Помоги проекту - поделись книгой:
— Господин полковник, — девочка явно волновалась, — фюрер хочет вас видеть. Немедленно.
Раттенхубер, стоя к ней боком, незаметно вернул пистолет обратно в кобуру.
— Почему же фюрер не прислал ординарца? — ворчливо осведомился он. — Это обычный порядок. Зачем понадобилось тревожить вас?
— Я счастлива выполнить приказ фюрера, — сияние голубых глаз стало еще ярче. — К тому же фюрер хотел, чтобы об этом визите никто не знал.
Раттенхубер рассердился.
— Фройляйн, — сказал он сухо, — вы полагаете, что ординарцы фюрера хранят тайны хуже, чем его секретарши?
Юнге ничуть не смутилась.
— Я знаю только, что есть вещи, о которых фюрер может рассказать только нам. Прошу прощения, господин полковник, но фюрер вас ждет.
«Только нам, — продолжал ворчать про себя Раттенхубер, выключая в домике свет и закрывая дверь на ключ. — Не слишком ли много о себе воображают эти дамочки?»
Как начальник личной охраны фюрера, он не мог не видеть, как секретариат Гитлера медленно, но верно набирает собственный вес — к неудовольствию Бормана, привыкшего быть незаменимым. Сами по себе секретарши, по мнению Раттенхубера, были всего лишь марионетками — но за их спинами маячило таинственное ведомство доктора Зиверса, зловещее «Аненербе». До поры до времени эта ситуация не мешала Раттенхуберу исполнять свои обязанности, но кто знает, как все обернется в будущем?
Резиденция фюрера, отличавшаяся от других домиков только наличием камина, находилась в двух минутах ходьбы от жилища Раттенхубера. У крыльца обычно дежурили двое эсэсовцев, подчинявшихся полковнику либо его заместителю, майору Шмитту, но сейчас их не было видно.
— Где охрана, фройляйн? — ледяным голосом спросил Раттенхубер.
— Фюрер приказал майору Шмитту снять пост, — беззаботно ответила Юнге.
«Черт возьми, — подумал полковник. — Даже фюрер не имеет права отдавать такие приказы! А Шмитт не имел права такой приказ выполнять! Ну, завтра я устрою ему головомойку!»
Он перешагнул порог дома фюрера, преисполненный самых мрачных предчувствий. И предчувствия эти его не обманули.
Гитлер сидел в глубоком, обитом кожей кресле, которое доставили в «Вервольф» специальным рейсом из Италии. Это был подарок Муссолини — если верить дуче, то кресло принадлежало какому-то князю из рода Борджиа. Раттенхубер, недолюбливавший итальянцев, подозревал, что кресло было попросту экспроприировано из какой-нибудь антикварной лавки.
Начищенные до блеска сапоги фюрера лежали на деревянном столике, расписанном диковатыми славянскими узорами. Столик преподнесли Гитлеру благодарные жители Винницы, которых он избавил от ига жидов и москалей.
Фюрер занимался странным делом: рассматривал через увеличительное стекло маленькую фигурку из серебристого металла, изображавшую раскинувшего крылья орла.
А вокруг Гитлера замерли три белокурые валькирии — Грета Вольф, Эльза Герман и затянутая в черную форму СС Мария фон Белов.
— А вот и старина Иоганн, — рассеянно произнес фюрер, не отрывая взгляда от фигурки. — Присаживайтесь, присаживайтесь. У нас будет долгая беседа.
Раттенхубер, однако, остался стоять.
— Мой фюрер, прежде всего, я должен высказать свое глубокое неудовольствие вашим решением снять охрану у домика. Я не смогу в должной мере обеспечивать вашу безопасность, если вы будете отдавать подобного рода приказы.
Гитлер досадливо махнул рукой.
— Мой добрый Иоганн, — сказал он тоном, каким обычно говорят с маленькими детьми, — я позвал вас, чтобы поговорить о вещах, более важных, нежели моя охрана.
— Для меня, — каменным голосом проговорил полковник, — нет и не может быть более важных вещей.
Гитлер отложил в сторону увеличительное стекло и с любопытством взглянул на Раттенхубера.
— Это только потому, что вы недостаточно информированы, Иоганн. Сейчас мы поговорим вот об этом.
И он поднял над головой серебряную фигурку орла.
Глава пятая. Хозяин
Ставка Верховного Главнокомандования. Июнь 1942 года
1
В кабинете царил полумрак — окна плотно занавешены тяжелыми портьерами, уютный свет лампы под зеленым абажуром рассеивался в двух шагах от массивного стола — и в этой полутьме кралась вдоль стен с книжными шкафами чуть сгорбленная тигриная тень. Хозяин расхаживал по кабинету своей обычной, чуть шаркающей походкой, держа левую — сухую — руку за спиной. Невысокий, сутуловатый, пожилой и очень уставший человек. Но тень его, скользящая по портьерам, была тенью тигра. Тень отражала истинную сущность Хозяина куда лучше его зримого облика. Сталин был в бешенстве. За долгие годы работы с Хозяином Берия досконально изучил его привычки, реакции, мельчайшие детали, указывавшие на перемены в настроении. «Дрожание моей левой икры есть великий признак!» — говорил Наполеон, и был в чем-то прав. У великих людей даже банальный тик приобретает особое значение. У Сталина подергивалось левое веко и неприятно кривился скрытый пышными усами уголок рта — тоже левый. Верное свидетельство того, что вождь едва сдерживает прорывающийся наружу гнев. — Ничего нельзя было сделать, Иосиф Виссарионович, — горько сказал Берия, указывая карандашом в центр разложенной на дубовом столе карты. — Мы бросили туда все наши резервы. Те, кто выжил, говорят, что это была настоящая мясорубка. Конечно, с этого
Он специально обращался к Сталину с едва различимым намеком на фамильярность, которую мог себе позволить на правах младшего товарища. Употреблял грузинские ругательства, словно подчеркивая: «мы же с тобой одной крови, ты помнишь?». Но сейчас эта тактика, похоже, успеха не принесла.
— Лаврентий, — негромко проговорил Сталин, и Берия немедленно замолчал. Сталин, однако, не стал продолжать. Он кружил возле стола, бросая на карту острые взгляды. Было в нем что-то от заядлого бильярдиста, выбирающего, по какому шару ударить.
Молчание затягивалось. И в этом молчании Берия почувствовал, как по спине стекает липкая струйка пота.
— У меня нет других полководцев, Лаврентий, — веско произнес, наконец, Сталин. Берия облегченно выдохнул. Когда Хозяин бывал в таком настроении, всесильный шеф госбезопасности выходил от него, шатаясь, как после морской качки.
— Я понял, товарищ Сталин, — это был подходящий момент, чтобы перейти от легчайшей фамильярности, к официальному тону. — Мы не будем трогать маршала.
— Других надо трогать! — голос вождя был тихим и зловещим. — Тех, кто поверил, что после зимних побед мы можем делать с Гитлером, что захотим! А у него по-прежнему лучшая в мире армия, и лучшие в мире фельдмаршалы! Вот и бьют нас и в хвост, и в гриву!
— Кого именно? — спросил Берия. — Мехлиса?
— Нет! — рявкнул Сталин таким ужасным голосом, что у шефа госбезопасности мгновенно взмок лоб. — ГлавПУР тут не при чем! Они всего лишь выполняли наши указания. А Мехлиса если за что и надо судить, то за бездарное руководство в Крыму! За Харьков нас с вами надо трогать, товарищ Берия! Мы виноваты в том, что полководцы нашей армии заболели головокружением от успехов! И мы несем за это всю полноту ответственности!
«Тебе-то хорошо говорить, — подумал Берия. — Ты себя поругаешь-поругаешь, да и простишь. Хотя кто, как не ты, требовал стоять на Изюмском выступе до последнего? Кто орал на Василевского, обзывая его трусом и паникером? Я? Нет, это был ты, Сосо. А что делать мне? Судить себя Особым совещанием?»
— Я не снимаю с себя ответственности, товарищ Сталин, — сказал он холодно. — Но мне казалось очень важным поднять моральный дух в войсках, воодушевленных разгромом немцев под Москвой. Возможно, я перестарался…
— Перестарался! — передразнил его Хозяин. — Ты поверил в то, что немецко-фашистской гадине перерубили хребет, как на картинках Кукрыниксов! А ей только дали хорошего пинка, отбросили на несколько шагов, а она тут как тут — снова кусается! И скоро вновь окажется у ворот Москвы!
Сталин замолчал, и тяжелым взглядом посмотрел на Берия. Наступило время оправдываться.
— Не думаю, что немцы рискнут повторить прошлогоднее наступление, — покачал головой шеф госбезопасности. Разговор следовало осторожно переводить на вопросы стратегии, в которых хозяин считал себя непревзойденным специалистом. — Они слишком выдохлись под Харьковом. К тому же их сильно сковывает продолжающаяся блокада Ленинграда…
— Лаврентий, — произнес Сталин уже совсем другим, насмешливым тоном, и Берия понял, что на этот раз гроза миновала. — Ты у нас теперь стратег, да? Александр Македонский? Ты думаешь, если они хотят взять Ленинград, Москва им уже не нужна?
— Так считают многие наши маршалы, Иосиф Виссарионович, — Берия пожал округлыми плечами. — Я только привожу их точку зрения…
— А надо своей головой думать! Ты представляешь, что у Гитлера за полководцы? Это же прусская военная аристократия, гордецы и упрямцы! Мы дали им отлуп под Москвой, заставили их бежать, как собак с поджатым хвостом! Ты думаешь, они об этом забыли?
— Вряд ли, Иосиф Виссарионович, — осторожно сказал Берия. — Но наши источники в Берлине сообщают, что Гитлер не собирается в ближайшее время возобновлять наступление на Москву.
— Какие это у тебя источники в Берлине? — прищурился Сталин. — Ты завербовал кого-то из ближнего окружения Адольфа?
— К сожалению, нет, — покачал головой Берия. — Но наш резидент в Берлине нашел подход к любовнице астролога Гитлера.
— И что, она знает, что собирается предпринять Адольф? Не заставляй меня думать плохо о нашей разведке, Лаврентий!
Берия позволил себе легкую улыбку.
— Она ничего не знает, Иосиф Виссарионович. Но она сумела выкрасть из кабинета своего любовника гороскопы, которые он составлял для Гитлера. Гороскопы и эти, как их… космограммы.
Сталин подозрительно посмотрел на шефа госбезопасности.
— Это же антинаучная чушь!
— Разумеется, товарищ Сталин. Но безумный Адольф свято верит колдунам и астрологам. У нас нет оснований сомневаться в том, что он поступит так, как велят ему звезды. А звезды велят ему не предпринимать наступление на Москву до следующего года. Напротив, гороскопы рекомендуют ему усилить натиск на южном направлении, то есть на Кавказ…
— Ты так хорошо разбираешься в астрологии, Лаврентий? — Сталин все еще недоверчиво смотрел на Берия, но тон его заметно смягчился. — Или твой резидент подрабатывает гаданием на кофейной гуще?
«А хорошо бы сейчас выпить кофе, — подумал нарком. — Крепкого, такого, как варят в Сухуми, очень сладкого… глядишь, и голова бы заработала лучше…»
— Нет, конечно. Но у нас есть эксперт, доктор Гронский. Два года назад я докладывал вам о нем. Вот он — профессиональный астролог, учился, а потом преподавал в Берлине, в институте, занимавшемся всякой магией… Теперь он у нас, очень полезный сотрудник. Он и расшифровал гороскопы Гитлера…
— Гронский, — повторил Сталин, будто пробуя эту фамилию на вкус. — Да, припоминаю. Из дворян?
— К сожалению, — не стал возражать Берия, — классово чуждый элемент, но очень хороший специалист. К тому же лично знает Зиверса, а он, как докладывает наша разведка, в последнее время приобрел значительное влияние на Гитлера.
Сталин хмыкнул, помотал головой. Вернулся к карте и ткнул своей трубкой в самый ее центр, в переплетение синих и красных стрелок.
— Если у вас такие хорошие эксперты, почему же они не могут сфабриковать какой-нибудь нужный нам гороскоп, а потом подсунуть его Адольфу через его личного астролога? Заплатите этому астрологу, в конце концов! Пусть Гитлер сделает какую-нибудь глупость! Причем глупость, о которой мы будем осведомлены заранее!
— Это замечательная идея, Иосиф Виссарионович, — Берия наклонил голову. — Я дам распоряжение немедленно заняться подготовкой этой операции…
О том, что ни один уважающий себя астролог, скорее всего, не станет подсовывать заказчику откровенную дезинформацию, он предпочел не говорить. В конце концов, может быть, на этого парня можно надавить и другим способом. Деньги решают многое, но не все. Люди охотнее идут на сотрудничество, если знают, что им самим или их родным угрожает серьезная опасность.
— И все же это бред! Гитлер, конечно, может верить всяким шарлатанам, но его фельдмаршалы — люди неглупые. — Сталин презрительно встопорщил рыжие усы. — Говорю тебе, Лаврентий — весь Генеральный штаб Адольфа только и мечтает о взятии Москвы!
— Гитлер пойдет на Кавказ, — упрямо возразил Берия. — Он не считается со своими фельдмаршалами со времен победы над французами. Москва пока что в безопасности, товарищ Сталин.
Сталин, задумавшись, ходил по кабинету, привычно заложив сухую руку за спину.
— Хорошо бы, — проговорил он, прищелкивая пальцами правой. — Рано или поздно Адольф сделает ошибку, и тогда мы его уничтожим.
— Если раньше его не уберут свои же, — сказал Берия. — Я не исключаю возможности военного переворота во главе с кем-нибудь из наиболее авторитетных фельдмаршалов.
— Почему ты так думаешь? — мгновенно насторожился Хозяин. Он, как всегда, примерял ситуацию на себя. И мысль о том, что генералы могут восстать против главы государства и лидера партии — пусть даже врага и людоеда, каким был Гитлер — явно ему не нравилась.
— Так считают мои умники, — «умниками» Берия называл несколько десятков ученых, живших в комфортабельном заключении на дачах в Серебряном Бору и ежедневно анализировавших данные, полученные разведкой. Хлопот с ними было много, но и польза порой тоже бывала ощутимая. — Они прогнозируют высокую вероятность выступления военных против Гитлера до весны следующего года. Правда, в зависимости от положения на фронтах…
— Твои умники? А где они были год назад? — опять завелся Сталин. — Почему не предупредили о том, что Гитлер начнет эту проклятую войну?
— Они предупреждали, Иосиф Виссарионович. Просто тогда вероятность нападения на Англию была выше.
— Какого ж черта ты их кормишь! — лицо Сталина побагровело, собралось злыми складками, и Берия понял, что то, чего он так боялся, все же произошло — гнев Хозяина, ничем более не сдерживаемый, вырвался наружу. — Расстрелять их всех надо за такие предсказания! Кассандры хреновы!
«Я знаю, почему ты так разозлился, — подумал Берия с чувством легкого превосходства. — Потому что это ты не поверил тогда предупреждениям о приближающемся вторжении, и предпочел отмахнуться от них. А вот почему ты это сделал — вопрос другой…»
Со стороны это действительно выглядело необъяснимым. Каждый день Берия клал на стол Хозяину записки и донесения агентов советской военной разведки, дипломатов и нелегалов НКВД, в которых назывались даты нападения Германии на Советский Союз. Даты различались между собой, причем весьма значительно — правда, среди них пряталась и настоящая, 22 июня 1941 года. Но расхождения в датах не могли скрыть главного — в том, что Гитлер нападет на Советский Союз, не сомневался практически никто.
Кроме Сталина.
Хозяин пребывал в твердой уверенности, что Гитлер не посмеет объявить ему войну. Он полагал, что достаточно напугал Адольфа аккуратно подбрасываемой ведомству Канариса информацией о забитых боевыми самолетами аэродромах и танковых армадах, сосредоточенных на границе с Польшей. О «линии Сталина» в лесах Белоруссии, которую невозможно ни взять в лоб, ни обойти с флангов. О строящихся на Урале новых военных заводах, призванных полностью обеспечить Красную армию боевой техникой даже в случае затяжной войны.
22 июня прошлого года выяснилось, что Гитлер почему-то не испугался.
Берия отлично помнил, каким шоком стало для Сталина известие о начале войны. Разбуженный в половине четвертого утра звонком Жукова, Хозяин приехал в Кремль с Ближней дачи в Кунцево. Сидел на заседании Политбюро бледный, растерянный — таким шеф госбезопасности не видел его никогда. Вертел в руках пустую трубку, время от времени поднося ее ко рту, и тут же опуская руку. Когда Жуков и Тимошенко доложили обстановку — немецкая армия начала наступление на всем протяжении западной границы, сотни наших самолетов уничтожены на аэродромах, люфтваффе бомбит Севастополь, Киев и Минск — Сталин, мучительно выговаривая каждое слово, спросил:
— Вы уверены, что это не провокация немецких генералов?
Сидевшие за столом онемели от неожиданности. Берия отчетливо вспомнил резолюцию Хозяина на донесении одного из лучших агентов советской разведки — офицера люфтваффе, предупреждавшего о том, что война начнется в промежутке с 22 по 25 июня. «Товарищу Меркулову. Можете послать ваш источник из штаба германской авиации к такой-то матери! Это не источник, а дезинформатор» — написал тогда Сталин и подчеркнул написанное красным карандашом.
Тимошенко, побагровев, поднялся из-за стола.
— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике! Какая это провокация?
Некоторое время Сталин молчал, разглядывая свою трубку. Потом негромко сказал:
— Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы будут бомбить и свои города. Гитлер наверняка не знает об этом. Нужно срочно позвонить в германское посольство.
«Он сошел с ума», — подумал тогда Берия с ужасом. Воображение у него всегда было хорошим, и он отчетливо представил себе, какой хаос начнется в стране, если Хозяин выпустит из рук рычаги управления.
Почти час ждали Молотова, отправившегося на встречу с немецким послом. Мучительно медленно тянулись минуты, в комнате висело вязкое, тягостное молчание. Потом двери раскрылись, вошел Молотов с синевато-белым лицом. Сталин поник на своем стуле, сгорбился и опустил голову. Трубку он положил на стол — не хотел, чтобы собравшиеся видели, как у него дрожат руки.
Драгоценные минуты, когда еще можно было организовать сопротивление, нанести ответный удар, уходили, как песок сквозь пальцы, а Хозяин не мог решиться даже на то, чтобы отдать внятный приказ Жукову и Тимошенко.
— Гитлер все знал, — проговорил он чуть слышно. — Он все знал с самого начала…
Смысл этих слов Берия понял гораздо позже.
2
Они встретились 17 октября 1939 года во Львове.
Стояла светлая, теплая, прозрачно-голубая галицийская осень. Золотые чеканные листья каштанов и кленов кружились в хрустальном воздухе. Лязг колес литерного состава бесцеремонно врывался в утреннюю тишину замершего в ожидании древнего города.
Сталин никогда прежде здесь не был.
Львов стал советским меньше месяца тому назад. Зажатый между частями вермахта и 6-й армией РККА, польский гарнизон оборонялся отчаянно, но был вынужден капитулировать, сдав город русским. Сейчас Львов был нашпигован военными, как добрая домашняя колбаса — перцем. Красноармейцы, пограничники, энкавэдешники стерегли покой утопавшего в багряных волнах Высокого замка. С другой стороны границы застыли в грозном молчании бронированные танковые корпуса немецкой армии. Договор, подписанный Молотовым и Риббентропом, хранил это зыбкое равновесие, но Сталин прекрасно понимал: настоящие гарантии мира могут быть получены только если договорится он сам — с Гитлером.
Гитлер интересовал его давно. И Троцкий, и Каменев с Зиновьевым почему-то считали, что Коба не вникает в международные дела, полностью сосредоточившись на внутрипартийной борьбе. Чушь, конечно: еще с середины двадцатых годов Сталин завел себе в ведомстве Литвинова специального человечка, который еженедельно готовил ему подробные обзоры происходивших в мире событий. В Кремле человечек не появлялся, обзоры передавал через Поскребышева. Поскребышев же, верный и молчаливый, как пес, сообщил ему в тридцатом году настоятельное пожелание Хозяина: собирать отдельные материалы на Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини. Муссолини Сталин не уважал, считал его болтуном и позером, но интуиция подсказывала ему, что этот выскочкажурналист может стать одной из ключевых фигур грядущей большой войны. В том, что такая война скоро начнется, Сталин не сомневался, как не сомневался и в том, кто ее развяжет; главный вопрос — удастся ли ему избежать втягивания Советского Союза в войну хотя бы на первых порах. Потомуто он и сидел ночами, по десять раз перечитывая материалы на Гитлера: пытался представить себе его психологию, искал подходы, размышлял о том, как подвести к нему своих людей. Потом начальник разведки Меркулов доложил ему, что один такой
Поделиться книгой: