В нескольких ярдах в стороне он нашел на снегу следы той странной собаки, которая пришла вместе с волками и бросилась на них же в самый отчаянный момент, когда для него уже все казалось потерянным. Это был не ясный след, какой обыкновенно остается на снегу, когда животное бежит. Наоборот, животное бороздило по снегу телом, и Пьер Радисон пошел по тому следу, рассчитывая набрести в конце его на труп этой собаки.

В укромном местечке, у опушки леса, куда дотащился Казан, он еще долгое время после происшествия лежал, напрягши внимание и настороже. Он не чувствовал особенно сильной боли. Он только не имел сил держаться на ногах. Его бока казались парализованными. Серая волчица лежала рядом с ним, свернувшись калачиком, и нюхала воздух. До них доносился запах привала, и Казан мог отлично различить, что там были мужчина и женщина. Он знал, что там, у огня, который просвечивал к нему сквозь заросли сосен и кедров, должна была находиться молодая женщина. Его тянуло к ней. Ему хотелось быть поближе к огню и взять с собой и Серую волчицу, услышать голос этот молодой женщины и почувствовать на себе ее руку. Но там был и мужчина, а для него мужчина, дубинка, плеть, страдания и смерть – были синонимы.

Серая волчица еще теснее прижалась к нему и тихо заскулила, стараясь побудить этим Казана уйти в лес как можно глубже. Наконец, она поняла, что он уже не в состоянии больше двигаться, и нервно выбежала на равнину и вернулась назад и делала это несколько раз до тех пор, пока ее следы не смешались окончательно. В ней был очень силен инстинкт товарищества. Это она первая заметила, что именно по их следу к ним приближался Пьер Радисон, вернулась к Казану и предостерегла его.

Казан почуял запах и при свете звезд двигавшуюся по долине неясную фигуру. Он попытался было убежать в лес, но не смог. А человек приближался все ближе и ближе. Казан уже заметил сверкание в его руке ружья. Он слышал его тяжкий кашель и скрип снега под его ногами. Серая волчица прижалась своим плечом к его плечу, стала дрожать и оскаливала зубы. Когда Пьер приблизился к ним на пятьдесят футов, она юркнула в густую тень под елку.

Казан с угрозой обнажил клыки, когда Пьер остановился и стал на него глядеть. Собрав последние силы, он поднялся было на ноги, но тут же и упал обратно на снег. Человек приставил ружье к стволу сосны и безбоязненно над ним наклонился. С диким рычанием Казан окрысился на его протянутые руки. К его удивлению, человек не замахнулся на него ни дубиной, ни палкой. Он опять протянул к нему руку, но на этот раз уже осторожно и совершенно новым голосом заговорил с Казаном. Собака опять окрысилась и заворчала.

Человек настаивал на своем и все время разговаривал, а однажды даже его одетая в рукавицу рука коснулась головы Казана и отдернулась раньше, чем он успел схватить ее зубами. Опять и опять человек протягивал к нему руку, и три раза Казан чувствовал на себе ее прикосновение, но в этом прикосновении не было для него ни угрозы, ни страдания. Затем Пьер отошел прочь и направился обратно к следу.

Когда он уже скрылся из виду и не было слышно под его ногами скрипения снега, то Казан заскулил и натопорщившаяся на его спине шерсть сгладилась. Он с жадностью стал вглядываться в костер. Человек не обидел его, и три четверти в Казане, составлявшие собаку, хотели следовать за ним.

Серая волчица пришла обратно и стала около него, твердо упершись в землю передними ногами. Она еще ни разу в жизни не была так близко к человеку, если не считать того случая, когда все волки вместе нападали только что на сани. Все в ее голове перепуталось. Каждый ее инстинкт предостерегал ее, что этот человек представлял собою самое опасное из всех существ на земле и что его нужно было бояться больше, чем самых свирепых животных, больше, чем бурь, наводнений, морозов и голода. И все-таки этот человек не причинил ее спутнику ни малейшего вреда. Она стала обнюхивать у Казана спину и голову, к которым прикасалась одетая в рукавицу рука. Затем она опять побежала в темноту, потому что заметила у опушки леса новое движение.

Это возвращался человек и вел с собою молодую женщину. Ее голос был тихий и ласковый. И все вокруг нее дышало женственностью. Мужчина остановился, приготовившись ко всему, но без малейших угроз.

– Будь осторожна, Иоанна, – предупредил он.

Она опустилась на колени прямо на снег, настолько близко от Казана, что могла достать до него рукой.

– Поди сюда, милый, – сказала она. – Ну, иди ко мне!

Она протянула к нему руку. У Казана задрожали все мускулы.

Он придвинулся к ней на один-два дюйма. В ее глазах и на лице засветился знакомый ему свет и появилось выражение любви и нежности, которые он знал раньше у другой такой же женщины с такими же волосами и лучистыми глазами, которая уже однажды вторглась в его жизнь. И недавно проехала мимо.

– Иди же! – шептала она, заметив, что он немножко придвинулся, и склонилась к нему еще ближе, еще дальше протянула руку и наконец коснулась его головы.

Пьер стоял на корточках рядом с ней. Он что-то предложил ему, и Казан узнал по запаху, что это было мясо. Но именно рука этой молодой женщины приводила его в трепет, и когда она наконец откинулась назад и поманила его за собой, то он с трудом прополз за ней по снегу с один или два фута. И только теперь молодая женщина заметила, что у него была изуродована нога. В один момент она забыла всякую осторожность и подсела к нему вплотную.

– Он не может ходить! – воскликнула она с внезапной дрожью в голосе. – Посмотри, папа! Как он ужасно искусан! Понесем его к себе!

– Я уже думал об этом, – ответил Радисон. – Поэтому-то я и захватил с собою вот эту подстилку. Но что это? Слушай!

Из лесной темноты вдруг послышался низкий, жалобный вой.

Казан поднял голову и таким же жалобным плачем ответил на этот вой. Это звала его Серая волчица.

Было положительно чудом, что Радисон смог завернуть Казана в подстилку и донести его до места своей стоянки без малейшей борьбы и укусов. Было совершеннейшим чудом, что он смог выполнить это с помощью Иоанны, которая несла Казана за другой конец подстилки, все время держа руку на его лохматой спине. Они положили его у самого костра, а минуту спустя человек принес теплой воды и смыл запекшуюся кровь с его искусанной ноги, а затем положил на нее что-то мягкое, теплое и ласковое и под конец всю ее забинтовал.

Все это было странно и ново для Казана. Руки Пьера касались его головы так же, как и руки молодой женщины. Этот же человек принес ему и каши с салом и заставлял его есть, в то время как Иоанна сидела тут же на корточках и, подперев руками подбородок, смотрела на собаку и заговаривала с ней. А когда все было устроено и все перестали друг друга бояться, то Казан услышал вдруг странный плач, раздавшийся вдруг из мехового свертка, лежавшего на санях, и он с удивлением вздернул голову кверху.

Иоанна заметила это его движение и услышала, как он ответил на этот плач ребенка слабым подвыванием. Она быстро подошла к свертку, заворковала и заговорила с ним, а затем взяла его на руки, откинула назад рысью шкуру и поднесла к Казану. Он никогда еще не видел ребенка, и Иоанна протянула его к самому его носу, так что он мог отлично разглядеть это удивительное создание. Ребенок смело протянул к нему свое розовое личико, замахал кулачками, взвизгнул на него, а затем вдруг весь задрыгался от радости и удовольствия. От этих звуков Казан совсем размяк и потянулся к ногам молодой женщины.

– Смотри, ему понравился ребенок! – воскликнула она. – Давай, папа, дадим имя этой собаке! Какое бы придумать?

– Подождем до утра, – ответил отец. – Уже поздно, Иоанна. Иди в палатку и усни. Теперь у нас уже нет больше собак и мы должны путешествовать пешком. Поэтому необходимо завтра встать пораньше.

У самого входа в палатку Иоанна обернулась.

– Он прибежал вместе с волками, – сказала она. – Давай назовем его Бирюком!

И, держа на одной руке маленькую Иоанну, она протянула другую к Казану.

– Бирюк! Бирюк! – позвала она.

Казан повернул к ней глаза. Он знал, что она обращалась к нему, и сам сделал попытку подползти к ней.

Еще долгое время после того, как она вошла в палатку, старый Пьер Радисон сидел на краю саней, смотрел на огонь, и Казан лежал у его ног. Внезапно тишина была снова нарушена жалобным воем Серой волчицы, донесшимся из леса. Казан поднял голову и заскулил.

– Это она тебя зовет, приятель, – сказал Пьер, поняв, в чем дело.

Он закашлялся и прижал руку к груди, к тому месту, где у него внутри болело.

– Застудил легкое, – сказал он Казану. – Еще в молодости; как-то зимою; на озере Фонд. Думали, что вовремя доберемся домой на собаках, и вот…

В одиночестве и пустоте громадных северных пространств каждый человек ищет, с кем бы поговорить. Казан лежал, высоко поднявши голову и широко раскрыв глаза, и потому Пьер и стал с ним разговаривать.

– Нам придется доставить их домой, – говорил он, – и теперь это должны сделать только я да ты.

Он затеребил себе бороду и вдруг сжал кулаки. Его глубокий, мучительный кашель снова заставил его скрючиться.

– Домой! Пора! – застонал он, поглаживая себе грудь. – Еще восемьдесят миль прямо к северу, к Чорчиллю, – и я так молил бога, чтобы мы успели добраться туда на собаках раньше, чем лопнут мои легкие!

Он поднялся на ноги и неуверенной походкой немножко прошелся. На Казане уже имелся ошейник, и он привязал его на цепь к саням. После этого он подбросил в огонь еще три или четыре небольших полена и отправился к себе в палатку, где уже спали Иоанна и ее ребенок. Три или четыре раза за эту ночь до Казана доносились издали вопли Серой волчицы, звавшей его к себе, но что-то говорило ему, что он уже не должен был ей откликаться. Перед рассветом Серая волчица сама пришла к нему и стала невдалеке от лагеря, и на этот Казан ей ответил.

Его вой разбудил человека. Он вышел из палатки, посмотрел на небо, развел костер и стал приготовлять завтрак. Погладив Казана по голове, он бросил ему кусок мяса. Несколько позже вышла и Иоанна, оставив спавшего ребенка в палатке. Она подбежала к отцу и поцеловала его, а затем опустилась на колени перед Казаном и стала разговаривать с ним точно так же, как разговаривала и со своим ребенком. Он заметил это. Когда она поднялась, чтобы помочь отцу, то Казан последовал за ней, и, увидев, что он уже твердо стоял на ногах, она обрадовалась.

Это было затем довольно странное путешествие к северу. Пьер Радисон сбросил с саней все, кроме палатки, одеял, пищи и шкур, составлявших гнездо для маленькой Иоанны. Затем он сам впрягся в сани и потащил их за собою по снегу. При этом он беспрерывно кашлял.

– Я захватил этот кашель в начале зимы, – солгал он Иоанне, боясь, как бы она не увидела кровь на его губах и бороде. – Когда придем домой, то я целую неделю постараюсь не выходить на воздух.

Даже Казан со своей странной звериной способностью догадываться, которую человек, не умея объяснить ее, называет обыкновенно инстинктом, и тот понимал, что он говорил ложь. А может быть, это и потому, что Казан и раньше слышал, как люди кашляли так же, как и Радисон, как слышали такой же точно кашель и целые поколения его предков, возивших сани, и потому научился понимать, чем обыкновенно кончался подобный кашель.

Несколько раз он был свидетелем смерти в палатках и в хижинах, в которые он никогда не входил, но чуял смерть издали и много раз уже обонял эту смерть в воздухе еще раньше, чем она случалась. Он так близко чуял ее, что, казалось, мог бы ее схватить в пространстве, точь-в-точь как предчувствовал еще заранее бурю или пожар. И эта странная штука казалась ему близкой именно и теперь, когда он брел на своей цепи за санями. Она внушала ему беспокойство, и несколько раз, когда сани останавливались, он обнюхивал маленькое живое существо, завернутое в шкуры. Всякий раз, как он делал это, Иоанна была уже тут как тут и даже два раза провела рукой по его изгрызенной острой морде.

Самой главной вещью за весь этот день, которую он силился понять, да так и не понял, было то, почему именно это маленькое создание, лежавшее на санях, было так дорого для молодой женщины, которая в то же время ласкала и его самого и заговаривала с ним. Он понял, что Иоанна была очень довольна, что у нее было это существо, и что ее голос был с ним нежнее и трогательнее всякий раз, как он, Казан, обращал особое внимание на это маленькое, теплое, живое существо, завернутое в медвежью шкуру.

Долгое время спустя они остановились на отдых. Пьер Радисон сел у огня. В этот вечер он уже не курил. Он уставился прямо на огонь. А затем, в самом конце, когда он уже отправлялся вместе с дочерью и с ребеном в палатку, он по дороге нагнулся над Казаном и осмотрел у него раны.

– Завтра я уже запрягу тебя, приятель, – сказал он. – Завтра, еще до вечера, мы должны добраться до реки. А если это нам не удастся…

Он не докончил фразы. Он откинулся назад в таком сильном припадке кашля, что от него даже заколебались позади него полы палатки. Казан лежал в крайнем напряжении, со странным беспокойством в глазах. Ему не понравилось, что Радисон вошел в палатку, так как в этот вечер для него настойчивее, чем раньше, висела в воздухе та давящая тайна, частью которой казался ему Пьер.

Три раза среди ночи он слышал доносившийся до него из лесу зов верной Серой волчицы и каждый раз отвечал ей. Перед рассветом она подбегала к лагерю. Он уловил ее запах, когда она находилась к нему с наветренной стороны, и он тосковал и скулил на конце своей цепи, рассчитывая, что она подойдет к нему и ляжет рядом с ним. Но Радисон задвигался в своей палатке, и она убежала. Когда он вышел, то лицо у него как-то сразу осунулось и глаза были красны. Кашель был уже не такой громкий и не такой мучительный. Слышалось какое-то храпение, точно внутри у него за эту ночь что-то произошло, и, прежде чем вышла из палатки молодая женщина, он то и дело хватался руками за горло. Когда она увидела его, то побледнела. Беспокойством засветились ее глаза. Когда она обняла его за шею руками, то он засмеялся и нарочно закашлял, чтобы показать, что все обстояло благополучно.

– Ты видишь, что кашель не стал сильнее, – сказал он ей. – Он только утомляет. После него всегда краснеют глаза и делается слабость.

Было холодно, пасмурно, и затем последовал угрюмый день, сквозь который пробивались вперед Радисон и Казан, впрягшись оба вместе в сани. Иоанна следовала сзади. Раны уже не беспокоили больше Казана. Он тянул из всех сил, а на это он был мастер, – и человек ни одного раза не ударил его плетью, а только гладил по голове и по спине одетой в рукавицу рукой. День становился все мрачнее и мрачнее, и в верхушках деревьев уже стал завывать начинавшийся шторм.

Темнота и наступление бури не побудили Пьера Радисона раскинуть палатку.

– Мы должны добраться до реки во что бы то ни стало, – то и дело повторял он самому себе. – Мы должны дойти до реки, мы должны дойти до реки!

И он побуждал Казана к еще большим усилиям, тогда как его собственные усилия к концу пути становились все слабее и слабее.

Совсем уже разыгралась буря, когда Пьер остановился, чтобы развести наконец огонь. Белыми, сплошными массами повалил вдруг снег, и такой густой, что не стало видно деревьев за пятьдесят шагов, Пьер посмеивался, когда в страхе к нему прижималась с ребенком Иоанна. Он отдохнул всего только один час, а затем снова запряг Казана и сам перекинул себе через плечи постромки. В молчаливом мраке, походившем на ночь, Пьер все время посматривал на компас, и наконец, уже почти к самому вечеру, они вышли из леса и перед ними раскинулась широкая долина, на которую с торжеством указал рукой Радисон.

– Вот и река! – воскликнул он ослабевшим, хриплым голосом. – Здесь уже мы можем отдохнуть и переждать непогоду!

Он раскинул палатку под широкими ветвями сосны и стал собирать сучья для костра. Иоанна помогала ему. Когда они вскипятили кофе и поужинали мясом и сухарями, то Иоанна ушла в палатку и там бросилась в изнеможении на жесткую постель из можжевельника, прижала к себе ребенка и укрылась вместе с ним шкурами и одеялами. В этот вечер она не сказала Казану ни единого слова. И Пьер был рад, что она так устала, что не смогла долее сидеть у костра и разговаривать. А затем…

Быстрые глаза Казана следили за каждым его движением. Он вдруг поднялся с саней, на которых до этого сидел, и направился к палатке. Отведя в сторону ее полу, он просунулся в нее головой и плечами.

– Ты спишь, Иоанна? – спросил он.

– Почти, папа… Ты хочешь войти? Так входи скорее!

– Вот докурю… А тебе удобно?

– Да. Только устала… И спать хочется…

Пьер тихонько засмеялся и в темноте схватился за горло.

– Мы уже почти дома, Иоанна, – сказал он. – Это наша река – Малая Бобровая. Если бы даже я и покинул тебя одну, то ты одна бы могла в эту же ночь добраться до нашего дома. Всего только сорок миль. Ты слышишь меня?

– Да… Знаю…

– Сорок миль… И все время надо держаться вдоль реки. Ты не сможешь сбиться с дороги, Иоанна. Только остерегайся, как бы не попасть в полыньи на льду.

– Разве ты, папа, не хочешь спать? Ведь ты же устал и болен!

– Да… Только вот докурю. Напомни мне завтра, Иоанна, о полыньях на льду. Я могу об этом позабыть. Так не забудь же: полыньи на льду!.. Полыньи!

– Хорошо…

Пьер опустил полу и возвратился к огню. Он едва держался на ногах.

– Прощай, приятель! – обратился он к Казану. – А хорошо бы довести этих двух бедняжек до дому!.. Только бы еще два денька!.. Всего только сорок миль!.. Два денька!..

Казан дождался, когда он вошел в палатку. Он всей своей тяжестью натянул конец цепи, пока наконец ошейник не сдавил ему дыхание. Ноги и спина у него напряглись. В этой палатке, куда ушел сейчас Радисон, находились так же и Иоанна с ребенком. Он знал, что Пьер не причинит им вреда, но знал также и то, что вместе с Пьером Радисоном вошло туда к ним и нечто ужасное и неизбежное. Он хотел, чтобы мужчина оставался снаружи, у огня, где он, Казан, мог бы лежать спокойно и наблюдать за ним.

В палатке воцарилось молчание. И для Казана еще ближе, чем когда-либо, стал слышаться призыв Серой волчицы. Каждую ночь она звала его перед зарей и подходила близко к лагерю. Ему хотелось, чтобы именно в эту ночь она была к нему поближе, но он даже и не поскулил ей в ответ. Он не осмелился нарушить это странное молчание в палатке. Он пролежал еще долгое время, усталый и с разбитыми ногами от целодневного путешествия, но никак не мог заснуть. Огонь уже потухал; ветер уже перестал дуть в вершинах деревьев; и плотные, серые облака, точно массивные подушки, неслись низко над землею. Звезды стали меркнуть и гаснуть, и из далекого севера пронесся слабый, хрупкий, стонущий звук, точно сани со стальными полозьями скользили по замерзшему снегу – это вспыхнуло таинственное, монотонное северное сияние. После этого стало быстро и заметно холоднее.

Ночью Серая волчица уже не руководствовалась направлением ветра. Она уже безбоязненно подползала к следу, оставленному Пьером Радисоном, и когда Казан услышал ее вновь, уже далеко за полночь, то он все еще лежал, подняв кверху голову, и все тело у него одеревенело, несмотря на то, что мускулы были напряжены. В голосе у Серой волчицы уже слышалась какая-то новая нота, что-то тоскливое, совсем не похожее на товарищеский клич. Это было Предчувствие. И, услышав в нем этот звук, Казан испугался молчания, вскочил и, подняв морду к небу, завыл так, как обыкновенно воют на севере дикие собаки перед хижинами своих хозяев, когда почуют их смерть.

Пьер Радисон скончался.

Глава VII. Из метели

Уже светало, когда ребенок задвигался у груди матери и разбудил ее криками, прося есть. Она открыла глаза, отбросила от лица волосы и увидела на другой стороне палатки неясную фигуру своего отца. Он лежал очень спокойно, и ей было приятно, что он спал. Она знала, что накануне он устал почти до изнеможения, и теперь была не прочь поваляться лишние полчаса, воркуя с маленькой Иоанной. Затем она осторожно поднялась, сунула ребенка в еще теплые одеяла и меха, оделась во что потеплее и вышла на воздух.

К этому времени уже совсем рассвело, и она вздохнула с облегчением, когда увидела, что буря уже прекратилась. Было ужасно холодно. Ей казалось, что никогда еще в жизни она не испытывала такого холода. Огонь погас окончательно. Казан свернулся шаром, засунув нос под брюхо. Как только Иоанна вышла, он, весь дрожа, поднял голову. Своими тяжелыми мокасинами, в которые она была обута, она разгребла золу и обуглившиеся поленья, рассчитывая, что под ними еще тлелся огонь. Но не оказалось ни одной искры. Возвращаясь в палатку, она остановилась на минутку около Казана и погладила его по косматой голове.

– Бедный Бирюк! – сказала она. – Надо было бы тебе дать медвежью шкуру!

Она откинула полу палатки и вошла внутрь. Теперь в первый раз она увидела при дневном освещении лицо своего отца, и Казан снаружи услышал ее отчаянный, раздиравший душу плач.

Теперь уж всякий, кто посмотрел бы на лицо Пьера Радисона, понял бы, в чем дело.

После этого, полного агонии плача Иоанна упала на тело отца и стала рыдать так тихо, что этого не мог услышать даже Казан, несмотря на то, что имел острый слух. Затем она вскочила на ноги и выбежала наружу. Казан вытянул свою цепь, чтобы подбежать к ней навстречу, но она уже не видела и не слышала ничего. Ужас пустыни гораздо могущественнее, чем смерть, и на некоторое время он овладел ею. И не потому, что она боялась за себя. Это был ребенок. Доносившийся из палатки плач резал ей сердце, как ножами.

И тут же пришло ей на ум то, что вчера вечером говорил ей старый Пьер о реке, о полыньях во льду, о том, что до дома осталось всего только сорок миль. «Ты не должна теряться, Иоанна». Значит, он предчувствовал то, что случилось.

Она потеплее закутала ребенка в меха и возвратилась к костру. Ее единственной мыслью теперь была необходимость во что бы то ни стало иметь огонь. Она набрала кучку березовой коры, покрыла ее полуобгорелым хворостом и пошла в палатку за спичками. Пьер Радисон носил их всегда при себе, в кармане своей меховой куртки. Она заплакала опять, когда наклонилась над ним, чтобы вытащить у него из кармана коробку. Когда огонь разгорелся, то она подбавила дров еще и затем кинула в огонь большие поленья, которые еще накануне припас Пьер. Огонь придал ей бодрости. Сорок миль – но река доведет ее до самого дома! Она сделает это путешествие с ребенком и с Бирюком! И в первый раз за все это утро она обратилась к Казану и, положив ему руку на голову, стала называть его этим именем. Затем она кинула ему кусок мяса, которое она сначала оттаяла на огне, и растопила снегу для чая. Она не чувствовала голода, но вспомнила, как отец заставлял ее есть по четыре и по пять раз в день, так что она насильно заставила себя съесть завтрак из сухаря и ломтика мяса и выпить немного чаю.

Затем наступил страшный момент, которого она так боялась. Она обернула тело отца в одеяла и обмотала его веревкой. После этого она уложила на сани, у самого огня, все шкуры и одеяла, которые оставались еще не уложенными, зарыла в них маленькую Иоанну. Свернуть же палатку оказалось для нее нелегким делом. Веревки были натянуты и промерзли, и когда она покончила с укладкой, то из одной руки у нее сочилась кровь. Она уложила палатку на сани и затем, закрыв ладонями лицо, обернулась назад и посмотрела на отца.

Пьер Радисон лежал на своей постели из можжевеловых веток и над ним теперь уже не было ничего, кроме неба и сосновых вершин. Казан стоял неподвижно на всех четырех ногах и нюхал воздух. Его спина ощетинилась, когда она подошла к трупу и опустилась перед ним на колени. А когда она опять возвратилась к собаке, то лицо ее было бледно и неподвижно. Затем она окинула взором расстилавшийся перед ней Баррен, и глаза ее засветились страхом. Она впрягла в сани Казана и нацепила и на себя самое ту самую лямку, за которую тянул и ее отец. Так они добрались до реки, угрузая до колен в свежевыпавшем и еще не осевшем снегу. Целые полдороги Иоанна все спотыкалась о сугробы и падала, причем ее распустившиеся волосы веером рассыпались по снегу. Казан шел рядом с ней и тянул из всех сил, и когда она падала, то касался ее лица своей холодной мордой. В такие минуты она хватала его голову обеими руками.

– Бирюк!.. – стонала она. – О, Бирюк!..

На льду реки снег оказался не таким глубоким, зато дул очень резкий ветер. Он дул с северо-востока прямо ей в лицо, и, таща за собой сани вместе с Казаном, она низко нагибала голову. Пройдя сполмили по реке, она остановилась и уже не смогла больше сдерживать в себе отчаяние и разразилась рыданиями. Ведь еще целых сорок миль! Она скрестила на груди руки, стала спиной к ветру и задышала так, точно ее побили. Маленькая Иоанна спала спокойно. Мать подошла к ней и заглянула к ней под меха. То, что она там увидела, заставило ее снова напрячь все свои силы. На пространстве следующей четверти мили она два раза проваливалась до колен в сугробы.

Затем потянулись целые пространства льда вовсе без снега, и Казан тащил сани уже один. Иоанна шла сбоку его. Грудь у нее захватывало. Тысячи иголок, казалось, вонзались ей в лицо, и вдруг она вспомнила про термометр. Когда она взглянула на него, то оказалось, что было уже тридцать градусов мороза. А ведь еще было целых сорок миль впереди! А отец говорил ей, что она должна была их пройти и не должна была теряться! Но она не знала, что даже ее отец побоялся бы сегодня отправляться в путь при тридцати градусах ниже нуля и при резком северном ветре, предвещавшем метель.

Теперь уж лес остался далеко позади нее. Впереди уже не было ничего, кроме негостеприимного Баррена и далеких, терявшихся в серой мгле дня лесов, лежавших не по пути. Если бы вблизи были деревья, то сердце Иоанны не билось бы так от страха. Но кругом не было ничего, положительно ничего, кроме серых, угрюмых далей да неба, сходившегося с землей всего только в миле расстояния.

Опять снег стал глубоким у нее под ногами. Все время она опасалась тех предательских, затянутых легким ледком полыней, о которых предупреждал ее отец. Но теперь ей казалось все одинаковым, и снег, и лед, и к тому же начинали у нее болеть глаза. Холод становился нестерпимым.

Река расширялась в небольшое озеро, и здесь ветер задул ей прямо в лицо с такой силой, что выбивал ее из упряжи, и Казан должен был везти сани один. Снег толщиною в два-три дюйма теперь уже затруднял ее так, как раньше не затрудняли целые футы. Мало-помалу она стала сдаваться. Казан тащился рядом с ней, напрягал все свои неистощимые силы. Случалось и так, что Казан шел впереди, а она брела за санями позади, будучи не в силах ему помочь. Все более и более она чувствовала, что ее ноги наливались свинцом. Была только одна надежда – это на лес. Если они не дойдут до него как можно скорее, через полчаса, то она совсем уже будет не в состоянии идти дальше. И все-таки она свалилась на сугроб. Казан и сани стали казаться ей только темным пятном. А затем она убедилась, что они оставили ее одну. Они были от нее всего только в двадцати футах впереди, а ей казалось, что это пространство было в несколько миль. Она использовала все остатки своей жизни и напрягла все силы своего тела, чтобы догнать сани и на них – маленькую Иоанну.

Пока она этого достигла, время показалось ей бесконечным. Когда между нею и санями осталось пространство всего только в шесть футов, то ей показалось, что она провела в борьбе со снегом целый час, прежде чем могла ухватиться за сани. Со стоном она добралась до них и повалилась на них всею тяжестью своего тела. Теперь уж она больше не чувствовала тревоги. Засунув голову в меха, под которыми лежала маленькая Иоанна, она вдруг почувствовала радость и уют, точно оказалась вдруг дома и в тепле. А затем чувство дома и уюта исчезло и наступила глубокая ночь.

Казан как был в упряжи, так и остановился. Он вылез из нее, подошел к Иоанне и сел около нее на задние лапы, ожидая, что она двинется или заговорит. Но она не шелохнулась. Он сунул, нос в ее распустившиеся волосы. Затем он завыл и вдруг поднял голову и стал внюхиваться в дувший навстречу ветер. Он что-то ощутил в этом ветре. Он опять облизал Иоанну, но она все еще не шевелилась. Тогда он побежал вперед, стал в упряжь, готовый потянуть сани далее, и оглянулся на нее, назад. Она все еще не двигалась и не говорила, и Казан уже больше не выл, а стал громко и беспокойно лаять.

Странная вещь, которую он ощутил в дувшем ветре, с каждым моментом становилась для него все значительнее. Он потянул. Сани примерзли к снегу, и ему понадобились все его усилия, чтобы сдвинуть их с места. В течение последних пяти минут он два раза останавливался и нюхал воздух. В третий раз он должен был остановиться, потому что угруз в снегу, подошел к Иоанне и стал выть, чтобы разбудить ее. Затем потянул опять за самые концы постромок и шаг за шагом вытянул сани из сугроба. За сугробом следовал уже голый лед на большое пространство, и здесь Казан отдохнул. Когда ветер затихал немного, то запах становился сильнее, чем раньше.

В конце голого льда находилось в берегу узкое ущелье, по которому тек ручей, впадая в реку. Если бы Иоанна находилась в сознании, то она непременно погнала бы Казана далее вперед, он же свернул именно к этому ущелью и целых десять минут без устали боролся со снегом, воя все громче и все чаще, пока наконец его вой не превратился в радостный лай. Перед ним, около самого ручья, виднелась маленькая хижина. Дым поднимался из трубы. Именно запах от этого дыма и долетал до него по ветру. Тяжелый, постепенный подъем доходил до самой двери этой лачуги, и, напрягшись уже до последнего изнеможения, Казан дотащил до нее наконец свой груз. Затем он сел около Иоанны, задрал голову к темному небу и стал выть.

Через несколько минут дверь отворилась. Из нее вышел человек. Красные, залепленные снегом глаза Казана измерили его с ног до головы, когда он подошел к саням. Он услышал, как этот человек воскликнул от удивления, когда нагнулся над Иоанной. В следующее затем затишье ветра из массы шкур на санях послышался жалобный, полусдавленный плач маленькой Иоанны.

Казан вздохнул глубоко, с облегчением. Он дошел уже до изнеможения. Силы отказались ему служить. Все ноги его были исцарапаны, и из них шла кровь. Но голос ребенка наполнил его какой-то странной радостью, и он улегся прямо в постромках на снег, в то время как человек занялся переноской Иоанны и ее ребенка в свою теплую гостеприимную избушку.

Через несколько времени человек снова вышел. Он не был так стар, как Пьер Радисон. Он близко подошел к Казану и посмотрел на него.

– Вот так штука! – воскликнул он. – И он дотянул все это один!