Помоги проекту - поделись книгой:
Екатерина Некрасова
КОГДА ВОРОТИМСЯ МЫ В ПОРТЛЕНД
«Безвыходным мы называем положение, выход из которого нам не нравится».
«Ах, любовь — это такая мука», — вздохнула обезьяна, обнимая ежа.
ПРОЛОГ
— Задавить, — предложил тиун, придвигаясь.
Склонившийся над люлькой отпихнул его, не глядя. Морщась от детского крику, влез бородой под холщовый положок. Дите заходилось, как чуя над собой беду — красное в натуге личико, рот разинут — беззубый, слюнявый… Глазенки — эва! — и зажмуренные понятны, прорезаны косо — в мать… Ручонки — крохотные, а человечьи…
— Без ума он, — тиун из-за плеча. — Девки переказывают — кажинную ночь ажник до петухов… эдак-то надрывается…
Скрипя, шаталась люлька — все искрутилось неразумное дите, выдираясь из пеленок. Стоявший над люлькой выпрямился — отошел, скребя в бороде. По полу сквозняком катало хлопья пыли; скрип половиц под шагами. На лавке, где спать няньке, кинут мятый платок — красный. В окошках — притушенное слюдой солнце… Отодвинул засов, толкнул резные створки — вдунуло холодом, осенним духом сырости и тлена. Двор — в лужинах, в кочках сохлой травы. Под окошком на чурбачке сидел, поджав ноги в обмотках, гридень из стражи — скучал, опираясь о копье… И как ухитрилась полоумная ведьмачка не заметить рва с водой, куда сдернула ее нечистая сила?
Тиун метнулся, придержал запахивающуюся створку. Заискивающе косился на хозяина — а тот все молчал, морщился, крутя на палец длинный ус. «На матерю-от схож, эва как… Прижила, прости Господи, шалава… Игорь, брат… Братоубийцы (маялся, лез в бороду) мы два перед тобою… Каины… (Дергая ус.) Что ж, и Владимир Святой брата убил. И жену его взял на сносях… А эта и не жена была…»
— Игорь-княжич покойный… отец, стало быть, евоный… — махнул назад, откуда — кошачьим мявом крик. Тиун только моргал. — Что сказал князь Ярополк Олегович, мой другой брат?
Тиун, оставив створку, торопливо поклонился — в ноги.
— Князь сказал — как, батюшка, твоя воля.
Молчали. Солнце пятнало дубовый подоконник. Тонкие голые ветви берез — черная паутина на пронзительной осенней синеве. Под той вот березой, было время, втроем игрывали чада ножиками — в тычку…
— Уж дюже кляла тебя ехидна половецкая, — вкрадчиво начал тиун. — С жару, в беспамяти, переказывают, все по-своему, а как очунеется…
Хозяин отмахнулся. Вспоминал — забившуюся в угол кровати, обеими руками придерживая торчащий живот, и из-под монет на лбу — дикий взгляд раскосых глаз… Кабы она хоть нравилась ему, не столь было б обидно. А то… так… С досадой ковырнул ногтем срез сучка в подоконнике. «Знатье б, что ей рехнуться… Сраму сколь теперича… Ить все знают! А теперича еще скажут — и дитя не пощадил…»
— Зарыть ее, — не оборачиваясь, заговорил наконец, — за кладбищем. Потому святой веры нашей так и не приняла, и померла без покаяния и во злобе. А… (Выдохнув, расстегнул медную пуговку ворота.) — Имя-то у него есть какое?
Тиун медлил — стоящий у оконца спиной чуял, как, угоняясь за сменой хозяйских желаний — вот решено, казалось, и вдруг, — суматошно тасуются мысли в седоватой, на пробор расчесанной холопьей голове.
— Ну?
— Рогволд, — шепотом отозвался тиун.
Хозяин обернулся. Сказал неприязненно:
— У нас в роду таких не было.
Под взглядом тиун попятился, разводя руками.
— Так… батюшка Всеволод Олегович… то она сама прозвала. Подсказать-то некому было… Слыхала гдей-то и решила — русское-де имя…
— Ты убил моего отца, — сказал узник — и, закашлявшись, сплюнул кровяной сгусток. — Ты убил мою мать.
— Твоя мать, — крикнул князь, свирепея, — упала в ров с водой! А время было уж к первому снегу. Ее вытащили, а она застудилась! Огневицей и…
В улыбке треснула корка на разбитых губах — показалась кровь. Передних зубов у узника не было.
— Ты ее с ума свел.
— От змееныш, — очень искренне сказал за княжьей спиной кто-то из бояр.
Чадило прибитое сквозняком пламя факелов. Дым копился под закопченными каменными сводами — в пыточной не было волокового оконца.
…Вывернутые, вздернутые вверх руки — на правой грязная, в кровяных пятнах тряпка. Лохматая веревка на запястьях. Выпяченные ребра над ввалившимся животом.
Князь шагнул вперед. За ребра и взял, с силой нажав большим пальцем на подвернувшийся кровоподтек.
— Где иноземец? Без дуростев, ну?!
Узник смотрел в глаза. В ненавистном лице вдруг проступило общее с полузабытыми чертами брата. Ребра под пальцами раздавались и опадали. Дыба поскрипывала. Привстав на носках, князь потянулся — не отводя взгляда, положил ладонь на сбившуюся повязку. И сжал изо всей силы.
Тело рванулось и забилось, выгибаясь. Босые ноги не доставали пола. Дурачок тщился сжимать зубы — и вместо крика выходил вой.
Помедлив — вытерпев, никакого удовольствия не испытывая, — князь разжал пальцы. Узник обвис, хватая ртом воздух. Лицо — бледное, как перед обмороком. Бисерно блестел мелкий пот.
— Ну? — повторил князь и снова занес руку.
Узник молчал, тяжело дыша, — и вдруг плюнул. Неумело — и, конечно, не доплюнул — розоватая слюна потекла по подбородку. Князь с размаху ударил его в лицо, куда-то между скулой и мокрыми губами — голова мотнулась. Князь брезгливо вытер руку об остатки шелковой рубахи — сперва костяшки пальцев, затем окровавленную ладонь. Отошел. Все смотрели на него. Слезящими простуженными глазами — тощий Климята, ближайший; толстый Гремислав — выставив бороду; лицо стражника было равнодушно, а палач и вовсе что-то жевал и спохватился лишь под пристальным княжьим взглядом.
— Найдем, — сказал князь спокойно — обращаясь на деле к узнику, хоть стоял к нему спиной.
— Руки коротки, — громко сказал узник.
Князь круто обернулся. Узник улыбался. На миг княжья ярость обернулась изнеможением. «Ить что за люди… Ить вдарю — убью. Нешто не смыслит?» — «А ну как — того и добивается? Ему что терять?»
Отвернулся. Все молчали, только Климята шмыгнул — хрюкнул — заложенным носом. И князь некстати подумал, что давно нет верного Одинца, с кем когда-то решал он у оконца судьбу этого вот мальчишки. Одинец бы зарезал ублюдка сам. Да подушкой было накрыть, а…
И Ярополка нет.
— Пущай скажет, — подышав сквозь зубы, проговорил весомо. — Он знает, — и, не сдержавшись, топнул ногой.
Вовсе и не был так уверен — но какая разница?
Пригнувшись, нырнул в низенькую дверь. Придерживая плащ, поднимался винтовой лесенкой. Позади шаркал ногами стражник — сбоку услужливо подсовывал факел, освещая сбитые, в зеленых наростах плесени ступени. Даже вонь факела не могла перебить дух сырого камня.
В тесном лазу слышалось двойное пыхтение. А потом внизу закричали. Еще несколько шагов князь прошел, силясь не вслушиваться. Через плечо покосился на стражника — показывать слабость не хотелось. Но он все-таки выпустил плащ и заткнул уши.
1. ЕЖИК В ТУМАНЕ
«…Бирцев Эдуард Сергеевич, двадцать три года. Служил в войсках ВДВ. Образование — одиннадцать классов (до армии) и курсы охранников (после армии). Интересы для такого образования минимум странные. Официально нигде не учится и не работает, но, по некоторым сведениям, причастен к перепродаже угнанных автомашин…»
Просвеченный рассветным солнцем туман висел над лугом. Они стояли уже по шею в тумане, а впереди слой его был еще выше — леса там даже не угадывалось.
— Эдик, — сказала Галка, — мне страшно.
ПРОШЛОЕ
— И чего вы там будете копать? — спросила она, помолчав.
В темном стекле отражалась освещенная комната. Галка сидела на диване, вытянув ноги в клетчатых — черно-красных — колготках.
Он пожал плечами.
— Село. Ну, не совсем село, конечно… В общем, тринадцатый век, незадолго до монголо-татарского нашествия. У меня бывший одноклассник в универе на истфаке, вот и…
— Зачем тебе это надо? — лениво спросила она. — Ты же не историк.
— Мне интересно, — очень спокойно ответил он, садясь на журнальный столик.
НАСТОЯЩЕЕ
…Он видел ее профиль на фоне тумана — алую щетинку волос, выпуклый лоб, густо-густо, иссиня-серым затененный глаз. Его свитер был ей велик; обнимая ее свободной рукой, он вспомнил, какими холодными, влажными и пупырчатыми были ее плечи, когда он заставил ее этот свитер надеть.
Мокрая трава хлестала по ногам. Он остановился, отдал Галке сумку и подтянул закатанные штанины еще повыше. Галка следила за ним, прижимая сумку к груди, сосредоточенно сдвинув брови — высокие, тонкие, больше нарисованные, чем настоящие.
— Эдик, — позвала она жалобно. — Долго нам еще?
— Скоро, — ответил он, не решаясь при ней взглянуть на часы. Притворяясь зевающим, прикрыл рот ладонью и, стискивая зубы, чтобы не стучали, попробовал исподтишка размять онемевшие щеки. У него сводило челюсти.
…Что я ей скажу? Что, по моим расчетам, тут и идти-то было минут двадцать, а мы уже почти час бродим? «А насколько верны твои расчеты?» — «Да я, по правде говоря, тут и ходил всего раз…» Когда мы шли с Витькой, все показалось таким простым. Зачем зря переться крюком вдоль дороги, если можно спокойно пройти напрямик? Да… Но и без Витьки — блин, ну где тут заблудиться? Луг перейти… Так, если бы в лес зашли — поняли бы. Давно бы уже сучком в глаз схлопотал… Значит, не зашли. Может, мы кругами ходим? (Покосился на Галку. Галка нервно щупала перед собой свободной рукой, и лицо у нее было испуганное.) Все, подумал он. После такого уик-энда я бы на ее месте меня бросил. Идиот… Повез, называется, невесту развлечься… Так. Еще немного, и останется предложить даме сесть и подождать, пока развеется. Ладно. Свитер подстелить, в конце концов… Зажигалка есть, можно костер разжечь… Сжимая трясущиеся челюсти, он вдруг ясно представил: сидеть в тепле у огня… и потянуться к пламени закоченевшими, ноющими от холода руками, и запах дыма, и треск дров… Да. Это в росе-то на лугу ты собрался взять дрова?..
Невесту. Он шагал, не глядя на Галку. Вспомнился ужин накануне отъезда и материны толстые намеки: Лидочка так любит тетю Галю… а Вера на тебя не рассердится и не заберет дочку, что ты, — Вера же к тебе на самом деле хорошо относится, и все равно уже ясно, что у вас больше ничего не будет… И как он отмалчивался, жуя. С тех пор, как после Валеркиного — совсем случайного — звонка родители распили на двоих флягу со спиртом из аптечки, он боялся спорить. Но тут, к счастью, набежала сама Лидочка с книжкой про трех медведей и атаковала бабушку — под шумок он поспешил смотаться. Не-ет, так жить нельзя…
Туман поднялся уже выше голов. Даже траву под ногами было едва видно. Вот как сверзимся сейчас в какую-нибудь яму…
И тут же он вспомнил — в тему — давний Веркин рассказ о том, как школьницей гостила она на Украине у родственников и как-то ночью заплутала в степи, одна возвращаясь с дискотеки в соседнем селе. Как в кромешной тьме провалилась в канаву и выползла, утопив туфлю; как в конце концов, потеряв надежду, улеглась спать в траве; как утром ее разбудил, ткнув мордой, здоровенный бык и как вытаращил на нее — растрепанную, в репьях и в одной туфле — глаза прибежавший на визг пастух…
И было молчание. Тишина. Туман сглатывал звуки — даже шелест травы.
ПРОШЛОЕ
…Слишком много всего придется объяснять. Что по законам Киевской Руси княжеский титул наследовал старший в роду; что когда-то у князя, первым решившего обосноваться в тамошних лесах и срубившего усадьбу-крепость, было три сына…
— В общем, когда-то, — начал он, — жил там князь. И было у него три сына. Как в сказке…
Они пили кофе. Теперь он сидел рядом с ней на диване.
…Рассказать, что старшие братья подослали убийц к младшему — который только вернулся из совместного с кем-то еще похода за тридевять земель, на половцев, и вообще пользовался популярностью в войске; что вскорости самый старший брат ухитрился умереть в своей постели, после чего князем стал средний; но у старшего остался сын и должен был наследовать дядюшке — и это не мешало дядюшке, пока он не задумал жениться на дочери датского ярла, которую и видел-то только на портрете, а родственники невесты не потребовали клятвенного, вписанного в брачный договор обещания — передать княжество по прямой линии, родному сыну…
— Двое умерли, а третий решил жениться, — ставя чашку на столик, брякнул он. Это сработало — она улыбнулась. — А вдова его старшего брата хотела, чтобы ее сын… в смысле ее и брата сын унаследовал титул князя. Тогда говорили — «стол». Царский престол — это, видимо, стол в квадрате… (Галка засмеялась.) А князь собирался титул передать своему сыну — если бы у него сын родился. Ну, она привлекла к делу еще одного их родственничка…
Тут он отобрал у нее ее чашку и полез целоваться; а когда они оторвались друг от друга и Галка, поправляя майку, выбралась из диванных подушек, продолжал как ни в чем ни бывало — допуская, что ей и вправду может быть интересно:
— В общем, приехала эта невеста… из своей Дании, а тут уже приняли меры. У этого родственничка была дружина… Правда, там, насколько я понял, кроме дружины ничего и не было. И грабил он с дружиной на дорогах.
— Я к тебе приеду, — сказала Галка, кладя одну клетчатую ногу на другую клетчатую ногу. В вырезе майки на черном ремешке качнулся кулон — раскрашенный цветной глазурью глиняный квадратик.
НАСТОЯЩЕЕ
…Что она запомнила из рассказанного, интересно. Черт же ногу сломит в этих братьях, сыновьях, тетках и племянниках.
Сломить ногу она попыталась немедленно. Споткнувшись и падая, успела уцепиться за его рукав. Стоя на одной ноге, терла ушибленную лодыжку, с ненавистью разглядывая торчащую из земли погнутую ржавую арматурину.
— Сволочь… — Она опустила ногу и пнула арматурину. И поглядела на него исподлобья.
— Извини, — сказал он. И перебросил ее сумку на другое плечо.
Они помолчали, озираясь. Туман не имел запаха, он был неощутим, и странно было, ощупью двигаясь сквозь белое и непрозрачное, не чувствовать ничего, кроме сырости и холода. Голые и мокрые до колен ноги мерзли. Он потер ногой об ногу.
— Слушай, — сказала Галка. — Археолог Иван Сусанин. Лучше бы нам было пойти по дороге.
Он промолчал. Он и сам все это время думал о том, что лучше бы им было пойти по дороге. Подумаешь, полкилометра лишних, зато по утоптанной обочине, а глядишь, и попутка бы подвернулась… Да уж пешком давно бы дошли… Но кому же, блин, такое могло придти в голову? Туманец. Подумаешь, бывает… А туманец с каждым шагом гуще и гуще… Сразу надо было вернуться, а теперь уже и не свернешь — начнешь вертеться, совсем заплутаешь… А может, мы и плутаем уже? То-то никак не выйдем…
Галка потянула его за рукав.
— Эд, а помнишь, ты рассказывал, что где-то здесь невесту князя подкараулили и зарезали?
ПРОШЛОЕ
— …Ну и вот, — сказал он, поймав ее взгляд. — В общем, пообещала вдова ему… Рогволд его звали, отчества не помню. Так вот она пообещала ему денег, плюс чтобы он себе взял всю добычу…
Он отодвинул столик с пустыми чашками. Теперь надо было объяснять, что второй княжеский плямянник прав наследования не имел — во-первых, он был незаконным сыном, от пленницы, во-вторых, его отец погиб, не быв князем, и его, отца, потомство (а хоть бы и трижды законное) выпадало из линии наследования…
— А с самой этой вдовой что стало? — спросила вдруг Галка. — И с этим Рогволдом?
Он пожал плечами.
— А хрен их знает. Наверно, попались, раз в летопись вошло.
НАСТОЯЩЕЕ
…Что он был гомиком, о чем открытым текстом сказано в летописи, а это по тем временам большая редкость. (Нет худа без добра — сейчас Эд по крайней мере был спокоен за выражение своего лица. Щеки свело, и некстати ухмыльнуться он не смог бы и при желании.) Что в уголовных занятиях лиц, занимающих относительно высокое социальное положение, не было ничего особенного. Феодальная раздробленность — феодалов много, имений меньше и сами они с фигу… «Банда рыцарей нападает на купеческий караван».
Пахло сыростью. Мокрой травой. И мокрой землей. Он запрокинул голову. Вверху, на фоне солнечного неба, плыли по ветру белесые клубы.
— Это то самое поле, Галя, — сказал он.
Они стояли, и она смотрела ему в лицо. И глаза у нее были испуганные. На самом деле.
Зря мы трогаем эту тему, думал он, прижимая ее к себе и поверх ее головы вглядываясь в седую морось. Хорошо еще, я не успел сказать про склеп и про то, что кости этой женщины лежат в палатке у начальника экспедиции — в коробке из-под музыкального центра «Панасоник». Смешно, а дергают все эти старые истории. Особенно на таких вот полях. Говорят, где-то не то в Палестине, не то в Израиле есть местность, называющаяся вполне по-библейски — Армагеддон. Очень удобное было место с военной и экономической точек зрения, за него воевали и воевали, и теперь, говорят, там на квадратный метр почвы — килограмм человеческих костей.
Под ногой хрустнуло. Ветка, но ему вдруг тоже стало не по себе. Здесь когда-то брали приступом крепости, плакали и клялись, и бежали, спотыкаясь, за колоннами пленных… Такие же шизофреники жили, как мы. Когда-нибудь и наших привидений будут бояться, успокаивал он себя, дыша старательно глубоко. И засмеялся, вдруг представив, как в глазах средневекового призрака должны выглядеть они с Галкой. Особенно Галка — шортики, едва прикрывающие задницу, глаза, накрашенные пострашней, чем у иного персонажа ужастика, красный ежик волос…
Поделиться книгой: