— И тогда, милый Грегги, случилось следующее. Ровно две недели спустя после получения письма от Брокау сгорели два пакгауза на Слепом Индейском озере. Пакгаузы находились на расстоянии трехсот ярдов один от другого. Никто из нас ни минуты не сомневался в том, что мы имеем дело с поджогом.

Он замолчал, словно поджидая, что Грегсон задаст ему какой-нибудь вопрос, но тот упорно и сосредоточенно молчал.

— Но это было только начало. Три месяца назад! С тех пор какие-то неведомые, таинственные силы поджидали и били нас на каждом шагу. Спустя неделю после первого пожара сгорели драга и маленькая верфь для починки лодок. Эта верфь, построенная близ устья Грей-Ривер, стоила нам очень много денег. Еще через некоторое время «преждевременно» взорвался динамит. Этот взрыв обошелся нам в десять тысяч долларов и в двухнедельную работу пятидесяти человек. Через неделю была размыта дамба на протяжении трех миль. Несчастье следовало за несчастьем. Мы не знали, где скрываются наши враги, и кто они такие. Ясно было одно, — что они детально знакомы с нашими планами и секретами и стараются атаковать нас во всех незащищенных местах. Всего хуже было следующее: несмотря на все мои старания скрыть от посторонних наши грандиозные убытки и такие же страхи, молва о них распространилась на сотни миль в окружности и достигла даже Черчилла. Слухи клонились к тому, что местное население крайне недовольно нами и решило во что бы то ни стало очистить страну от нежелательного пришлого элемента. Две трети моего персонала верили этому. Верил этому и мой помощник, инженер Мак-Дугал, Мало-помалу начались волнения и подозрения среди моих рабочих — индейцев, французов, полукровок… И они росли с каждым днем, с каждым часом. В результате можно было ждать двух вещей: с одной стороны полного нашего разорения, с другой — такого же полного триумфа врагов, которые вели столь бесчестную кампанию. Я понимал, что если так будет продолжаться еще месяц или даже меньше того, то вся страна от Черчилла до Барренов будет залита кровью. Если случится то, чего можно было ждать, то пропадут все труды по постройке государственной железной дороги к Гудзонову заливу. И всем этим мы обязаны…

Несмотря на всю важность того, что он говорил, лицо Филиппа было холодно, бледно и почти бесстрастно. Он вдруг вынул из кармана большое, написанное на пишущей машинке, письмо и протянул его Грегсону.

— Вот из этого письма ты сам прекрасно поймешь, кому мы обязаны всем, — объяснил он. — Это письмо расскажет тебе все то, чего я еще не успел сказать. Каким-то чудом это письмо попало ко мне, и пока я не ознакомился с его содержанием, я ничего не знал, ничего не понимал и бродил, как в потемках. Оно исходило из штаб-квартиры наших врагов и было адресовано человеку, который, очевидно, руководит всем заговором.

Он ждал, тяжело дыша, пока Грегсон, склонившись над письмом, пробегал глазами его содержание. Он обратил внимание на то, как дрожали пальцы художника, когда тот перевернул лист бумаги и начал читать вторую страницу. Он, не отрываясь, следил за выражением лица друга, за тем, как менялись краски на этом лице, и как он весь сжался, когда дошел до конца.

Грегсон поднял на него недоумевающие глаза.

— Великий боже! — закричал он.

С полминуты приятели глядели друг на друга и ничего не говорили.

ГЛАВА IV

Филипп первый нарушил молчание.

— Ну, а теперь ты понимаешь, в чем дело? — спросил он.

— Но это невозможно! — воскликнул Грегсон. — Я не могу поверить! Это… это могло бы случиться тысячу, две тысячи лет тому назад, но не сейчас, не в наше время. Господи, господи! — вскричал он с еще большим возбуждением. — Ведь не станешь же ты уверять меня, что ты сам веришь во все то, что здесь написано!

— Ты ошибаешься, Грегги! — ответил Уайтмор. — Я лично верю всему!

— Но пойми же, что это невозможно! — снова воскликнул Грегсон, комкая письмо. — В таком случае ни один человек не может существовать на свете, ни одна комбинация не может благополучно разрешиться; тогда вообще вся наша жизнь никуда не годится и может провалиться ко всем чертям в преисподнюю!

Уайтмор угрюмо усмехнулся.

— И человек может жить, и любая комбинация может осуществиться! — тихо сказал он. — Грегги, дорогой друг мой, я знавал великое множество людей и такое же множество всяческих организаций, которые тратили десятки и сотни миллионов, ставили на карту собственную честь и правду, приносили в жертву тысячи мужчин, женщин и детей только для того, чтобы добиться осуществления своих финансовых затей. Я знавал также людей и организации, которые преступали все человеческие и божеские законы в неустанных стремлениях добиться власти, могущества и денег. И не менее меня в этих делах сведущ ты! Мало того: ты работал и встречался с такими людьми. Ты смеялся и подолгу беседовал с ними, курил с ними и часто сиживал за их пиршественным столом. Вот, к примеру, ты провел целую неделю в летней резиденции Силдена. А ведь не кто иной, как Силден, в течение трех лет скупал повсюду зерно и, в конце концов, страшно взвинтил цены на хлеб. Именно Силден вызвал хлебные бунты в Нью-Йорке, Чикаго и множестве других городов. Это он раскрыл настежь ворота тюрем и острогов, куда потекли тысячи людей, из нужды начавших красть, грабить и даже убивать! И Силден — только один из многих, которые терпеливо ждут своей фортуны и не обращают ни малейшего внимания на тех, кто падает под тяжким игом их капитала. О, теперь времена не те, что были! Теперь век всемогущего доллара и великой, страшной борьбы за него! Прошла эпоха рыцарства и благородных методов войны. Люди Силдена совершенно не считаются с женщинами и детьми. Ведь доллар работницы так же кругл, как мой и твой, — так станут ли всякого рода мерзавцы заботиться о том, что они разоряют несчастных женщин.

Грегсон бросил на стол совершенно измятое и скомканное письмо.

— Интересно только выяснить следующее, — сказал он, глядя на страшно бледное лицо Филиппа. — Ясно, что этому письму предшествовало другое, так как это письмо представляет собой, так сказать, заключительный аккорд. Оно доказывает, что наши враги вполне успели в своих стремлениях восстановить против пришельцев местное население, которое они в буквальном смысле слова нашпиговали подозрениями. Последний удар они хотели нанести…

Он остановился. Филипп утвердительным кивком головы дал ответ на страшный вопрос, который он прочел в глазах своего друга.

— Грегги! — сказал он. — Надо тебе знать, что в этих местах до нынешнего времени сохранился закон, который стоит выше всех остальных законов. Я поясню тебе его следующим примером. Когда год тому назад я был на посту Принс-Альберта, мне пришлось как-то сидеть на веранде маленького и старенького Виндзор-отеля. Около меня поместилось человек десять дикарей-северян, которые на день-два приехали из самых отдаленных углов Пустыни. Большинство из них в течение целого года ничего, кроме своих лесов, не видели. Двое индейцев приехали из Барренов, — мне было известно, что вот уже пять лет, как они не видели ни малейших проявлений цивилизованной жизни. Вдруг все мы почти одновременно увидели женщину, шедшую по улице и направлявшуюся к нашему отелю. Тотчас же я услышал среди моих собеседников подавленный шум голосов и тихое шарканье. Как только незнакомка поравнялась с нами, все индейцы поднялись с мест, сняли шапки и, низко поклонившись, стояли так до тех пор, пока женщина не прошла дальше. Только один человек остался на своем месте и не поклонился даме, — и этот единственный человек был твой покорный слуга! Вот в чем заключается самый важный закон этой страны, — преклонение пред женщиной, полное уважение к ее личности! Она — женщина, и этим сказано все! Мужчина может украсть, может убить, но этого закона он никогда не преступит. Если он украдет или же убьет, то местная полиция арестует его и доставит в суд, но если он оскорбит женщину, то его ждет совсем другое наказание, и это наказание определяет уже сам народ. Так вот письмо, которое ты только что прочел, и сводится к тому, чтобы был нарушен традиционный, самый священный закон, причем негодяи надеются на то, что вся тяжесть наказания падет опять же на нас. И если им удастся эта подлая затея, то я и сказать не могу, что тогда ждет нас.

Теперь уже Грегсон нервно вскочил с места, сделал несколько шагов взад и вперед по комнате, зажег папиросу и посмотрел на Филиппа.

— Только теперь я понимаю, до чего у вас дошло! — сказал он. — Если их замысел осуществится, местное население восстанет и сотрет вас с лица земли. Конечно, в первую голову пострадаете вы! Послушай! — вдруг резко воскликнул он. — Я не понимаю только одного! Почему тебе не передать этого дела в руки властей? Ты должен немедленно оповестить обо всем полицию или правительство! Черт возьми, должен же ты знать имя и фамилию человека, которому было адресовано это подлое письмо!

Филипп протянул ему большой белый с печатями конверт того типа, которым обычно пользуются для официальных донесений.

— Вот, пожалуйста! — ответил он. — Если тебе угодно, можешь узнать и имя, и фамилию этого господина. Прочти!

Грегсон издал тихий свист.

— Лорд Фитцхьюг Ли! — тихо прочел он, словно не доверяя собственным глазам. — Господи боже, да мы никак имеем дело с британским пэром!

Циничная усмешка Филиппа оборвала его дальнейшую речь.

— Очень может быть, что он — пэр! — заявил Уайтмор, — но надо тебе знать, что самые знаменитые английские лорды тут совершенно неизвестны, и ими абсолютно никто не интересуется. Для местного населения аристократ — это пустой звук, И слава богу! Я не сомневаюсь, что ни один туземец никогда в жизни не слышал этого имени, и вот почему не имеет никакого смысла обращаться к содействию полиции или правительства. Власть отнесется с! большим недоверием к нашим словам и к тому, на что мы сошлемся, а это письмо будет иметь такой же вес, как и перо, которым оно написано, если в наших руках не окажется более вещественных доказательств заговора. К тому же, у нас нет достаточно времени для того, чтобы обращаться к правительству. Это — слишком долгая канитель. Что же до полиции, то на нашей территории только три участка, и эти участки обслуживают площадь в пятнадцать тысяч квадратных миль. Вот почему нам надо надеяться только на себя: лишь мы с тобой, Грегги, можем обнаружить этого таинственного лорда Фитцхьюга! Если нам удастся это, то…

— То? — спросил Грегсон.

— То нам удастся отстоять наши права и преимущества! Я рассказал тебе все, что знаю, так как понимаю, что ты — единственный человек, который может работать со мной и которому я могу вполне довериться. Вначале мне казалось, что я понимаю мотивы, которыми руководствовались наши подлые враги. Но теперь, должен признаться, мне не все ясно. Ведь, разрушая наше дело, они тем самым разрушают всякие дальнейшие дела и предприятия, которые возникнут на этой территории и которые постараются занять наше место. Вот почему…

— Надо думать, что ими руководят другие соображения! — уловил его мысль Грегсон, видя, что тот остановился в некоторой нерешительности.

— Совершенно верно! — воскликнул Филипп. — Мне очень хотелось бы, чтобы ты высказал свои соображения, и тогда мы сравним наши выводы. Лорд этот является основным ключом к разгадке. Для нас сейчас не так важно, кто орудует там, но мы должны признать несомненный факт, что здесь главное действующее лицо — английский аристократик! Мы должны считаться не с тем, кто писал, а с тем, кому писали! Очевидно, этого человека рассчитывали найти в Черчилле, потому что письмо именно туда и адресовано. Но, насколько мне удалось до сих пор выяснить, Фитцхьюг там никогда не был!

Грегсон стряхнул пепел с папиросы.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Я много дал бы за то, чтобы тут же на месте выяснить, кто такой в действительности этот самый лорд! Какой такой англичанин позволил себе втесаться в столь грязное дело!

— Ты начинаешь подходить к самой сути дела! — с более веселым выражением лица произнес Уайтмор. — Другими словами, ты задаешься тем же самым вопросом, который я лично в течение последних трех дней задавал себе по меньшей мере тысячу раз. Но пока что никакого ответа не нашел. Если бы это был какой-нибудь Том Броун или Билл Джонс, то мы прочли бы в письме только то, что в нем имеется, но имя «лорд Фитцхьюг» заставляет нас призадуматься и читать между строками. Каким образом, как ты выражаешься, сюда втесалась такая сволочь, как лорд?

Приятели в течение нескольких секунд пристально смотрели друг на друга.

— Я думаю… — начал Грегсон.

— Что ты думаешь?

— Я думаю, что за этим планом, который набросан в письме, скрывается нечто более важное, чем мы можем представить себе в первую минуту. Тут идет вопрос не только о том, чтобы поднять все население и заставить вас убраться отсюда подобру-поздорову! Вашим врагам не так важно и то, чтобы правительство отобрало свое разрешение на право эксплуатации речных и озерных богатств. Тут таится что-то другое и посерьезнее!

— Я вполне согласен с тобой! — спокойно ответил Уайтмор.

— А есть ли у тебя какие-нибудь предложения соответствующего рода?

— Нет, пока никаких! Я знаю, что английский капитал чрезвычайно заинтересован в минеральных богатствах, находящихся к востоку от предполагаемой дороги. Но Черчилл тут не входит в расчет, так как все операции связаны с Торонто и Монреалем.

— Писал ли ты что-нибудь Брокау об этом письме?

— Ты — первый человек, с которым я поделился его содержанием! — ответил Филипп. — Да, я позабыл сказать, что Брокау должен в самом скором времени приехать на север. Пароходы Гудзоновой Компании, которые приходят на север дважды в год и иногда поднимаются до Галифакса, сейчас находятся уже в пути, и возможно, что на одном из них находится мой компаньон. Мы ждем пароход через семь-десять дней. И кстати, — тут Филипп на секунду остановился, глубоко засунул руки в карманы и с полуулыбкой поглядел на Грегсона, — кстати, могу сообщить тебе одну более приятную новость. Вместе со стариком едет его дочь, мисс Брокау, изумительно красивая девушка.

Грегсон так долго держал в пальцах спичку, что огонь коснулся его ногтей.

— Что за чепуху ты порешь! Правда, я слышал…

— Да, дорогой мой, я думаю, что ты слышал о ее красоте. Правда, Грегги, я не такой энтузиаст, как ты, но я должен вполне согласиться с тобой, что мисс Брокау очень и очень красива. Ты сам убедишься в том, что она — самая красивая женщина, которую когда-либо видели твои глаза, и ты, конечно, немедленно загоришься желанием дать ее потрет на обложке «Burke's». Понимаю твое удивление, а также вопрос, который замер на твоих устах: чего ради она приезжает сюда? Ведь так, я не ошибся?

Странное выражение засветилось в глазах Уайтмора, и Грегсон легко мог бы заметить его, если бы в эту минуту не поднялся с места, не подошел к двери и не выглянул наружу.

— Почему здесь звезды больше и ярче, чем где-либо на свете? — спросил он.

— Это объясняется чрезвычайно чистым воздухом, — ответил Филипп, пытаясь угадать, что происходит в мозгу его приятеля. — Местный воздух по сравнению с вашим похож на тонкое стекло, которое почистили от столетней грязи.

Грегсон тихо, продолжительно свистнул. Затем, не поворачиваясь, сказал:

— Мне очень интересно, Филь, знать, красивее ли она той девушки, которую я видел вчера вечером. На сколько голов она ее обгонит?

Филипп молчал. Грегсон повернулся к нему и с улыбкой произнес:

— Прости мне, дружище, мой жаргон. Я говорю о мисс Брокау как о лошади. Конечно, это глупо!

— Вообще говоря, я никогда не ставил на красоту той или иной девушки, — возразил Уайтмор, — но в данном случае я готов изменить себе и принять любое пари. Если твоя красавица окажется лучше мисс Брокау, то я куплю тебе самую лучшую и дорогую шляпу в Нью-Йорке.

— Идет! — воскликнул Грегсон. — Правду сказать, Филь, твой рассказ сильно взволновал меня, и я ничего не имею против перемены темы. Я слишком много слышал сегодня о делах, и поэтому разреши сейчас немного отдохнуть и, кстати, заняться эскизом, который надо закончить, пока еще память хранит очертания лица. Ты ничего не имеешь против?

— Абсолютно ничего! — сказал Филипп. — Я же тем временем подышу свежим воздухом. Хочу немного пройтись.

Он накинул на плечи пальто и снял шапку с гвоздя на стене, Грегсон уселся под самой лампой и начал чинить карандаш. Филипп готов был уже выйти из хижины, как вдруг Грегсон вынул из кармана конверт и положил его на стол.

— Если случайно, во время прогулки, встретишь девушку, похожую на эту, — он указал на конверт, — кланяйся ей от моего имени и вообще шепни два-три теплых слова. Я набросал этот эскиз второпях, так что большого сходства тут нет.

Филипп улыбнулся, взяв в руки конверт.

— Самая красивая девуш… — начал он, но мигом замолчал, как только взглянул на оборотную сторону конверта.

Он невольно вздрогнул и даже подался назад. Грегсон, подняв голову, заметил, что улыбка мигом сбежала с его уст и что на бронзовых щеках проступил яркий румянец. Уайтмор с полминуты глядел на эскиз, затем молча перевел взор на приятеля.

Теперь уже Грегсон многозначительно и вместе с тем невинно улыбался.

— Ну, так как же обстоит дело с нашим пари? — ехидно спросил он.

— Да, это очаровательная девушка! — пробормотал Филипп, положив конверт на стол и повернувшись к двери. — Ты, Грегги, не жди меня. Если я не скоро приду, ложись спать без меня.

Он слышал, как вслед ему Грегсон рассмеялся, и подумал, что сказал бы этот милый человек, узнай он, что на обороте конверта был набросан портрет мисс Айлин Брокау.

ГЛАВА V

Отойдя на дюжину шагов, Филипп остановился в тени большой сосны и решил вернуться в хижину. С того места, где он стоял, он видел Грегсона, склонившегося над столом и готового приступить к работе.

Уайтмор не скрывал от себя, что эскиз поразил его. Не отрицал и того, что он вызвал краску на его лице, но боялся, что Грегсон, по случайному совпадению обстоятельств, припишет весь эффект чему-нибудь, не имеющему ничего общего с правдой.

Мисс Брокау находилась на расстоянии тысячи миль или еще больше того. В настоящее время она проезжала Северную Атлантику, если пароход уже вышел из Галифакса. До сих пор ей никогда не приходилось бывать на севере. Мало того, Уайтмор знал, что Грегсон никогда не видел, да и не мог видеть эту девушку. Слышал он о ней только от него, Уайтмора, или же иногда читал о мисс Айлин Брокау в газетном отделе «В городе и свете».

Чем же объяснить ее портрет на обороте конверта?

Он сделал два-три шага по направлению к двери и круто остановился. Если он вернется, Грегсон засыплет его вопросами и вынудит признаться в том, что он предпочитал держать в секрете даже от своего самого интимного друга. В конце концов, это было случайное сходство, не больше, несмотря на то, что это сходство поразило и даже потрясло его. Ему стоило больших усилий не выдать своего волнения.

Он прислонился к большому камню, облокотился на густой зеленый куст и устремил свой взор в загадочные дали. Над его головой плавно колыхалось море сосновых крон. Из глубины листвы доносились голоса сов, изредка нарушавшие волшебное, сосредоточенное молчание ночи.

Чем больше он разбирался в своих мыслях, тем ярче вспоминал картины прошлого, прожитую жизнь… Стремительно развернулся свиток воспоминаний, и он увидел того Филиппа Уайтмора, который некогда жил и своевременно скончался. Вместе с призраками былого им снова овладело чувство одиночества, тяжести которого он не мог выдержать. Он вздрогнул, как человек, проснувшийся после кошмарного сна. Над черными соснами, в серых туманных далях, над горами и лесами его мысль поднялась так высоко, что он увидел тот период своей жизни, когда, казалось, она только-только начиналась. Одно время эта жизнь была прекрасна. Была полна надежд и прекрасных перспектив. Пред ним раскрывалось замечательное будущее, — и вдруг все резко изменилось.

Машинально он крепко сжал руки, когда вспомнил о том, что случилось, когда вспомнил о черных днях полного крушения надежд, о днях смерти и разочарования. Все его мечты и надежды потерпели жестокое крушение. Он боролся, ибо по природе своей был настоящим борцом, отважно поднимался после каждого падения, как бы глубоко оно ни было. Но результаты были все те же. Вначале он смеялся и говорил о «случайных неудачах». Но неудачи эти следовали с такой настойчивостью и неустанностью, что мало-помалу развили в нем новый взгляд на вещи.

Удары судьбы оказали свое разрушительное действие. Он начал смотреть на мужчин и женщин так, как никогда раньше не смотрел, и им все больше и сильнее овладевало отвращение к тому, что он узнавал и открывал. Новый взгляд на вещи настойчиво звал его прочь из этого мира, звал в Пустыню, прелесть которой он уже вкусил однажды, когда странствовал с тем же Грегсоном. Ему опротивел жалкий блеск ночных кутежей и бешеная, неустанная дневная погоня за долларом. Ни один человек не отдавал себе точного отчета в перемене, которая случилась с ним. Он не мог найти друга, вполне солидарного по мыслям и переживаниям. Он перестал понимать людей, а те, в свою очередь, не понимали его. Раз, все же, случилось, что он готов был поверить и сделать все для того, чтобы…

Глубокое дыхание — почти вздох! — сорвалось с его губ, когда он подумал о последней ночи, проведенной «в свете», на балу, данном в его честь Брокау. Он снова слышал шепот, смех многочисленной толпы и мягкий шелест юбок… Он помнит: вдруг все затихло, с минуту царило напряженнейшее молчание, а затем раздались мягчайшие, тихие звуки его любимого вальса. А он в это время стоял за рядом пальм и смотрел в ясные, серые глаза Айлин Брокау.

Он видел себя склонившимся над изумительно белыми, худенькими плечиками, пленившими и отравившими его своей красотой. Он хотел сказать что-то, но в то же время так боялся, что побледнел от волнения. А девушка несколько подалась назад, откинула головку невиданной красоты, почти касаясь своими золотистыми волосами его губ, и ждала его слов. Месяцы, целые месяцы он боролся с этим наваждением, с воспоминанием о ее красоте, но редко побеждал его… Как он ни старался, как ни отгонял соблазнительный образ, он все же видел эту девушку, чистую и светлую, как ангел, — видел и знал, что, подобно ему, насмерть ранены ею и другие мужчины. Она сама не скрывала этого и с беспечным смехом, с какой-то странной легкостью говорила о нанесенных ею ранах.

Он тихо усмехнулся про себя, совершенно отчетливо вспомнив, как в пальмовый уголок прошел глупый, бестолковый Рансом, который пытался любезничать с маленькой мисс Мисен. Рансом всегда говорил какие-нибудь глупости, но на сей раз его бестолковость спасла Уайтмора, у которого замерли на устах слова любви. Когда же Рансом и мисс Мисен, поболтав вдоволь, скрылись, Филипп уже не находил нужных слов любви, но открыто заявил красавице, что полюбил бы ее всем сердцем своим, если бы душа ее была бы так же прекрасна, как и глаза… Это была его последняя надежда и заключалась она в том, что мисс Брокау поймет его, уразумеет всю пустоту и бессодержательность своей жизни и вместе с ним начнет борьбу за лучшее будущее.

Но она насмеялась над ним!

Она поднялась с места, и на секунду ему показалось, что огненные стрелы мелькнули в ее глазах. Ее голос дрожал, когда она заговорила. Она досадливо повела плечиками, когда к ним донесся смех Рансома и его собеседницы. Дрожь ее губ явно говорила о раздражении, которое овладело всем ее существом. Она возненавидела Рансома за то, что в самую патетическую минуту он помешал ей одержать решительную победу. В то же время она злилась на Филиппа, который спасся от унижения.

Это было давно. Теперь он стоял в холодной мирной ночи и громко смеялся, вспоминая те минуты. Она сама себя выдала с головой, и это доставляло Филиппу огромное наслаждение. Рансом никогда не узнает, почему Филипп на прощанье так долго и благодарно пожимал его жирную руку.

Филипп медленно шел вдоль берега.

Город продолжал мирно спать, когда Уайтмор подошел к первому невысокому строению, которым открывался порт. На расстоянии нескольких шагов он увидел Довольно много новых построек, — рабочие домики, в которых ютились люди, сбежавшиеся сюда ради доллара со всех концов мира, — новые верфи, остовы элеваторов, угрюмые, глухие пакгаузы и несколько контор, где с утра до позднего вечера люди ссорились, дрались, сцеплялись в мертвой схватке, одержимые лишь одним желанием: добиться превосходства, набрать тем или иным путем как можно больше денег, сорвать наилучший куш… И в этом местечке, заброшенном на самый край света, уже началась отчаянная, бешеная борьба за доллар. Филипп видел следы этой бесчестной борьбы на каждом шагу, и ему стало бесконечно обидно за пионеров, которые двести лет тому назад пришли в эту страну и отдали все силы и всю жизнь только за то, чтобы впоследствии кучка наглых, беспринципных капиталистов осуществляла свои планы!

Повернувшись, он увидел свет в одном из небольших деревянных строений, в котором помещались конторы двух наиболее крупных фирм.

Этот свет и нечеткая тень старого Пирса, появившаяся в окне с поднятой шторой, натолкнула Филиппа на новую мысль. Он познакомился с Пирсом чуть ли не в первый день своего приезда сюда. Он ясно помнил свое впечатление от этого знакомства и теперь подумал: «Не есть ли Пирс тот самый загадочный лорд Фитцхьюг Ли?» Чем больше он думал, тем больше убеждался, что его предположение соответствует действительности.

И снова им овладела прежняя горечь. В конце концов, он сам был нисколько не лучше Пирса и даже того человека, которого они искали и который задумал такой возмутительный план! Его сделали таким судьба и люди! Он пришел в мир с иными целями, с другими желаниями, но жизнь перевернула в нем все вверх дном.

Вдруг он остановился. Ему показалось, /что где-то совсем близко прозвучал голос. Он вышел из лесной тени, пошел вперед и остановился возле серой скалы, которая выступала из моря и, словно ножом, разрезала Черчилл пополам. Дальнейший путь ему преградил довольно высокий песчаник. Он обогнул его, но тотчас же снова остановился и прижался к камню.

На расстоянии нескольких шагов, в сиянии луны, на вершине скалы сидели три фигуры, которые казались столь неподвижными, что в первую минуту их можно было принять за выступы той же скалы. Инстинктивно рука Филиппа потянулась к кобуре револьвера, но тотчас же отпрянула, как только он заметил женщину. Рядом с ней свернулся огромный волкодав, подле сидел мужчина. По его позе было ясно, что он — индеец. Он уперся локтями в колени, зарыл подбородок в ладонях и пристально глядел на залив, простиравшийся у подножия Черчилла.

Но Филипп остановился только благодаря женщине. Она тоже слегка подалась вперед и так же молча, как ее сосед, смотрела на воды залива. Она сидела с непокрытой головой, и волосы ее, упав на плечи, струились вдоль спины тяжелыми, сверкающими в лучах луны прядями. Филипп сразу определил, что эта женщина — не индианка.

Неожиданно девушка вздрогнула, вскочила с места, полуповернулась к Филиппу, причем ветер развеял во все стороны ее чудесные волосы, и устремила пытливый взор в серую даль за лесом. На один момент она повернулась так, что Филиппу почудилось, будто ее глаза нащупывают его, стараются вырвать из тени, отбрасываемой скалой, и проникнуть вглубь его собственных глаз. Никогда до сих пор он не видел среди туземцев такой безупречной красавицы. Именно о таких лицах он мечтал, когда его одолевала тоска и когда он подолгу сиживал за костром. Очень часто в такие минуты он думал о той же мисс Брокау и спрашивал себя: что было бы, как сложились бы их отношения, если бы Айлин постоянно жила здесь и была туземкой?

Он прижался еще плотнее к скале. Девушка вернулась на прежнее мecто, и снова лунный свет четко вырисовал ее стройные формы. Она наклонилась над собакой, и Филипп услышал ее мягкий, ласкающий голос, но не мог разобрать тех слов, что она произнесла. В тот же миг мужчина поднял голову, и Филипп сразу признал в нем полукровку-француза. Он хотел было удалиться так же тихо, как и пришел, но его остановил голос девушки.

— Значит, Пьер, это — Черчилл? — спросила она. — Тот самый Черчилл, куда приходят пароходы?

— Да, Жанна, это тот самый Черчилл, о котором я говорил тебе, — последовал ответ.

Снова наступило молчание, которое длилось около минуты. И вдруг с отчаянным надрывом в низком ясном голосе девушка произнесла несколько слов, которые потрясли Филиппа.

Она воскликнула:

— Я ненавижу его, Пьер! Ненавижу, ненавижу, ненавижу всей душой!

Филипп неожиданно для самого себя выступил вперед и сказал:

— Я тоже ненавижу его!