Помоги проекту - поделись книгой:
Тимофей проворно вспрыгнул на стул, который освободил для него Седой, и двинул белую королевскую пешку на два поля. Михаил ответил е5.
Они быстро сделали несколько ходов, и когда Тимофей, неуклюже лавируя лапой, попытался фианкетировать чернопольного слона, Михаил вскочил на ноги и во весь голос закричал:
– Хватит! Ты что, и вправду играешь?!
– А ты сам не видишь? – спросил Седой, взял наполненную рюмку и залпом выпил.
На крик мужа с кухни прибежала Наталья Георгиевна и, стоя в дверях, в недоумении глядела на растерянных мужчин и Тимофея, почему-то восседавшего за шахматным столиком. Лопух и Макс тоже уже стояли рядом. В общем, натуральнейшая гоголевская немая сцена. Из нее выпадал только мальчик. Он радостно хлопал в ладоши и приговаривал:
– Ай да Малыш! Ай да Малыш! – Потом он вдруг посерьезнел и тихо попросил: – Тетя Наташа, дядя Миша, отдайте его мне. Пожалуйста.
Все решилось в считанные минуты. Наталья Георгиевна переглянулась с мужем, оба повернулись к Седому, тот кивнул. В конце концов, самое время пристроить пса в хорошие руки, да и мальчику компаньон только на пользу.
Собакам тоже ничего не пришлось объяснять. Лопух дружески боднул Тимофея в бок, мол, увидимся, Макс лайнул ободряюще, и Тимофей, бросив на друзей благодарный взгляд, подошел к мальчику.
Время было позднее. Гости попрощались с хозяевами и отправились пешком к себе домой. Седой подталкивал коляску с мальчиком, Тимофей, прихрамывая, трусил рядом.
Жилище, куда привели Тимофея, не шло ни в какое сравнение с хоромами, которые он только что покинул. Седой и мальчик жили в однокомнатной квартирке на первом этаже ветхой хрущевки. В жилой комнате теснились две кровати, платяной шкаф и заваленный большими картонами стол: дед был художником-графиком. Ели-пили, смотрели телевизор, играли в шахматы на кухне, куда теперь поселили и Тимофея.
Седой работал дома, к мальчику приходили учителя. Было тесновато, но Тимофей легко находил себе место и занятие. Пристроившись на стуле возле рабочего стола, он мог часами смотреть, как угольный карандаш покрывает грубыми неровными линиями серый картон и из-под сетки штрихов проявляется картинка – живые люди, живые собаки. Да, Седой рисовал людей – больше каких-то чумазых, небритых, неопрятных, в дурной одежде, но среди них попадались и подтянутые, строгие, в одинаковых фуражках и подпоясанных широкими ремнями шинелях, вот этих всегда сопровождали крупные собаки с умными и тоже строгими мордами. В миру такая служба овчарок была хорошо известна, и относились к ней, мягко говоря, без особого уважения. Тематика рисунков навела Тимофея на мысль: художник не понаслышке знает что рисует, сам там был и принадлежал к большинству, о чем свидетельствует его очевидное сходство с небритыми персонажами. И от этой мысли Седой стал ему еще более симпатичен.
Время от времени художник отрывался от работы, чтобы перекурить и опрокинуть рюмочку. Если перекур затягивался, Тимофей перебирался к мальчику. Сидеть рядом с ним тоже было интересно. Мальчик читал книжки с картинками, что-то писал в лежавшей на коленях тетради. Пес знал, что отвлекать его нельзя, но иногда забывался: чтобы привлечь к себе внимание, тихонько подавал голос или как бы невзначай касался мальчика лапой. И тогда тот, захлопнув книгу, весело болтал с Тимофеем, а то со строгим учительским видом рисовал для него большие буквы в своей тетрадке. На запоминание алфавита потребовалась неделя.
Но самое интересное начиналось вечером после ужина. Седой убирал со стола посуду и приносил шахматы. Мальчик открывал коробку, расставлял фигуры и, зажав в кулаках по пешке, предлагал Тимофею выбрать цвет. Поскуливая от восторга и предвкушения игры, пес наугад тыкал лапой в кулак и занимал место за доской.
Мальчик думал над каждым ходом, а играющий по своей собачьей цветовой интуиции Тимофей отвечал практически мгновенно. Пока на доске было тесно, он, двигая фигуры не шибко приспособленной для этого тонкого дела лапой, то и дело устраивал настоящий шахматный погром. Мальчик сердился и восстанавливал позицию. А дед, чтобы сохранить на доске порядок, пытался сам переставлять Тимофеевы фигуры. «Ты хочешь пешку на а3?» – спрашивал он у пса. Тот не знал, что такое а3, но непременно хотел делать ходы без посредника, собственной лапой, и потому сердился на Седого, громко лаял. Мальчик тоже злился на деда, ему казалось, что тот Тимофею подсказывает. Этот сумасшедший дом немного успокаивался, когда после разменов на доске оставалось немного фигур и пес мог их свободно двигать. Впрочем, оба игрока и тогда все-таки продолжали нервничать. Тимофей нетерпеливым лаем торопил мальчика, а тот огрызался: «Замолчи, дай подумать!» Седой посмеивался и позволял себе еще рюмочку-другую.
Когда партия заканчивалась и соперники, что называется, обменивались рукопожатиями – мальчик почесывал Тимофея за ухом, а тот блаженно прикрывал глаза, – все вместе отправлялись на вечернюю прогулку, подышать свежим воздухом. Седой выкатывал коляску с мальчиком во двор, Тимофей метил чахлые дворовые кустики и читал собачью прессу, где, помимо всякого-прочего, находил приветы от Лопуха и Макса – как ты там, Малыш? И конечно же, вчитывался, внюхивался в скупые строки, адресованные только ему и никому другому.
Им были довольны. Его хвалили за шахматы, считали это настоящим прорывом, первым шагом к Большому контакту. И настоятельно требовали развить успех. Точка. Конец сообщения.
А Тимофею даже не пришлось ломать голову над тем, как выполнить новое, последнее задание. Все решилось само собой.
После вечерней партии Седой, как всегда, выкатил коляску во двор, а сам вернулся в квартиру за сигаретами. Тимофей совершал свой обычный собачий ритуал, когда мальчик подозвал его и, таинственно приложив палец к губам – строго между нами! – сказал ему, что завтра занятий у него не будет и они поедут в шахматный клуб. Тимофей вопросительно смотрел на мальчика: зачем? что мы там забыли?
– Хочу познакомить тебя с тренером, с ребятами, – сказал мальчик. – Я им о тебе рассказывал, а они смеются, не верят. Хочу, чтобы ты сыграл при всех – со мной, не со мной, это, в конце концов, не важно. Ты с любым можешь играть. Я в тебя верю, Малыш.
Несколько мгновений Тимофей не мог осознать услышанное. А когда до него дошло, завертелся волчком от наполнившей его радости и, высоко подпрыгнув, ткнулся носом в щеку своего лучшего друга. Коляска сдвинулась с места и медленно покатилась по асфальтовой дорожке перед подъездом хрущевки. И тут Тимофея ослепил свет наезжающих на него, на мальчика фар. Он успел резким ударом головы и здоровой лапы ускорить движение коляски, вытолкнуть ее из снопа света.
А сам не успел.
Ни одна душа на Земле еще не знала об этом. Не знали в Андах, куда весть о смерти Тимофея придет через сутки, а то и через неделю. Не ведали спящие в доме через квартал на своих тюфячках Лопух с Максом. Не знала и шанхайская сука Чин, стоявшая хвост в хвост со сделавшим свое дело кобелем. Через шестьдесят три дня ей предстоит ощениться, и на пятого среди одиннадцати маленьких метисов, в чьей крови намешаны чау-чау, тибетский терьер и еще черт знает кто, будет возложен тяжелый груз, который нес покойный Тимофей.
Известно о случившемся было лишь в тех невообразимых высях, где вершатся судьбы всего сущего, где было решено, что еще не пришло время, хотя жизнь и смерть верного своему долгу такса Тимофея его приблизили.
МИНОТАВР МИНЯ
Собственно говоря, само уголовное дело было возбуждено (ударение на втором слоге) Крытской межрайонной прокуратурой совсем недавно, по сути дела в конце нашей истории, которая началась в незапамятные времена райкомов, райисполкомов и станций искусственного осеменения, а закончилась (кто ее знает, закончилась ли), можно сказать, в наши дни. И в нем, в уголовном деле, столько неясного, столько противоречий, что сам черт голову сломит. То ли на убийство человека покушался недавно откинувшийся из зоны Мишка Тесеев, то ли скотину хотел покалечить – прокурорские важняки никак это толком не установят. Во всяком случае, нет в наличии ни трупа, ни покалеченного животного, хотя справедливости ради надо сказать, что среди вещдоков все-таки фигурирует обломок бычьего рога. А нет трупа, нет и статьи, разве что через тридцатую. Закрыть бы это дело за отсутствием события преступления – и дело с концом. Наверное, в Крытской межрайонной так и поступят… Но давайте обо всем по порядку. С самого начала.
Прежде всего, как полагается, о месте действия – для тех, кто там не был. Райцентр Крытск – город небольшой, но крайне живописный. Построен он в незапамятные времена купцами на берегу ныне не очень полноводной Крытки, по которой, пока не обмелела, возили туда-сюда всякие нужные людям промышленные и сельскохозяйственные товары. О том, что город и впрямь построен давненько, свидетельствуют яростные споры историков-краеведов вокруг его названия. Одни считают, что оно возникло аж при татаро-монгольском иге, когда степняки приходили сюда крыть местных девок – другого добра здесь не было. А девки в Крытске и сейчас красавица на красавице. Взять ту же Ариадну, дочку главы районной администрации Миноса Зевова. Взять – это я не в прямом смысле, мы ж не степняки-захватчики какие, как-никак в двадцать первом веке живем, а не в тринадцатом. Поэтому скажу иначе: та же Ариадна, например, дочка главы районной администрации, ужас как хороша, да к тому же умница и местную музыкальную школу закончила. По классу баяна.
Но мы ушли в сторону. О крытских барышнях пока достаточно, хотя еще раз готов подтвердить: красавица на красавице. Вернемся к названию города. Так вот, другие краеведы оспаривают слегка эротическую версию и приводят свою, сугубо лингвистическую. Пусть и в ущерб представлениям о древности Крытска, зато в подтверждение горделивого и свободолюбивого характера его жителей. Якобы в годы пугачевщины в здешних лесах укрывались вольные люди и беглые солдаты. А царицыных посланцев, всяких там генералов и воевод, крыли по матери, о чем сохранились письменные свидетельства, которые пылятся в запасниках крытского краеведческого музея. Читать не советую, особенно дамам, но факт подтверждаю – видел своими глазами. В общем, крыли местные чужаков, крыли почем зря, и прилепилось к речке, а потом и к построенному на ее берегах городку название Крытск.
Крытскую партийную организацию с середины восьмидесятых возглавлял Минос Еропович Зевов. И здесь нам потребуется небольшая справка-разъяснение. Искушенный читатель знает, что парторганизации в те, еще строгие, годы возглавляли люди с незапятнанными биографиями и ясными, недвусмысленными именами-отчествами: Леонид Ильич, Михаил Александрович, Юрий Владимирович… Если же ты уродился, скажем, Михеичем, или Евлампиевичем, или, не приведи Господь, Исаевичем, то подняться выше секретаря цехового партбюро не рассчитывай, про партийный рост забудь. Это в наши разнузданные дни на самый верх беззастенчиво прут Вениаминычи, Львовичи, а то и Абрамычи, тогда же четко проводилась партийная установка: имя – это судьба. А тут на тебе – Минос, да еще Еропович! Между прочим, законную супругу первого секретаря райкома, его верную спутницу, мать его дочерей Ариадны и Федры, звали Пасифая Гельевна. Как же так? Почему так?
А черт их знает почему! Впрочем, это не ответ. Те же краеведы полагают, что неправильные имена-отчества, которые носят многие жители Крытска, пошли от чужеземных купцов, привозивших сюда по тогда еще судоходной Крытке свои товары и охотно вступавших в интимные отношения с местными красавицами. Это объяснение перекликается с первой версией о происхождении названия города. Другие краеведы пишут в своих статьях о том, что гордые его жители давали своим детям экзотические имена в пику центральной власти в Петербурге и Москве, что, естественно, работает на вторую версию. Какая из них верна, рассудят время и историческая наука. Или не рассудят.
Как бы то ни было, секретаря райкома Зевова звали Миносом Ероповичем. А за глаза – просто Европычем, что, как мы узнаем позже, было прозвищем просто провидческим.
В обкоме долго чесали ответственные партийные потылицы, прежде чем рекомендовать районной партконференции коммуниста Зевова на пост первого секретаря райкома. И биографию под лупой изучали, и по генеалогическому древу Зевовых прошлись до пятого колена, и с Москвой советовались. И приняли все-таки верное решение – рекомендовать. И не прогадали. Потому что при Миносе Ероповиче районная парторганизация буквально расцвела. Все начинания, что шли из Москвы через область, в Крытске обретали крылья. В рамках антиалкогольной кампании здесь не только закрыли единственное в районе кафе «Зарница», на невзрачной вывеске которого местные диссиденты годами замазывали третью букву, а вместо нее рисовали жирное «д», но и запретили продажу содержащих алкоголь кваса и кефира. Когда же из центра пришел посыл на ускорение, на Крытском заводе ЖБИ по инициативе Зевова резко сократили время заливки бетона, в результате чего производительность труда возросла неимоверно и на поросшем бурьяном заводском дворе выросли египетские пирамиды готовых железобетонных изделий. Именно в это время у директора Дедалова и родилась счастливая мысль о грандиозной стройке, прославившей Крытск в конце девяностых на всю страну.
Затем, если помните, свершилась перестройка со всеми вытекающими последствиями, и крытская партийная организация прекратила существование, а весь аппарат райкома перекочевал в районную администрацию, которую, понятное дело, возглавил Минос Еропович. Впрочем, теперь его уже совершенно открыто и даже официально звали Европовичем. Конечно же, еще будучи секретарем райкома, он о прозвище знал, верные люди ему докладывали, а легкомысленные шутники потом горько сожалели, что распускали языки. Но теперь, когда времена переменились, глава администрации, всегда чуткий к новым веяниям, стал законченным либералом-западником, твердо ориентировался на европейские ценности и ничего не имел против нового отчества. Более того, в узком кругу он любил хвастать, что среди его предков по материнской линии была некая родовитая дама по имени Европа. Хотя при чем здесь отчество?
Минос Европович, кстати, поменял не только отчество, что при всей значимости для политика остается делом личным, он добился смены и герба Крытска. Теперь на нем вместо устаревших символов кожевенного производства и железобетонных изделий красуется лобастая голова белоснежного быка – в конце концов, с ордынских времен и по сей день места здесь животноводческие. А что еще совсем недавно крытчане на разваливающемся «пазике» ездили в Москву за мясом и колбасой, так это всем известные издержки застойной экономики.
Буду откровенен с читателем: главная заслуга в смене крытского герба все-таки принадлежит не Миносу Европовичу, а его супруге Пасифае Гельевне. Да и вообще пора нам перейти к ней – ведь главного героя нашей истории, Миню, родила именно она.
До своего завидного замужества девица Пасифая, зоотехник по образованию, работала на станции искусственного осеменения. Работа была ей по душе. Девушке нравилось хотя бы косвенно участвовать в зарождении новой жизни. И она, в ту пору чистая и невинная, вводя в коровье лоно мутную белесую субстанцию, испытывала странное возбуждение сродни плотскому желанию, которого она тогда толком и не знала.
Однажды на станции, где работала Пасифая, случился переполох – приехали высокие гости из области. Их сопровождал завсельхозотделом райкома партии Минос Зевов. Рассказывать и показывать выпало Пасифае. От волнения у нее дрожали руки, и она никак не могла приладить шприц с семенем куда нужно. «Небось незамужняя?» – по-доброму, по-партийному пошутил Минос, и она зарделась от смущения. И ощутила то самое. Потом они встретились на районном партхозактиве. Зевов сам подошел к ней, сказал что-то ободряющее, взял за руку. В общем, в скором времени сыграли районную свадьбу. Потом Пасифая ушла в декрет, родила Ариадну и на работу больше не выходила. Да и слыханное ли дело, чтобы супруга завотделом, а потом и первого секретаря ковырялась в коровьих матках…
Через год после Ариадны родилась Федра. Девчонки-погодки росли, радовали родителей, отец по занятости своей не мог уделять им много внимания, зато мать от них не отходила. Но к середине девяностых у Пасифаи появилось свободное время, и она стала задумываться, чем бы его занять. В заработках она не была заинтересована: и в райкомовские времена Минос, помимо нехилой зарплаты, имел «конверт» и прочие заслуженные партийные блага, а теперь и вообще греб деньги лопатой. Это только так говорится, что греб, ему и грести не надо было – другие подгребали ему и толстые конверты, и дорогие подарки. Так что о деньгах в доме Зевовых не думали. Однако, пока девчонки были в школе, занимались в кружках и музучилище, Пасифая неприкаянно бродила по лабиринту огромного особняка – горничная, кухарка и садовник отобрали у нее все заботы хозяйки. И она, помаявшись от безделья, вышла на старую свою работу.
Приняли ее так, будто и не увольнялась. И она с головой окунулась в любимое дело, по которому, как выяснилось, здорово истосковалась. А в деле этом многое переменилось. Нет, репродуктивные органы коров и быков никаких изменений не претерпели. Зато поменялись заказчики. Колхозы и совхозы захирели, и клиентура пошла другая: мелкие фермерские хозяйства, несколько крупных латифундий латиноамериканского толка, причем одна из них и впрямь принадлежала богатому аргентинцу. И фермеры, и серьезные животноводы, в отличие от прежних, колхозно-совхозных, заказчиков, за свои кровные денежки готовы были выпить у осеменителей не то что семя – кровь. Наш простой деревенский среднерусский бычок-здоровячок, пусть и крепкий, и дающий неплохое потомство, был у них не в чести – подавай им семя элитных производителей, а такого семени на всех не напасешься. Ситуация стала несколько подправляться, когда упомянутый аргентинец выписал со своей мясной родины суперэлитного, архиэлитного белого быка.
Его так и звали – Toro Blanko, Белый Бык. Огромный, белоснежный, как майское облако, с загнутыми вниз тяжелыми черными рогами, он казался Пасифае воплощением мужского начала, его сутью, квинтэссенцией. Опыт зоотехника подсказывал ей, что Белый способен перевернуть мясо-молочное животноводство района, поднять его на новый уровень, сделать Крытск всероссийской продовольственной кладовой. Она так убежденно говорила об этом светлом будущем родного города, что ей поверил даже Минос, с советских времен привыкший трезво оценивать любые экономические тренды. И когда речь зашла об изменении крытского герба, он поддался на уговоры супруги и вставил в него бычью голову. А в городской администрации с ним никто не спорил. Бык так бык.
Часами Пасифая могла любоваться уверенными движениями Белого, когда тот неторопливо прохаживался по загону, лениво подбирал широкими чувственными губами комья комбикорма, с античным бесстыдством поливал желтой, мощной, словно выпущенной из брандспойта струей вскопанную собственными копытами землю. Когда же Белого подпускали к лжетелке и он с налитыми кровью глазами бросался на обтянутый коровьей шкурой станок, вонзал в него свой неимоверного размера восхитительный фаллос, у Пасифаи перехватывало дыханье, нарастало сладкое томление внизу. Оргазма они достигали одновременно.
Пасифая дивилась своим ощущениям, которых не испытывала с девичества и первых лет замужества. Особенно поражало ее то, что при обычной, рутинной для нее операции – введении в вагину местной буренки семени Белого – ее, опытного техника-осеменителя, внезапно охватывала необъяснимая тревога. И лишь когда это повторилось несколько раз, Пасифая поняла, что это ревность.
В другое время Минос непременно обратил бы внимание на необычное поведение жены: с работы она порой возвращалась за полночь, забросила дом, почти не общалась с дочками. Но сейчас ему было не до Пасифаи. В Крытске начиналась Большая Стройка.
Читатель, возможно, не забыл, что еще в райкомовские годы на Крытском заводе железобетонных изделий в результате резкого роста производительности труда проявились первые признаки столь нехарактерного для плановой экономики кризиса перепроизводства. Пока завод оставался государственным, директору Дедалову это было по барабану. Но в начале девяностых трудовой коллектив приватизировал предприятие, потом были выпущены акции, и Крытский ЖБИ превратился в ОАО ЖелБет. Подержав ценные бумажки в кубышках и не обнаружив в них ни малейшего прока, трудовой коллектив стал их потихоньку распродавать, в результате контрольный пакет сосредоточился в руках Миноса и Дедалова. Крохи остались у самых упертых миноритариев, не пожелавших расстаться с акциями и надеждами на дивиденды.
Вот теперь-то владельцам контрольного пакета стала совсем не безразлична выросшая на заводском дворе и ставшая крытской архитектурной доминантой железобетонная пирамида. Как-то утром Дедалов (29 % акций) зашел в кабинет Миноса Европовича (67 % акций) и, не поздоровавшись, бросил историческую фразу:
– Давай строить!
– Чего еще строить? – с ходу не вникнув, буркнул главный акционер ЖелБета.
– Чего, чего… Рынок давай строить!
Тут Минос наконец врубился.
В Крытске с незапамятных времен был большой колхозный рынок. Сюда привозили товары со всего района и даже из соседних. Торговали картошкой, морковкой, капустой – в сезон свежей, но больше квашеной, огурчиками солеными, яблочками, медком. Были и промтоварные ряды: конская сбруя, коромысла, лопаты с топорами, дубовые бочки, пуховые платки, коврики с лебедями, потом появились пользованные запчасти к «жигулям» и прочий современный товар. В общем, обычный колхозный рынок. В начале девяностых его стали осваивать приезжие торговцы, главным образом с Кавказа, за пару лет они напрочь вытеснили местных бабок, зато появились бананы-апельсины, а потом и киви, круглый год свежие огурчики и всякая зелень-шмелень, даже цветы, которые, кажется, в Крытске все-таки никто не покупал. В общем, обычный рынок. Но уже совсем не колхозный. И этим все сказано.
На колхозном рынке торговавшая картошкой бабка платила за место какие-то копейки, а куда они шли, никто толком не знал. Но уж точно не в райком. И до бабки ни у кого не было дела – что с нее возьмешь?
А вот как рынок колхозным быть перестал, как понаехали на старую рыночную площадь Дзержинского ушлые инородцы, здесь появился густой запах денег. И у рынка тотчас появилась крыша. Не в том смысле, что над ним возвели шатер или навес, а в том, что Эгей Тесеев и его пацаны конкретно объяснили кавказцам, сколько платить с места. И те, покряхтев, согласились. Такие уж времена настали.
Как вы понимаете, при всей своей влиятельности и конкретности Эгей был не первым лицом в Крытске. Ему приходилось считаться и с Миносом Европовичем, и с начальником горотдела милиции, и с крытским прокурором. Считаться – то есть отсчитывать, отстегивать им часть своих поступлений, в том числе и от рынка, что казалось ему вполне справедливым. А вот Миносу так не казалось, он полагал, что ему отстегивают мало. И был по-своему прав. Вот на эту почву и упало доброе семя – дедалово «Рынок давай строить!».
Дедалов был человеком действия и, заручившись согласием администрации в лице Миноса, немедленно взялся за дело. Пацаны Тесеева спалили несколько занятых кавказцами прилавков, а заодно халабуду чебуречной «Баку», тем самым очистив территорию рынка от торговли. Потом по ней прошелся бульдозер, и панелевозы повезли на расчищенное и за пару дней огороженное высоким забором место изделия ЖелБета. Пирамида на заводском дворе стала потихонечку таять.
Деньги и время на проектирование решено было не тратить, Дедалов собственноручно набросал общий вид сооружения и несколько разрезов. Что же касается расчетов, о таких глупостях он и не думал: обилие материала, бери – не хочу, позволяло зодчему закладывать в конструкцию десятикратный запас прочности. В конце концов, средневековые замки тоже, наверное, строили без сопромата. С запасом строили.
Миносу проект понравился. Он распорядился написать крупными буквами на заборе «Строительство Крытского крытого рынка – ударная стройка города Крытска», и работа закипела. Дедалов дневал и ночевал на стройплощадке. Минос приезжал сюда вечером после работы, а домой возвращался, когда жена и дочери уже спали.
Пасифая была женщиной сильной. Осознав противоестественность охватившего ее чувства, она решила с ним бороться – перестала заходить в стойло Белого и, к удивлению коллег, наотрез отказалась работать с его семенем. Только богам ведомо, чего это ей стоило. Белый, должно быть, тоже что-то почувствовал: то и дело ни с того ни с сего протяжно мычал, бил копытом, меньше ел и на «телку» бросался не с тем рвением, что прежде. Видимо, зря говорят «тупой как бык».
Так прошли три-четыре месяца. И знаете, верно сказано, что время – лучший целитель. Первым отпустило Белого, а потом и Пасифая стала потихонечку успокаиваться. Но тут опять случилось то, что никак не входило в ее планы, – она забеременела.
Стремясь сделать наше повествование как можно более целомудренным, опустим малоинтересные физиологические подробности первого месяца беременности. Поначалу Пасифая в ней еще сомневалась, а в консультацию никак не могла выбраться. Когда же сомнений не стало, она, естественно, пожелала, чтобы обо всем узнал муж. Дождавшись раньше обычного вернувшегося со стройки Миноса, она в постели сказала ему, что ждет ребенка. Надо сказать, супруги из-за занятости обоих давненько не совершали действий, которые приводят к беременности. Но Пасифае это сразу просто в голову не пришло, а Миносу и подавно. Он не выразил ни сожаления, ни радости от сообщения жены, только буркнул: «Как-нибудь прокормим мальца. Надеюсь, мальца…» И громко захрапел. А кто, уже имея двух девок, не хочет мальчика?
Беременность протекала легко. И первые месяцы Пасифаю занимал лишь один вопрос: откуда, черт побери, взялся малец (а это и впрямь оказался малец), если они уже полгода как забросили свои супружеские обязанности, а мужу она ни разу не изменила, не такая… А может, что-то у нее с Миносом все-таки было, а она просто запамятовала? Не ветром же надуло. В непорочное зачатие Пасифая не верила.
А на восьмом месяце стало не до размышлений о непорочном зачатии. Живот вырос невообразимых размеров – ни встать, ни лечь. И хотя УЗИ показывало правильное положение и прекрасное развитие плода, врачи из консультации не могли скрыть своей озабоченности. Конечно, это хорошо, что у нашего Миноса Европовича будет богатырь, но как такого рожать прикажете? Пасифаю свозили в область. Тамошние светила акушерства и гинекологии подтвердили и выводы районных коллег о будущем младенце, и их озабоченность предстоящими родами. Посоветовали рожать в Москве, а коли позволяют средства, то лучше в Лондоне. Средства позволяли, и Минос пообещал немедленно связаться с лучшим роддомом британской столицы. Но стройка поглощала все его время, он все откладывал: завтра, завтра, послезавтра. И дооткладывался: ночью у Пасифаи внезапно начались схватки. Вся крытская «скорая» была поднята на ноги, роженицу привезли в роддом, где немедленно сделали кесарево.
Мировая литература просто ломится от подробных описаний первой встречи измученной, но счастливой роженицы со своим младенцем. Я не полезу в эту грандиозную кучу-малу: лучше уже написанного мне не написать, а хуже не хочется. Так что об этом событии буквально несколько слов.
Когда к Пасифае поднесли семикилограммовый сверток, она лишь глянула на упитанную физиономию и слабо улыбнулась. К вечеру заехал с цветами Минос, удовлетворенно оглядел младенца и сказал:
– Наша порода, сразу видно, что Зевов, не ошибешься… Дмитрием назовем. Дмитрий Миносович! Неплохо звучит, а? – И, чмокнув Пасифаю в щеку, он с легкой душой укатил на стройку.
Младенец оказался спокойным. Мамашу не мучил, не орал, как другие, а, шумно посапывая, спал. Когда открывал глазенки, сразу же издавал протяжный низкий звук, и Пасифая подносила ребенка к груди. Сосал он шумно, жадно, ненасытно, а она, умильно глядя на сына, шептала:
– Митя, Митенька, Минечка… Кушай, мой хороший…
Как ни закармливали в роддоме первую леди Крытска, какие царские передачи ни присылал ей вечно занятый, но внимательный к жене Минос, к выписке из роддома у Пасифаи пропало молоко.
– Это коровье вымечко нужно, чтобы такого обжору прокормить, – смеялась она и трепала своего Миню-Минечку по пушистой, как персик, щечке.
А Миня-Минечка громко чмокал губами и басовито гукал: «Гу-у-у…» Есть давай! И ему давали, что называется, от пуза. В наши дни это вообще не проблема, а уж для Миноса Европовича расстарались – самолетом присылали лучшее детское питание «made in Europe». Мине оно пришлось по вкусу.
Что бы там потом ни говорили, лично я не могу понять, как ни акушеры, ни родители не заметили сразу ничего необычного в облике младенца. Ну ладно, Минос видел его только по ночам, да и то мельком. Заглянет в колыбельку, посюсюкает минутку-другую и пошел спать. Но Пасифая, Пасифая, пеленавшая и кормившая своего драгоценного Минечку, как она не разглядела сужающейся от крутого лобика мордочки, розовой мочки носика с широкими ноздрями, скошенного подбородка, оттопыренных ушек? А пушистые щечки только вызывали у нее умиление: волосатенький родился – счастливым будет…
Только, кажется, на десятый день Пасифая почуяла что-то неладное. Она только что искупала Миню и, положив его на разостланные пеленки, присыпала нежные места, чтобы не прели.
– Ой, какие у нас ноженьки… – ворковала счастливая мамаша, – а пипка у нас какая… подрастет – берегитесь, девки! Минечка мой любимый… теленочек мой…
Слово «теленочек» Пасифая произнесла, протирая ваткой личико сына, и вдруг чуткими материнскими пальцами ощутила два затвердения на пушистом лобике.
– Что это у нас такое на лобике? – продолжала ворковать Пасифая, ощупывая головку ребенка. – Что это у нас за шишечки такие? Где их мой Минечка набил, проказник?
По инерции Пасифая еще награждала ребенка ласковыми эпитетами, но тревога уже стучала в ее висках. Теленочек… Теленочек… Боже мой! Как же она, дура, не заметила раньше? Миня и впрямь был похож на новорожденного теленка. Сколько она таких повидала! Сколько раз умилялась розовому шершавому язычку, нежной шелковой шерстке, выпуклому лобику с проклевывавшимися рожками…
Дрожащими руками Пасифая приподняла младенца и, еле удерживая увесистое тельце, стала рассматривать его, словно увидела впервые. Толстенькие розовые ножки и ручки с перетяжками, пухлая круглая попка, барабан-животик с еще не зажившим пупком, широкие плечики… А над ними на короткой крепкой шейке – голова бычка. Белая, как у того, только с темной отметиной на лбу… Кровь отлила от ее лица.
Пасифае хватило сил бережно опустить Миню на пеленки. Лишь после этого она упала на диван и зарыдала. Впрочем, долго предаваться горю ей не пришлось. Миня загудел низким требовательным голосом – позвал к себе. Пасифая напялила ему подгузник, запеленала, дала бутылочку с соской. Он выдул ее до дна, почмокал и засопел.
Не отходя от сына, Пасифая по мобильному позвонила мужу. Ее голос звучал так необычно, что Минос побросал все дела и тут же приехал. Она отвела его в детскую.
В Лондон они вылетели на следующий день. Консилиум состоялся в знаменитом Royal Centre of Obstetrics & Gynaecology. Седовласые профессора, мировые светила, ученейшие педиатры и акушеры-гинекологи, среди которых были даже замечены консультанты из Hospital Сhelsea & Westminster, несколько часов тискали здоровяка Миню, переворачивали его с животика на спинку и обратно, мяли ручки и ножки, а тот себе лыбился во весь рот, пускал пузыри и басовитым гуканьем недвусмысленно намекал, что ему давно пора перекусить. Когда консилиум закончился, Пасифая и Минос впервые услышали страшное слово Minotauros. Это был приговор.
Тут Лев Николаевич абсолютно прав: люди по-разному реагируют на постигшее их семейное несчастье. Другой бы на месте Миноса Европовича замкнулся, ушел в себя, даже дела забросил, а глава крытской администрации, напротив, еще пуще набросился на работу. Не на кабинетную работу, до которой он и в райкомовские времена был не особо охоч, а на живую, в гуще событий, в гуще людей. Все свое время он проводил на строящемся рынке.
А стройка тем временем набирала силу. Приходившие поглазеть крытчане дивились, с какой невиданной быстротой подымаются бетонные стены рынка, как, подгоняя монтажников, сноровисто работают отделочники и сантехники. Минос вникал во все, порой вызывая раздражение Дедалова, вообще совал свой нос куда не след – в дела сугубо архитектурные. Кажется, утвердил проект, так жди терпеливо его реализации. Ан нет, увидел в областном центре гипермаркет со стеклянной нашлепкой сверху, так подавай и ему атриум. И приходилось несчастному Дедалову на ходу перекраивать здание, перерисовывать фасады, изменять конфигурацию несущих стен. Впрочем, проект претерпевал определенные изменения не только по прихоти городского головы. Изделия ЖелБета, и без того не идеального качества, за годы пребывания в пирамиде на заводском дворе начали терять изначальную форму, проще говоря, многие плиты повело. Не выбрасывать же – свое, не чужое. И Дедалов продолжал корежить проект. Появлялись новые галереи и переходы, неожиданные тупички и аппендиксы, ведущие в никуда коридоры и крохотные зальца. Когда последние перегородки были наконец установлены, Дедалов нарисовал по факту внутренний план рынка, пересчитал помещения и пришел в ужас – их оказалось больше тысячи.
А Миносу Европовичу беспорядочная до сумасшествия планировка рынка нравилась. Он бродил по пыльным, еще не покрытым напольной плиткой торговым залам, складам, комнатенкам, то и дело хлопал себя по ляжкам и радостно приговаривал:
– Мест-то, мест сколько! Вот уж будет раздолье черным… И в самой Москве такого рынка нет… Прямо-таки не рынок, а лабиринт…
Не подумайте, кстати, что Минос Европович был ксенофобом или, упаси Господи, расистом. Торговцев с Кавказа, которые вот-вот заполонят Крытский крытый рынок, он называл черными вполне доброжелательно, пожалуй, даже с любовью. Имел он на них очень большие виды.
У Пасифаи не было своей стройки – отдушины, где она могла бы укрыться от постигшей ее беды. И она не отходила от Мини, даже спать перебралась в детскую.
Рутина ухода за младенцем занимала все ее время, но не могла избавить от горьких мыслей. За какие такие грехи ее столь сурово наказал Господь? Ну родился бы ребеночек с заячьей губой или еще каким пороком, нашли бы лучших докторов, прооперировали, выписали бы лучшие лекарства. Да и инвалидом бы оказался, прокормили бы – не старые еще они с Миносом… А тут такая беда! Эти мысли переплетались с другими, не менее горькими, но куда более трезвыми. Пасифая пыталась понять, как же такое вообще могло случиться. Хорошо, рассуждала она, допустим невероятное: из-за какой-то допущенной ею гигиенической небрежности капелька семени Белого попала туда, куда не должна была и не могла попасть. Ну и что из того? Пасифая, с ее пусть не высшим, но каким-никаким биологическим образованием, твердо знала: межвидовое скрещивание невозможно, значит, невозможно для нее и зачатие от Белого. Не корова же она, не буйволица… Невозможно? Но вот же его результат! Можно посмотреть, можно потрогать – только что опять описал пеленки…
И еще мучили ее чисто практические мысли: что люди-то скажут? как спрятать такое дитятко от чужих глаз? в какую школу его отдать, когда подрастет? а захворает – какого врача звать, из детской поликлиники или ветеринара?
Со здоровьем проблем не было. Разве что однажды, высосав литруху европейской молочной смеси, Миня чуточку помаялся животом, но обошлось – пронесло во всех смыслах. Так что вопрос «кого звать, если захворает» пока, слава Богу, не стоял. Но тут же возникла новая пугающая проблема: фантастически раннее развитие ребенка. В полтора месяца от роду Миня встал на ножки. Пасифая оставила его на несколько минут одного, а когда вернулась, он стоял в кроватке, держась за перильца, и весело гыкал прямо в лицо потрясенной матери. Через неделю он уже топал по полу, круша на своем пути все, что плохо стояло. Весил он к тому времени два пуда без малого.
Поделиться книгой: