорее с выражением как у палача или констебля-южанина, слушающего разговор янки – Так что естественно позже я удивлен, когда мы заходим в симпатичный старинный западный салун, и дети начинают барабанить по клавишам старого пианино, и я присоединяюсь к ним с громогласными аккордами из Стравинского, и появляется толстяк-шериф с двумя пушками и заявляет механическим голосом, как в телевизионных вестернах: «На этом пианино нельзя играть» – Обернувшись к Эвелин, я с удивлением узнаю, что он чертов владелец всего этого, и если он говорит, что играть на пианино нельзя, по закону я ничего не могу поделать – Кроме того, револьверы заряжены – Он удаляется, чтобы сыграть роль – А я, чтобы оторваться от совместного с детьми веселого терзания пианино и взглянуть в жуткое мертвое лицо ужаса отрицания, вскакиваю и говорю: «Нормально, к черту все, я уезжаю», и Коди провожает меня до машины, где я отпиваю еще белого портвейна – «Давай отсюда к черту выбираться», говорю – «Я уже думал об этом», отвечает Коди,» и уже договорился с директором игры о том, что он доставит домой Эвелин с детьми, так что мы едем в Сити прямо сейчас» – «Круто!» – «И я уже сказал Эвелин, что мы сваливаем, так что поехали».

«Извини, Коди, что я сорвал вашу семейную вечеринку» – «Нет-нет», возражает он, «Парень, я должен был приехать, понимаешь, и изобразить муженька и папашу, и ты знаешь, я дал обещание и я должен был делать вид, но это засада» – И чтобы продемонстрировать, насколько это засада, мы скатываемся по дороге, в один миг обогнав шесть машин – «И я РАД, что это случилось, поскольку это дало нам предлог, хии хии, смешно, знаешь, убраться отсюда, я как раз искал предлог, когда это случилось, этот старый пердун сумасшедший, знаешь! знаешь, он миллионер! Я говорил с ним, с этим недоумком, и радуйся, что тебе не пришлось болтаться там в ожидании шоу, парень, а эта ПУБЛИКА, о, ух, пожалуй, лучше оказаться в Сан-Квентине, но вперед, сын мой!»

И вновь, как в старину, мы мчимся вдвоем на машине ночью вдоль линии шоссе, навстречу чему-то необычайному, и даже не знаем чему именно, особенно на этот раз – Эта белая линия вливается в крыло автомобиля, как беспокойная нетерпеливая электрическая дрожь, вибрирующая в ночи, и как иногда прекрасно огибает она одно крыло машины или другое, когда он плавно уклоняется для обгона или еще для чего-нибудь, избегая столкновения или что-нибудь в этом роде – И как прекрасно он покидает и вновь занимает различные линии великого бейшорского шоссе, почти без усилий и абсолютно незаметно и безошибочно обгоняя машины слева и справа, из которых на нас поглядывают с тревогой, хотя он единственный на этой дороге, кто знает, как надо вести машину – Голубая пыль окутала мир Калифорнии – Фриско поблескивает впереди – По радио передают ритм-энд-блюз, а мы передаем косяк туда и обратно в сосредоточенной тишине, оба глядим вперед, настолько занятые своими важными мыслями, что уже не можем ими обмениваться, а если бы и отважились, это заняло бы миллионы лет и миллиарды книг – Слишком поздно, слишком поздно, история всего, что мы наблюдали, вместе и порознь, сама превратилась в библиотеку – Все выше громоздятся полки – Они полны таинственных свидетельств и свидетельств Мглы – В каждой спрятанной, изошедшей, изнемогшей норе сознание свернулось, и нет больше выражения нашим теперешним мыслям не говоря уже о старых – Мощный гениальный ум Коди, ум величайшего писателя, заявляю вам, из всех, которых когда-либо знал мир, если бы он снова стал писать, как когда-то – Так ужасно, что мы оба сидим тут, вздыхая – «Нет, единственное, что я написал», говорит он, «это несколько писем к Вильямине, на самом деле всего несколько, она получила их перевязанными лентой, я вычислил: если я попытаюсь написать книгу или еще что, или прозу или еще что, они отнимут у меня на выходе, так что я писал ей письма, по три в неделю в течение двух лет – и проблема, конечно, как я уже говорил, и как ты уже миллион раз слышал, в том что сознание летит и уносится ввысь, и ни у кого нет ш – о черт, не хочу об этом говорить» – Кроме того, взглянув на него, я вижу, что ему неинтересно становиться писателем, поскольку жизнь для него так священна, что ничего больше не требуется, только живи, а писать это рефлексия, или вроде царапины на поверхности – Но если бы он мог! Если бы он стал! и я качу по Калифорнии за многие мили от дома, где похоронен мой бедный кот, и мама горюет, и вот о чем я думаю.

Любовь к миру всегда наполняет меня гордостью – Ненавидеть слишком легко – Ну вот я и льщу себе, проклиная способность к глупейшей ненависти, какую я когда-либо испытывал.

26

Несмотря на то, что сказал Коди, я очень хорошо понимаю, что на самом деле вечер посвящен тому, чтобы вместе поехать к Билли, чтобы она могла насладиться знакомством со мной (после того, как наслушалась обо мне от него и прочла мои книги и т. д.), и на самом деле Коди уже посовещался с Эвелин насчет того, чтобы мне пожить у них в Лос-Гатосе месяцок, ночуя, как в старину, в спальнике на заднем дворе, не потому что они не хотят, чтобы я спал в доме, а по собственному желанию, ведь это так прекрасно спать под звездами, и я смогу тогда не мешаться под ногами, когда они утром будут собираться на работу и в школу – В полдень они будут видеть, как я ковыляю по полю за домом, зевая в ожидании кофе – И я согласен на это, то есть это то, чего я хочу, и это мой план – но когда мы взлетаем по ступенькам Вильямины и врываемся в этот аккуратный, уютно обустроенный притончик с аквариумом и золотыми рыбками, с книгами и странными безделушками, и уютной кухней, блистающей чистотой, а вот и сама Билли, блондинка, и брови дугой, совсем как у белокурого Джульена, у которого тоже брови дугой, и я восклицаю: «Это Джульен, ей-богу Джульен!»(на тот момент я пьян, ведь мы, как в старину, подобрали старого хичхайкера и купили ему бутылку, и еще одну я захватил для себя, на самом деле никогда не забуду старика Джо Игната, потому что он сказал, что он русский, и имя его старинное русское, а когда я записал наши имена, он сказал, что мое имя тоже старинное русское) (хотя вообще-то оно бретонское) (и еще он рассказал, что его побили неизвестно за что молодые негры в общественном туалете, и Коди задыхается от изумления и объясняет мне: «Я знал таких негров, которые избивают стариков, в Сан-Квентине их называли «Сильнорукие», они держатся в стороне от остальных заключенных, все до одного негры и, кажется, единственное их желание, это избить старого беззащитного человека, он абсолютную правду говорит» – «А зачем они так делают?» – «Эх, парень, не знаю, просто хотят наброситься на старика, который не может сдачи дать, и просто бить его и бить, пока тот не издохнет», и о ужас мира, который познал Коди, когда ничего уже не исправишь) – И теперь мы сидим с Билли в ее норке, за окном вновь мерцают огни большого города, ах Урби и Рим, снова мир, и у нее сумасшедшие синие глаза, брови дугой, интеллигентное лицо, прямо как у Джульена, я все повторяю: «Джульен, черт возьми!», и даже сквозь пьяный туман замечаю взволнованный трепет в глазах Коди – Дело в том, что мы с Билли набросились друг на друга, как сумасшедшие, прямо здесь, на глазах у Коди, так что когда он поднимается и сообщает, что едет обратно в Лос-Гатос, чтобы немного отоспаться перед работой, уже совершенно ясно, что я остаюсь там, где стою, не только на ночь, но на недели, месяцы, годы.

Бедный Коди – Хотя вы видели, я уже объяснял, почему на самом деле подсознательно именно этого он хочет, но никогда на это не согласится и вечно изобретает всякие поводы, чтобы обозлиться на меня и обозвать сволочью – Однако рядом с Коди я вижу Билли, готовую быть в этой одинокой ночи весьма общительным необычным приятелем, и мне в самом деле НУЖНО немного побыть с ней – И фактически, мы на пару с Билли объясняем Коди, почему – Но ничего дурного, левого и враждебного во всем этом нет, это просто странная невинность, спонтанный взрыв любви, и Коди понимает это лучше кого-либо другого, так что он уезжает в полночь, обещая вернуться завтра вечером, и вдруг я оказываюсь наедине с очаровательной женщиной, и мы проводим время за грустными разговорами, сидя по-турецки, глядя друг на друга, на полу среди беспорядка книг и бутылок.

Сейчас воспоминания о том, как уютна и чиста и очаровательна была ее квартирка в тот первый вечер, вызывают во мне угрызения совести и раскаяние – Кресло возле аквариума с золотыми рыбками, которым я быстро завладел и по-стариковски сидел там, в течение целой недели, постоянно цедя портвейн, кухня с разумно подобранными специями и яйцами в холодильнике, плюс бедный биллин сынишка, спящий в отлично обставленной комнатке в глубине дома (ребенок от ее больного мужа, который тоже был железнодорожником) – Эллиот звали ребенка, и я увидел его только позже в ту ночь – А она, держа в руке толстую пачку писем Коди из Сан-Квентина, пускается в теории о Коди и вечности, но все, что я могу, это повторять, отрываясь от бутылки: «Джульен, ты слишком много говоришь! Джульен, Джульен, Боже мой, кто бы мог подумать, что я столкнусь с женщиной, похожей на Джульена… ты похожа на Джульена, но ты не Джульен и в довершение всего ты женщина, как чертовски странно» – Ей фактически приходится уложить меня в постель, пьяного – Но только после того, как мы впервые чудеснейшим образом предались любви, и все, что Коди говорил о ней, было абсолютной правдой – Но главное, несмотря на то, что она была похожа на Джульена и обладала перевязанной пачкой длинных печальных абстрактных писем Коди о карме и уходила по утрам зарабатывать деньги в качестве модели, сотню в неделю, у нее был самый мелодичный прекрасный и грустный голос, который я когда-либо слышал – Говорит-то она все больше глупости, поскольку образование ее базируется на настоящей калифорнийской истерии, вроде как у прежней подружки Коди, Розмари, которая тоже была стройна и белокура и говорила все какими-то абстракциями – (Например: «Я думала, что могу сделать что-нибудь, чтобы смягчить противоречие между имманентной и универсальной этикой, которое казалось мне моей проблемой, и я пыталась справиться с этим с помощью терапии, типа: любая эволюция предполагает некоторую запутанность, и все в таком духе я мыслила», и я вздыхаю, но иногда она говорит нечто интересное: «Пока Коди был в тюрьме, главным моим занятием было молиться за него, так весь день проходил, немного мы занимались этим вместе, каждый вечер с 9 до 9:09, но сейчас его здесь нет, и происходит что-то еще, я даже не знаю что… но я уверена, мы способствовали буре, когда в каком-то отношении трансцендировали время, поэтому и отстаем во всех остальных…») – Но всю для-меня-неважную и неинтересную чепуху о каналах и людях, которые либо открытые каналы, либо закрытые каналы, и о Коди как о большом открытом канале, изливающем Небесам весь свой священный пыл, я тоже не помню, или судьбы, вздохи, бескрышность всего этого, звезды освещают их бедные головы, в то время как они переводят дыхание, чтобы объяснять настоящую чепуху – Как и письма к ней (я взглянул на них) все о том, как они встретились, и их души столкнулись в этом измерении, повинуясь неосуществленной на другой планете и в другом измерении карме, которая…, и теперь они должны быть готовы к тому, чтобы взять на себя эту громадную ответственность, найти меру тому да сему, я даже не хочу входить в подробности – Потому что кроме всего прочего, дело в том, что когда Вильямина говорит со мной, мне крайне скучно, и интересует меня лишь печальная музыка ее голоса и то странное обстоятельство (очевидно тоже кармическое), что она похожа на беднягу Джульена.

Голос ее это главное – Она говорит с разбитым сердцем – Ее голос звучит тоскующей лютней, словно погибшее сердце и еще мелодично, как в заброшенной шахте, иногда это трудно выносить, как того фантастического футуристического певца Джерри Сазерна из ночного клуба, он вступает в пятно света вокруг микрофона в Лас Вегасе, и ему даже петь не надо, достаточно просто заговорить, чтобы мужчины начали вздыхать, а женщины, кажется, изумляться (если они вообще способны изумляться) – Так что когда она пытается объяснить мне всю эту чепуху (эту философию ее и Коди и нового приятеля Коди, Перри, нагрянувшего на следующий день), я просто сижу и дивлюсь и гляжу на ее губы, размышляя, откуда и почему исходит эта красота – И заканчивается это, конечно же, нежным соитием – Маленькая блондинка посвящена во все тонкости любовного дела и нежно сочувствует и даже слишком нежно, так что к рассвету мы уже собираемся пожениться и улететь на неделю в Мехико – На самом деле сейчас я прямо как наяву это вижу: грандиозная двойная свадьба с Коди и Эвелин.

Она ведь великий враг Эвелин – Ее не устраивает быть просто любовницей и любовью Коди, она хочет взять верх и уложить Эвелин на лопатки и отобрать Коди навсегда, и чтобы добиться этого, она готова даже на безысходную небесно-глубокую любовную связь со стариной Джеком (таким же старым) – Когда слышишь их разговоры о Коди, разница между ней и Эвелин исчезает, только в случае с Эвелин они всегда завораживающе для меня интересны – Билли же просто утомляет, хотя, конечно, ей я этого не скажу – Эвелин все еще чемпион, и мне любопытно насчет Коди.

О эти взлеты и падения и плутовство женщин, блондинок, все это в великом магическом «Городе Гандхарв» Сан-Франциско, и сам я наедине с одной из них на волшебном коврике, ух, сначала это конечно великая радость, новый великий ослепительный взрыв опыта – Все наяву, я есмь, что впереди – Ведь с печальной мелодичной Билли в объятиях я сам становлюсь Билли, Билли и Билли, рука в руке, о прекрасно, и Коди в некотором роде благословил нас, мы устремляемся к облакам нежной любви и надежды Гендхиз-хана, и безумец тот, кто этого не испытал – Поскольку новая любовь всегда дарит надежду, увенчивает иррациональное смертельное одиночество, я постиг его (ужас земной пустоты), когда сделал глубокий полный йода смертельный вдох на побережье Биг Сюра, и теперь вознагражден и осенен осанной и вознесен, как священная урна, к Небесам посредством самогo освобождения от одежд и от дисгармонии ума и тел в невыразимо нервно печальном восторге любви – И не позволяйте старым отсталым идиотам уверить вас в обратном, и к тому же никто в мире никогда просто не осмелится написать правдивую историю любви, это ужасно, нам не отделаться от на пятьдесят процентов неполной литературы и драматургии – Лежим губы к губам, поцелуй к поцелую в мягкой тьме, чресла к чреслам, окруженные невероятной нежностью, так далеко от всех наших странных ментальных абстракций, что непонятно становится, почему люди приписывают Богу антисексуальность – Тайная подпольная истина безумного желания прячется под решетками и свалками по всему миру, никогда не упоминаемая в газетах, хромоного и как мозоль описанная сочинителями и фальшиво нарисованная художниками, ох, просто слушай вагнеровских «Тристана и Изольду» и думай о нем и его обнаженной возлюбленной красавице под опавшими листьями в баварских полях.

Как все-таки странно, и то, что происходило все эти недели, все эти уходы и возвращения и страдания в Сити и Сюре, все теперь так рационально нагромоздилось, словно гигантская конструкция, из которой можно выстроить вышку, которая позволила бы мне неловко нырнуть в душу Билли, и стало быть на что жаловаться?

Посреди ночи она отправляется за своим четырехлетним сынишкой, чтобы продемонстрировать его духовную красоту – Он один из самых таинственных людей, которых я когда-либо встречал – У него огромные влажные карие глаза, очень красивые, и он ненавидит всех, кто приближается к его матери, и все время задает ей вопросы: «Почему ты с ним? Почему он здесь, кто он?», или: «Почему на улице темно?», или «Почему вчера солнце светило?», или еще что-нибудь, он просто обо всем спрашивает, и она с совершенным восторгом и терпением отвечает на каждый вопрос, пока я не заявляю: «Он тебя не достал со всеми этими вопросами? Почему бы ему не мурлыкать и не валять дурака, как делают все дети, он вертится у тебя на коленях, спрашивая ОБО ВСЕМ, слушай, почему ты не дашь ему просто песню спеть?» – «Она отвечает: «Я отвечаю ему потому, может быть, что ожидаю его следующего вопроса, все, о чем он спрашивает и говорит, это очень важно и касается Абсолюта, по которому я, может быть, тоскую» – «Что ты имеешь в виду под Абсолютом?» – «Ты сам сказал, Абсолют есть все», но, конечно, она права, и я понимаю, что в своей грязной старой душе я уже завидую Эллиоту.

27