Помоги проекту - поделись книгой:
– Для истории предательства в вашем романе слишком много тепла.
– Эта история, естественно, окрашена в лирические, теплые тона, поскольку я все это сам пережил, пропустил через себя. Там много автобиографических моментов.
– А может быть, это история взросления? Блажен, кто смолоду был молод… А потом созрел.
– Может быть. Но в 1960-х годах было нечто очень ценное. Творческое кипение: на Западе рок-музыка, а у нас барды, поэты. И в том, что происходило, присутствовал мощнейший нон-конформистский заряд и проглядывали христианские идеалы. Общины хиппи, слова о том, что любовь спасет мир, «all you need is love» – все это искаженно, с языческой приправой, но восходило к христианским ценностям. Первоисточник угадывался даже в облике хиппи. И мне очень обидно, что этот нон-конформистский идеал разлетелся. В 1991 году я видел последних догнивающих наркоманов на бульварах Сан-Франциско, тех, которые так творчески переживали 1967 год. И снова понял: что-то во всем этом было.
– В 1960-е, да в общем и в 1980-е годы молодежь тянулась к нон-конформизму, а теперь? Вам, как преподавателю ВГИКа, это видно?
– Молодежь взяли эти неглупые дядечки. Они научились на 1960-х. Они поняли, что нон-конформистский пафос можно хорошо обслужить, продавая молодежи как бы нон-конформистскую музыку, как бы нон-конформистскую одежду и потребительством подготавливая этих ребят или к смерти или к вписыванию в истеблишмент. Этим занимается MTV, глянцевые журналы… Это продуманная и очень тонкая политика.
– И все же сегодня по сравнению с советской эпохой поле для реализации талантов намного шире. Прежде, если ты был талантлив, амбициозен и честен, перед тобой вставали непреодолимые идеологические заслоны, теперь их нет.
– Те исчезли, появились другие. Культ потребления выхолащивает душу, и ставит такую заслонку, через которую человек не может перепрыгнуть. Человек слаб, и он не может отказаться. Когда есть внешнее давление, ты мобилизуешься, а здесь только расслабишься.
– Только что Сокуров начал съемки последней части своей трилогии о тиранах по вашему сценарию. Расскажите немного об этой работе.
– Это картина о покаянии. Трилогия в целом посвящена гордыне человеческой, которая подчиняет себе народы и близких людей. Здесь сюжет немного другой. Хирохито – японский император, который снял с себя божественный статус, в Японии же император – сын бога. У нас помазанники, а там сыновья. Хирохито от этого отказался. Это человек, который развязал Вторую мировую войну с Гитлером, но, в отличие от Гитлера, схватился за голову. В результате – резкий взлет Японии, возрождение страны из руин.
– Вы связываете покаяние императора с экономическим процветанием страны?
– Связываю. Во всяком случае, таков сюжет. Другое дело насколько он правомерен. Можно сказать, ведь это американцы все отстроили и при их участии написана японская конституция. Но в искусстве свои законы.
– Предыдущие герои – это Гитлер и Ленин в «Молохе» и «Тельце». В чем смысл их пути?
– Оба шли по пути абсолютной свободы. Но культ свободы – это путь зла, ведь добро – это система ограничений, а зло предполагает полную свободу. В свое время мне Саша Сокуров сказал: «Ты видел в хронике глаза у Сталина? Это глаза абсолютно свободного человека».
– Но Ленин в «Тельце», кажется, все-таки не безнадежен?
– У Ленина есть шанс осознать, что с ним происходит, потому что у него есть болезнь. Насколько он осознал хоть что-то? Когда я писал сценарий, я считал: что-то брезжило.
Саша этого не сделал, он сделал другое – отчаяние от того, что плоть не подчиняется больше воле.
– Существует мнение: показывать в фильме так подробно страдания умирающего человека, пусть даже и Ленина, – безнравственно.
– Я считаю, что Ленина так можно показывать, а Христа нет. При всем уважении к целям Мела Гибсона это недопустимо. Потому что у Владимира Ильича воскрешения не было. А у Христа главное воскрешение, а не страдание. Апостол Павел сказал: «Если Христос не воскрес, то и вера наша тщетна». То есть если воскрешения не было, кто мы? Никто и ничто. Евангелие становится как Лао-цзы, мало ли мудрых книжек. Если бы Гибсон продлил воскрешение в картине, может быть, это частично бы искупило то безобразие, которое он показывает. Эта картина полезна только тем, что она демонстрирует: при помощи аттракционов духовные сюжеты не открываются.
– Вы упомянули, как легко Сокуров обошелся с вашим сценарием о Ленине. Как в целом складывается ваш творческий диалог? Или это монолог?
– Мы познакомились в 1977 году, нашей дружбе двадцать семь лет – это полжизни. И проблем у нас нет. Если только проблемы, связанные с гордыней, – кто больше сделал. Вдруг я получаю Пальмовую ветвь в Каннах за сценарий «Молоха» – Саша обижается. А потом я на что-то обиделся. Но в целом нам хватает ума и такта быть выше этого.
– Андрей Тарковский видел в Сокурове своего преемника?
– Тарковскому очень понравилась картина «Одинокий голос человека». Он сказал про нее: «Настоящая овчина, только пуговицы прикручены проволокой». И действительно стал видеть в Саше своего преемника. Хотя это не так. Оба эти режиссера не любят фабулу, оба не любят монтаж аттракционов, но Андрей Тарковский – проповедник, не совсем православный, хотя и христианский. У Саши другие отношения с Богом, он не проповедник. Он всегда остается документалистом, человеком, подсматривающим какие-то состояния. В этом разница их идеологий.
– Да и времена поменялись.
– Конечно. В советскую эпоху любая фига в кармане рассматривалась как космическое явление. И когда появлялись такие картины, как «Зеркало», – это было сверхкосмическтим явлением. Это ожившая поэзия на экране. А сегодня Саша снял картину «Русский ковчег», за которую можно дать Нобелевскую премию. И что? Никто этого не оценил, все обругали: «театрально!» И пошли зарабатывать свои баксы в офисах. Вот контекст сегодняшний. А ведь «Русский ковчег» – это художественный подвиг. Можно спорить о том, что получилось, что нет. Но я как профессионал вижу, сколько там было сделано.
– Вы пишете сценарии не только для Сокурова?
– Сейчас в работе два «несокуровских» сценария – «Мертвые души» и «Доктор Живаго».
– «Живаго» так поэтичен и словесен, как делать по нему кино?
– Иногда хочется рискнуть, хотя знаешь, что это сделать нельзя. «Доктор Живаго» совершенно не переводится на киноязык, но в фильме присутствует некая смысловая доминанта, которая все стягивает. Доминанта примерно такая – человек должен делать своим близким добро, вопреки революциям, вопреки истории. Как показал в «Войне и мире» Толстой, настоящая история – это не победа на Аустерлице и даже не 1812 год, это рождение ребенка, женитьба, похороны. Об этом и будет наш телесериал, режиссер его – мой старинный друг, Саша Кошкин.
– А «Мертвые души»?
– С «Мертвыми душами» случай уникальный. Сценарий к фильму (будет и кино, и телеверсия) пишет весь мой курс, который сейчас у меня учится. Фильм будет делать Павел Лунгин. Мы придумали довольно любопытную фабулу, которая с гоголевской только перекликается – у нас действуют мертвые души, но без Чичикова. Так что собираем сценарий по кускам, а потом я все свожу, переписываю.
– Что происходит сегодня в отечественном кино?
– Карен Шахназаров построил для своей последней картины про Савенкова небольшую улицу на Мосфильме. И вот на этой улице сейчас будут сниматься все картины, связанные с Москвой. На этой улице будут «Мертвые души» и «Доктор Живаго». Задачка – что роднит «Доктора Живаго» и «Мертвые души»? Ответ – декорации Карена! Вот состояние отечественного кино на сегодняшний день. Шучу, конечно…
– А если серьезно – какие работы из самых последних вы бы выделили?
– У нас есть очень хорошая картина «Коктебель». Слава Роману Борисевичу, продюсеру, который осилил это на свои деньги. Пошел на риск, взял двух киноведов в режиссеры, и выиграл. У нас есть «Возвращение», тоже вполне заслуживающий внимания дебют.
– В чем секрет успеха «Возвращения» на Венецианском кинофестивале?
– В свое время я спросил у Васи Пичула: «В чем секрет успеха «Маленькой Веры»? Картина, конечно, неплохая, но успех у нее был просто феноменальный. Пичул ответил: «Фишка легла». Так и здесь. Так что я очень жду следующей картины Звягинцева.
Досье:
Юрий Арабов – сценарист, поэт, писатель. Родился в 1954 году в Москве. Окончил ВГИК, дебютировал как сценарист с фильмом «Одинокий голос человека» (1978, вышел на экраны в 1987). Постоянный соавтор Александра Сокурова, написавший сценарии для десяти его картин. Лауреат премии Каннского фестиваля за сценарий фильма «Телец» (1999). Лауреат Пастернаковской премии (2005). С 1992 года заведует кафедрой кинодраматургии во ВГИКе. Последние работы: сериал «Доктор Живаго» (2005), фильм «Ужас, который всегда с тобой» (2006), сериал «Завещание Ленина» (2007).
Владимир Соловьев: Я глубоко убежден, что я – гений
– Только что в свет вышла ваша книга «Евангелие от Соловьева» (М.: Колибри, 2005)[12]. Расскажите, пожалуйста, как теле– и радиоведущий Владимир Соловьев стал писателем?
– Да он не стал писателем. Хотя вообще-то я писал всю жизнь, первые рассказы сочинил лет в 15–16, но никогда не считал нужным что-то публиковать. Человек же просто пишет, рассылает друзьям тексты по Интернету, они говорят «вау!» И в какой-то момент ты слышишь: «Так, хватит уже нам это рассылать, давай быстро публикуй».
– Значит, это друзья вас вывели в литературный свет?
– Конечно, в какой-то момент появляются люди и говорят: «Так, минуточку, молодой человек, у вас лицо продаваемое, а вы еще и текстики накропали? Ну-ка, ну-ка, давайте нам их сюда». И тут уже начинается бизнес. В основном для издателей, а не для меня. Книга с изображением любого телеведущего обязательно продастся определенным тиражом. Люди ведь вначале покупают обложку, а потом уже читают содержимое.
– Сколько времени ушло на эту книгу?
– Это небыстрая книжка, я писал ее в течение пяти лет. Начал еще до падения башен-близнецов, и придумал все очень давно, но писал урывками, писать-то мне некогда. Сейчас я уже знаю, как будет развиваться действие во второй книжке, которую я еще не закончил.
– Подождите, уже второй?
– Да, я ее сейчас пишу, она будет называться «Апокалипсис от Владимира». Это – продолжение с очень конкретным завершением.
– Книги с такими названиями трудно воспринимать совершенно серьезно. «Евангелие от Соловьева» – это роман-шутка, роман-игра?
– Скорее игра, вот как дети играют в машинки, солдатики, так и я играю с историческими персонажами в этой книге, с той реальностью, которая могла бы быть. Но вместе с тем я отношусь к книге очень серьезно.
– Книга выходит как раз между еврейским песахом и православной Пасхой – это тоже элемент игры?
– Это не ко мне. Я отдал книжку в издательство довольно давно. Если это и игра, то скорее Сережина
– Чувствуется хорошее знакомство с толкованиями апокалипсиса и «Тремя разговорами» вашего тезки. Кстати, насколько близкой вам показалась «Краткая повесть об антихристе», венчающая соловьевские «Три разговора»? Это один из ваших источников?
– Не совсем. Соловьев испытывает страх перед азиатской цивилизацией, перед Японией – у меня этого нет; у Соловьева антихриста обнаруживают по тому, что он не обрезан – но это смешно. Вряд ли такой пустяк остановил бы антихриста. К тому же Владимир Соловьев написал очень схематично, его в основном волновали события, меня больше интересует психология современного человека. Это страстное желание чуда и вместе с тем колоссальный постсоветсткий цинизм. Так что «Три разговора» для меня не источник, скорее здесь есть обязательство имени. Каждый Владимир Соловьев невольно обращается к теме конца мира.
– Вашего героя зовут Владимир Соловьев. Вы с ним и правда во многом похожи…
– Он, конечно, на меня совсем не похож. Мой герой за все время ни разу не видится с родителями, только один раз говорит по телефону с матерью. Он не встречается со своими детьми. А я очень семейный человек. Мой герой худеет, не прилагая никаких усилий. По большому счету он – человек слабовольный и слабохарактерный, который опустошен и жаждет воскрешения. Подсознательно он понимает всю неправильность того, что делает, но сила настолько привлекательна, что он легко идет за ней. Так что герой диаметрально противоположен мне.
– То есть вы волевой, сильный и отказываетесь от легких путей?
– Я просто другой. Да, я волевой, и я всегда очень четко понимаю, на чьей стороне нахожусь.
– На чьей?
– Я осознанно нахожусь на стороне добра.
– Хорошо, пусть вы другой, но вы наделили героя своим именем и чертами своей биографии: книжный Соловьев тоже телеведущий, тоже очень любит маму, детей.
– Можно сказать, что в книге отчасти представлена лишь одна из моих жизней. Журналист ведь, как и актер, проживает миллион жизней, жизней своих собеседников. Мне было интересно поиграть с темной частью себя. У каждого из нас это есть – тебе вдруг страшно хочется отобрать у соседской девочки эту конфетку. Потом тебе за это стыдно. И часто память об этом состоянии, ощущение стыда важнее, чем вкус отобранной конфетки.
– У вас в романе умирает Папа Римский – получается, вы предсказали его смерть? Вы не вздрогнули, когда было объявлено, что Иоанн Павел II умер?
– Каждый человек может предсказать смерть любого другого человека. Передо мной действительно стояла сложная этическая проблема: я очень не хотел, чтобы книга вышла, а кто-то из реально живущих людей в ней умер. И хорошо, что теперь этой проблемы не существует.
– Вы случайно не мистик?
– Я проходил разные фазы в жизни, очень долго и серьезно занимался восточной философией, и эту мистическую традицию представляю себе неплохо. Как любой человек еврейской национальности, знаю, что такое Каббала, суфизм. Но, конечно, я не экзальтированный мистик. Я не разговариваю с потусторонним миром, не занимаюсь спиритизмом и с сомнением отношусь к людям, которые считают, что по ночам к Высоцкому являлся Робин Гуд и надиктовывал ему тексты песен.
– Тем удивительней, что вы написали роман на христианском материале. При этом трудно отделаться от ощущения, что христианство остается для автора чужим.
Поделиться книгой: