До того, как пройти к Брокау, он заглянул к капитану парохода, который категорически заявил ему, что от самого Галифакса они шли прямым рейсом, без единого посещения подорожных портов. В одном отношении заявление капитана разрешило его сомнения, но на общем положении вопроса оно нисколько не отразилось. Он был уверен, что вплоть до сегодняшнего утра Грегсон никогда и ни разу не видел мисс Брокау. Кто же в таком случае являлся двойником Айлин? Где этот двойник находился в данный момент? Какое странное стечение обстоятельств забросило их одновременно и в такой критический момент в Черчилл? Он никак не мог согласиться с тем, что девушка, заинтересовавшая Грегсона и столь похожая на Айлин Брокау, имела какое бы то ни было касательство к лорду Фитцхьюгу и заговору против их компании. Он с ужасом думал о том, что, быть может, Пьер и Жанна точно так же замешаны в это неприятное дело. Чем объяснить, что Жанна, едва лишь завидев Айлин, так стремительно бросилась к ней? Со стороны можно было подумать, что они — старые подруги! Что же все это значит?

Он направился к факторскому дому и постучал в дверь, которая вела в комнаты, занимаемые Брокау и его дочерью. Его встретил сам Брокау. При виде ищущего взгляда Филиппа, он жестом указал на закрытую внутреннюю дверь и сказал:

— Айлин отдыхает. Вы понимаете, Филь, что, в общем, для нее это была тяжелая поездка. Со времени выезда из Галифакса она почти не спала две ночи подряд.

Внешний вид Брокау убедил Филиппа в том, что его компаньон тоже не много спал в пути. Глаза его опухли и под ними вырисовывались большие черные круги. Но, кроме этого, не не было никаких других указаний на то, что Брокау нуждается в отдыхе. Он предложил Филиппу кресло, находившееся совсем близко у камина, в котором весело трещала береза, угостил его сигарой и немедленно приступил к делу.

— Черт знает, что происходит! — произнес он суровым, деланно-спокойным голосом, словно ему стоило больших усилий подавить свое волнение. — За это время, при других условиях, мы бог знает чего могли бы добиться, могли бы замечательно успеть во всех отношениях! А теперь — что?

Он бросил наполовину недокуренную сигару в огонь и нервно откусил кончик новой сигары. Филипп закурил свою сигару. На мгновение наступила полная тишина, которая тотчас же была нарушена резким вопросом финансиста:

— Итак, ваши люди готовы к бою?

— Если в этом будет настоятельная необходимость, то они сделают все, что в их силах, — ответил Филипп. — По крайней мере, на известную часть их мы можем вполне рассчитывать. В особенности на тех, кто работает на Слепом озере. Но скажите… неужели по-вашему борьба неизбежна? Ведь если она разразится, мы рискуем всем!

— Конечно, если против нас поднимется все население, мы погибли! Вот почему мы никоим образом не должны допустить это! Я сделал все от меня зависящее для того, чтобы подавить движение против нас несколько южнее Черчилла, но пока ничего не добился. Наши враги так замаскированы, что я не знаю, где они и кто они. Они завоевали симпатии населения через посредство печати. Ближайший их удар будет направлен непосредственно против нас. Их план заключается в том, чтобы атаковать нас, уничтожить наше имущество и все движение объяснить естественной ненавистью населения к пришлому элементу, который своим возмутительным поведением всех восстановил против себя. Если им удастся, они бросят в бой не только северян, но и людей, которых специально привезут для этого. Они рассчитывают, главным образом, на то, чтобы захватить нас врасплох. Мы же должны рассчитывать только на то, чтобы своевременно встретить их, отразить удар и захватить главарей движения. Тогда мы спасены!

Брокау был возбужден до крайности. Свою речь он сопровождал гневными жестами. Он сжал кулаки, и лицо его густо покраснело. Это не был уже прежний, старый, опытный, хитрый Брокау, который всегда владел собой и никогда открыто не показывался из-за завесы полного самообладания.

Филипп был поражен. Он не сомневался, что Брокау привезет с собой, по меньшей мере, полдюжины самых разнообразных и хитро придуманных планов для отражения атаки врагов, но он увидел перед собой совершенно другого человека! Обычно старик прятался за множество легальных брустверов, никогда не принимал открытого боя, — а теперь с ним происходило нечто совершенно непонятное и противоречащее тому впечатлению, какое Уайтмор имел о нем. Именно он настаивал теперь на открытом сражении!

Филипп еще недавно уверял Грегсона, что предстоит упорная борьба, а теперь он больше, чем когда-либо, был уверен в том, что он прав. Он только никак не мог представить себе, что к нему присоединится сам Брокау.

Он подался несколько вперед, поближе к компаньону, причем лицо его покраснело отчасти от теплоты в комнате, отчасти от сознания, что отныне Брокау передает все бразды правления в его руки.

Что ж, если предстоит бой, он с честью примет его и постарается выиграть! Никогда до сих пор он не верил в себя так, как в эту минуту. Он должен выиграть! Но…

— Чего мы добьемся, если выиграем сражение? — спросил он. — Каковы будут результаты нашей победы?

— Прежде всего мы тем самым окончательно выясним нашу тактику! — ответил Брокау. — Мы докажем еще, что против нас возник возмутительный заговор, который имел своей единственной целью разорить нас! Тогда мы можем не сомневаться, что правительство станет на нашу сторону. Я уже успел прозондировать почву. В свое время, очень недавно, я послал официальный рапорт о создавшемся положении вещей, сообщил о комплоте и заручился обещанием, что специальный полицейский комиссар займется следствием. Но до того, как это следствие кончится или даже начнется, наши враги попытаются нанести нам сокрушительный удар. У нас нет времени ждать результатов следствия. В данную минуту мы должны всецело заняться вопросом нашей собственной безопасности. А для этого мы сами должны начать!

— А если мы проиграем кампанию?

Брокау развел руками и очень выразительно вздернул плечи.

— Трудно даже учесть моральный эффект такого поражения! — ответил он. — Это докажет только, что против нас восстал весь север, который не желает знать нас, который возмущен нашей работой, и т. д. Словом, правительство получит все данные для того, чтобы выкинуть нас отсюда в кратчайший срок. Мы будем разорены вконец. Что же касается наших акционеров, то они не получат ни ломаного гроша. Бедняки потеряют последнее.

Это было тяжелее всего для Филиппа, который никак не мог примириться с таким прискорбным фактом.

В такие минуты он не мог оставаться спокойным. Он поднялся с кресла и начал взволнованно ходить взад и вперед.

Он находился в нерешительности. Нарушить ли слово, данное Грегсону и рассказать ли Брокау о письме на имя лорда Фитцхьюга? Хотя, с другой стороны, какую пользу это может принести? Брокау отдавал себе полный и ясный отчет о положении. Каким-то неведомым путем он узнал, что враги готовятся нанести ужасный и немедленный удар, и сообщение о письме никакой особенной пользы не может принести. А между тем временное молчание даст ему возможность сдержать слово и выждать день-другой.

В продолжение двух часов Брокау и Филипп оставались одни в комнате, причем никто не мешал им. За это время они детально разработали план действий. На следующее утро Филипп должен был отправиться на Слепое Индейское озеро и приготовить все для предстоящего боя. Было решено, что Брокау присоединится к нему через несколько дней.

Казалось, тяжелая гора спала с плеч Филиппа, когда он расстался со стариком.

За последние несколько часов он изменился так, что Грегсон мог бы сразу увидеть в нем того борца, каковым всегда его считал. Мучительные месяцы подлой дипломатии, политических интриг, гнусных подвохов и бесчестных финансовых плутней, в которых он играл роль немой машины, — прошли. Теперь он взял руль в свои руки, и сам Брокау признал свою слабость.

Он широко раскрыл дверь, желая посвятить Грегсона в свои замыслы и поделиться с ним своим энтузиазмом. Но художника не оказалось дома. Филипп обратил внимание на то, что патронташ и револьвер, которые всегда лежали на койке Грегсона, исчезли. Обычно, входя в хижину, Филипп первым делом смотрел на эскиз Айлин Брокау, который, казалось, обладал особой колдовской силой. Он и теперь хотел сделать это, но эскиза на стене уже не было.

Он снял пальто и шапку, набил трубку и начал собирать свой весьма скудный багаж. К полудню он был совершенно готов, а Грегсон все еще не вернулся домой. Тогда Филипп сварил себе кофе, выпил его и стал терпеливо поджидать приятеля.

В пять часов дня ему предстояло ужинать с Брокау и фактором. Айлин через своего отца просила его прийти к ней, в ее большую, комфортабельно обставленную комнату, за час-другой до ужина. Филипп прождал до четырех часов дня, затем оставил коротенькую записку Грегсону и ушел.

В лесу уже начали сгущаться сумерки. С вершины холма Филипп уловил последние пурпурные лучи солнца, умиравшего на юго-западе.

Впрочем, молодой человек был занят совсем другим. Он думал только о том, что через несколько часов увидит во тьме ночной Жанну. Но до блаженного часа ему предстояло еще встретиться с Айлин, и он поспешил к ней.

Его пульс учащенно и тревожно бился, когда он миновал постройки старого форта, затем древнее, идиллическое кладбище и вошел в Черчилл. В передних комнатах факторского дома он никого не встретил. Дверь в комнату Айлин была полуоткрыта. В камине горел огонь. Филипп тотчас же заметил Айлин, которая сидела перед огнем и широко улыбнулась ему, как только он вошел в комнату.

Он закрыл за собой дверь и, повернувшись, увидел, что Айлин торопливо поднялась с места и радушно протянула ему обе руки. Очевидно, только для него она оделась так, как и в ту ночь, на балу. В причудливых отблесках огня ее прелестные руки и плечи казались таким чудом, которое природа могла создать только в исключительные моменты вдохновения. Золотым каскадом струились волосы вдоль ее плеч, а русалочьи глаза колдовали и манили, как всегда. Едва только он сделал первый шаг по направлению к ней, как почувствовал нежнейший аромат гелиотропа, — тот самый аромат, который преследовал его на балу, а затем ночью на скале, где он поднял платочек в виде сердца и кружевную ленту, скреплявшую волосы Жанны.

Айлин подошла совсем близко к нему.

— Филипп! — воскликнула она. — Теперь вы рады видеть меня?

ГЛАВА IX

Ее голос нарушил колдовское настроение, в котором, казалось, находился молодой человек.

— Да, я рад видеть вас! — почти крикнул он, схватив ее за обе руки. — Но мне сейчас кажется, будто бы я только что проснулся. Все это так удивительно, почти нереально. Неужели вы — та самая Айлин, которая всегда дрожала, когда я начинал рассказывать о джунглях и диких зверях, и которая неудержимо смеялась над моими уверениями, что я предпочитаю спать на вольном воздухе, на негостеприимных горных дорогах, чем в своей уютной спальне, дома. Я требую самого обстоятельного объяснения. Это такая изумительная перемена, что я просто…

— Вы правы, Филипп! — ответила она. — Тут, действительно, произошла большая перемена. Но сядьте и выслушайте меня внимательно.

Она присела на низенький стул, стоявший у ног Филиппа, и подперла подбородок своими прекрасными руками.

— Вы, вероятно, помните, когда-то неоднократно говаривали мне, что девушки, подобные мне, не. живут, а, как бабочки, бесполезно порхают над жизнью. Вы утверждали, что такие девушки, как я, не понимают настоящей жизни, не чувствуют ее, не воспринимают всей ее прелести до тех пор, пока самым тесным образом не соприкоснутся с природой. Вы помните ваши слова? Тогда, 'помнится, я бесновалась, слушая вас, и считала вас самым непочтительным и невоспитанным мужчиной на свете. Но, тем не менее, как я ни старалась, я не могла выбросить из головы все то, что вы говорили мне. Это меня еще больше злило.

Она помолчала и прибавила:

— Я решила проверить правильность ваших слов!

— И довольны?

Он задал этот вопрос в состоянии крайнего возбуждения.

— Да!

Она пристально глядела на него, и ее серые прекрасные глаза действовали на него, как никогда до сих пор. Ему казалось, что такой красивой она никогда еще не представлялась его восхищенному взору. Может быть, яркий огонь и его малиновые отблески придавали такой богатый оттенок ее коже? Может быть, волшебная светотень так углубила ее глаза? Могучий импульс, овладевший всем его существом, лишал возможности немедленно, тут же на месте собраться с мыслями и словами.

Вот почему он не сразу заговорил:

— Да, видно по вас, что вы сделали интересную попытку. Ваше лицо определенно говорит об этом. Этот опыт должен был потребовать от вас нескольких недель!

Ее глаза засверкали, а лицо еще больше зарделось.

— Да! — воскликнула она. — Я потратила на этот эксперимент почти пол-лета и проделала его в нашем коттедже на озере!

— Я не говорю сейчас о вашем загаре! — заявил он, потрясенный новым открытием, которое он сейчас сделал. — Это — ветер! Это — вольный воздух! Это — дым костров! Это — бальзамический эликсир сосен и северных кедров! Вот что я сейчас вижу в ваших глазах! Если только эту волшебную перемену в вас не произвел насмешник-огонь!

— Отчасти и огонь, — ответила она. — А все остальное сделали: ветер, воздух, море и ледяные горы! Ах, моментами мне кажется, что все мое лицо утыкано иголками, — так оно горит!

Она начала обеими руками растирать лицо, а затем одну из них протянула Филиппу.

— Нет! — воскликнула она. — Вы только взгляните на мои руки! Во что они превратились! За все время, что я находилась на пароходе, я ни разу не надела перчаток! Я, в своем роде, большая энтузиастка и люблю кончать то дело, за которое берусь. Ну, а теперь, после того, как вы видели мои руки, согласны ли вы, чтобы я вместе с вами отправилась в бой и дралась бок о бок с вами? Что вы, мистер Филипп, имеете возразить против моего предложения?

В ее словах чувствовалась известная легкость, чего никоим образом нельзя было сказать о самом голосе. Чувствовалось, что она с чисто детским нетерпением ждет ответа. Но Филипп не мог еще дать себе полный отчет в том, что с ней происходит. Ему почудилось, что раз или два ее голос дрогнул от сильнейшего возбуждения.

— Вы действительно думаете принять участие в этом деле? — крикнул он, не зная, как иначе выразить свое волнение. — Должен ли я серьезно отнестись к вашим словам?

— Да! — воскликнула она, отодвигая свой стул подальше от неистового пламени в камине. — Да, вполне серьезно!

Ее лицо теперь утопало в тени, и она не глядела на Филиппа.

— Я полюбила приключения! — продолжала она почти спокойным голосом. — Я жажду их. Интересно то, что они начались чуть ли не с первой минуты моего прибытия на берег. Вы, вероятно, обратили внимание на девушку, которая вообразила, очевидно, что мы знакомы с ней…

Она внезапно оборвала свои слова. Яркое пламя озарило ее глаза, которые пристально смотрели на Филиппа.

— Да, я видел, как она подбежала к вам и пыталась заговорить! — ответил Уайтмор, чувствуя, как сильно забилось его сердце.

Он подался еще ближе к Айлин, желая как можно глубже заглянуть в ее глаза.

— Вы знаете ее? — спросила она.

— Я видел ее только дважды в моей жизни, и один единственный раз до того, как она пыталась заговорить с вами!

— Если я еще раз повстречаюсь с ней, я обязательно извинюсь! — сказала мисс Брокау. — Она, очевидно, ошиблась, но я была страшно поражена. Когда она так стремительно бросилась ко мне, почти молитвенно протянула руки, я в первую минуту подумала, что это — нищенка!

— Нищенка? — взволнованно воскликнул Филипп. — Нищенка?!

Он разразился неистовым смехом и для того, чтобы скрыть свое волнение, наклонился поближе к огню и подбросил еще одно березовое полено.

— У нас тут нет нищих! — решительно заявил он.

В эту минуту позади него раскрылась дверь, и в комнату вошел Брокау, за которым следовал фактор. У Филиппа было багровое лицо, когда он поздоровался с вошедшими. В продолжение получаса он проклинал себя за то, что не так прозорлив и мудр, как Грегсон. Он понимал, что с Айлин Брокау произошла большая перемена, но не допускал мысли, что эту перемену произвела только природа, как старалась убедить его сама девушка. Во время ужина он старался как можно тщательнее присмотреться к ней. Она определенно нервничала. Он несколько раз обратил внимание на то, что она искала глазами взор отца и что в глазах этих все время стоял вопрос.

Неужели же она решила сопровождать отца только потому, что он — Филипп Уайтмор — проживал здесь, на севере?

От этой мысли легкий румянец выступил у него на лице, и ему сделалось еще более неловко, когда он почувствовал пристальный взгляд Айлин. Он искренне обрадовался, когда ужин кончился, и мужчины закурили сигары. Айлин заявила, что уходит к себе. Он почтительно распахнул перед ней двери и сказал, что, вероятно, раньше чем завтра они не увидятся, так как вечером у него деловое свидание. Она протянула ему руку и на мгновение он почувствовал, что пальцы девушки буквально впились в его ладонь.

— Спокойной ночи! — прошептала она.

— Спокойной ночи!

Она наполовину высвободила свою руку и вдруг в упор посмотрела в его глаза. Ее взор был тих и спокоен, но в голосе чувствовалась явная судорога, когда она так подалась вперед, что почти коснулась грудью Филиппа, и сказала:

— Я постараюсь быть так можно лучше… во всех отношениях… для всех людей, если только вам удастся убедить отца подольше остаться в Черчилле!

Она не дождалась ответа и стремительно удалилась в свою комнату. С минуту Филипп смущенно смотрел ей вслед. Затем сделал шаг вперед, словно желая нагнать и остановить ее, но внутренний импульс отбросил его назад и заставил вернуться к мистеру Брокау, который остался с фактором.

Он взглянул на часы, которые показывали семь. В половине восьмого он попрощался с хозяевами, закурил свежую сигару и вышел. Для встречи с Жанной и Пьером было еще рано — поэтому он медленно побрел по берегу, по направлению к условленному месту. Тем не менее, за час до назначенного срока он подошел к скале и уселся на ней лицом к морю.

Вдруг у подножия скалы, на которой сидел Филипп, послышалось слабое шлепанье весел, и через несколько секунд Уайтмор увидел, как из мрака вынырнула большая лодка.

Филипп разглядел в лодке четыре фигуры. Трое гребли, а четвертый сидел совершенно неподвижно на носу. Лодка быстро пронеслась мимо него и вскоре снова скрылась в тени скалы. По совсем легкой ряби, оставленной лодкой, Филипп определил, что находившиеся в ней делали все от них зависящее для того, чтобы ускользнуть от чьего-либо внимания. Они попали в полосу света только потому, что никак иначе не могли добраться до места своего назначения, но кромешная тьма тотчас же снова поглотила их, и только едва слышные звуки, производимые веслами, выдавали их присутствие.

При других условиях он не обратил бы внимания на случайно прошедшую лодку, но в настоящее время этот факт определенно обеспокоил его. По тому, как лодка осторожно пробиралась в тени, по необычайному молчанию, царившему среди четверых человек, и по твердому намерению держаться все время близ скалы, Филипп понял, что он является невольным и непрошенным свидетелем чего-то не совсем обычного. Не имеет ли этот инцидент какого-нибудь отношения к Жанне и Пьеру?

Он ждал до тех пор, пока не услышал, как его карманные часы пробили половину. Тогда он начал неторопливо передвигаться в северном направлении, вполне уверенный в том, что Жанна и Пьер придут именно оттуда. При таких условиях он никоим образом не мог пропустить их. Обутый в мокасины, он пробирался вперед абсолютно без шума, стараясь все время держаться как можно ближе к краю скалы, откуда он мог видеть весь залив. На расстоянии двухсот или трехсот ярдов начиналась плотина, которая на милю или больше тянулась, как ровное серебряное полотно. Филипп до боли напрягал зрение, желая разглядеть лодку, но не мог открыть ни малейшего ее признака.

Не спускаясь со скалистого кряжа, он прошел вперед около четверти мили, затем вернулся. Уже было девять часов вечера. С этой минуты он мог уже ожидать тех, кто назначил ему свидание. Он возобновил свои тщательные поиски, и с каждой минутой его нервное настроение усиливалось.

«А что будет, если Жанна не сдержит слово? Что, если она не явится сюда?» От одной мысли у него больно заныло сердце. До сих пор он ни разу не подумал о том, что девушка, которую он, в конце концов, абсолютно не знал, может обмануть его. Вера в Жанну, которую он видел всего дважды в жизни, была безгранична.

Во второй и третий раз он прошел четверть мили вперед и вернулся на прежнее место. Снова прозвонили его карманные часы, и он понял, что подходят последние минуты, назначенные для свидания.

Он в последний раз совершил свой обход, пристальнее прежнего вглядываясь в белое безмолвие, окружавшее его со всех сторон.

Вдруг ветер принес какой-то новый звук, который пришел снизу, с подножья скалы. Тотчас же раздался второй звук, в котором уже легко было определить женский крик, заглушенный шумом моря и свистом ветра в ветвях.

На одну минуту Филипп остановился в позе полной беспомощности, не зная, куда двинуться и что делать. Он подался в сторону звуков, стал напряженно прислушиваться и тотчас же уловил третий крик, полный отчаяния и мольбы о помощи. Ответив криком, он, как быстроногая лань, понесся вдоль края скалы. Его звала Жанна: он нисколько не сомневался в этом! Кто еще, кроме Жанны, мог попасть сюда ночью? Только Жанна и Пьер!

Стремительно несясь вперед, он прислушивался к малейшему шороху, но ничего больше уже не слышал. Наконец, он остановился, перевел дыхание и набрал полной грудью воздух для того, чтобы крикнуть и дать знать о своем присутствии.

Он снова уловил прежние звуки. Несмотря на то, что его сердце отчаянно колотилось и от усиленного дыхания стоял шум в ушах, он понимал, что эти звуки не имеют ничего общего ни с шумом волн, ни с дуновением ветра. Он опять побежал вперед и вдруг почувствовал, что скала будто бы разверзается под ногами. Он вовремя остановил свой стремительный бег и очутился у громадной расщелины, по другую сторону которой увидел весьма странную картину.

Залитый алмазным лунным светом, спиной к скале, с рапирой в руке, Пьер отбивался от троих человек, нападавших на него со всех сторон. Эта ужасная сцена длилась не больше минуты. Неизвестные подошли настолько близко к полукровке, что почти закрыли его тонкое, гибкое тело, но вдруг поверх сдавленных криков, глухих ударов и острого звона рапиры разнесся призывный голос.

— Ради самого бога, мсье, помогите мне!

Очевидно, Пьер заметил, что Филипп побежал к нему вдоль края расщелины, потому что тотчас же снова закричал:

— Стреляйте, мсье! Стреляйте немедленно! Через минуту уже будет поздно!

Филипп выхватил из-за пояса свой тяжелый револьвер, но не выстрелил сразу, а стал выжидать подходящий момент. Боровшиеся люди так сцепились, что трудно было отличить друга от недруга, и он легко мог попасть в Пьера.

— Бегите, Пьер! — крикнул он. — Бегите, если можете, не теряйте ни секунды!

Он намеренно выстрелил поверх голов людей, копошившихся по ту сторону расщелины, и заметил, как Пьер, повинуясь его приказу, бросился в сторону, но в тот же миг раздался первый выстрел со стороны нападавших. Пуля пронеслась мимо ушей Филиппа, который услышал сейчас же второй выстрел и увидел, что Пьер, как мертвый, свалился на землю.

Прицелившись, Уайтмор выстрелил во второй, третий и четвертый раз, и один из троих людей, которые белыми, призрачными силуэтами карабкались вверх по скале, скатился вниз и упал таким же камнем, как и Пьер. Его товарищи остановились на миг, подхватили его под мышки и продолжали свой путь. Филипп выстрелил в последний раз, но промахнулся, и не успел он еще снова зарядить свой револьвер, как неизвестные скрылись за массивами скалы.

— Пьер! — закричал он. — О, Пьер Куше!

Ответа не последовало. Тогда он побежал по краю расщелины до тех пор, пока близ леса не увидел тропинки, по которой свободно мог спуститься вниз. Он так торопился, что упал, расцарапал себе руки, окровавил лоб, но, не теряя ни секунды, поднялся с места падения и стал озираться вокруг, желая определить направление, по которому следовало идти. Он хотел было закричать, увидя какую-то фигуру, поднявшуюся среди камней, но его волнение было столь велико, что оно лишило его голоса. Нечленораздельные звуки сорвались с его губ, когда он подошел к Пьеру.

Пьер собственными силами дотащился до скалы. Все лицо было залито кровью. В одной руке он держал жалкий остаток рапиры, которая была сломана до самой рукоятки. Его глаза горели лихорадочным, безумным огнем, и все лицо было сведено такими муками, что Филипп содрогнулся при взгляде на него.