— Что? — спросила она недоуменно.

— Там был портрет Уильяма Лода! — Скэммелл произнес эти слова драматически. Эбенизер ахнул. Уильямом Лодом звали заключенного в темницу архиепископа Кентерберийского, ненавистного пуританам тем, что он так красиво отделывал церкви и выступал за пышные обряды, которые, по их мнению, были подражанием Риму. Скэммелл сказал, что портрет освещали две свечи. Он поинтересовался, известно ли ей, кто изображен на картине. Оказалось, что она знала, и, более того, заявила, что Лод — хороший человек!

— Что же ты сделал, брат? — спросил Эбенизер.

— Язык ей проткнули раскаленным докрасна железом и на целый день посадили в колодки.

— Слава Господу, — сказал Эбенизер.

Вошла Гудвайф и поставила на стол огромное блюдо.

— Яблочный пирог, господин!

— А-а, яблочный пирог. — Мэттью Слайз улыбнулся Гудвайф.

— Яблочный пирог! — подхватил Сэмьюэл Скэммелл и похрустел костяшками пальцев. — Люблю яблочный пирог, воистину, воистину!

— Доркас? — Отец сделал знак, показывая, что она должна положить себе. Она взяла тоненький кусочек, чем вызвала неодобрительное сопение Гудвайф, которая ставила на стол зажженные свечи.

Сэмьюэл Скэммелл, недолго думая, разделался с двумя порциями, заглатывая еду так, будто у него неделю ничего во рту не было, и, запивая все это слабым пивом, которое сегодня подали к столу. Мэттью Слайз никогда не угощал крепкими напитками — только водой или разбавленным элем.

Пирог доели в молчании, а потом, как и ожидала Кэмпион, беседа зашла о религии. Пуритане делились на множество сект, расходившихся между собой в тонкостях теологии, что давало таким людям, как ее отец и брат Скэммелл, разнообразные поводы для негодования и осуждения. Эбенизер тоже вступил в разговор. Он в свое время изучал пресвитерианство, религию шотландцев и значительной части английских парламентариев, и желчно поносил ее. Он наклонился так, что его худое, с глубокими тенями лицо озарилось пламенем свечи, и Кэмпион показалось, что она увидела в нем нечто фанатичное. Он обращался к Сэмьюэлу Скэммеллу:

— Они станут отрицать спасительную силу прощения Отца нашего Иисуса Христа, брат! Они станут ее оспаривать, но какой же еще вывод мы можем сделать?

— Да, да, воистину так, — согласился Скэммелл.

Небо за окнами совершенно почернело. В стекла бились ночные бабочки. Сэмьюэл Скэммелл улыбнулся Доркас:

— Ваш брат хорошо разбирается в теологии, мисс Слайз.

— Да, сэр.

— А вы? — Его маленькие глазки впились в нее.

— Да, сэр, — ответ получился невпопад, и отец заерзал, сдерживая раздражение. Скэммелл же, вполне довольный, откинулся назад.

— Слава Господу. Аминь, аминь.

С вопросов о ее душе разговор, к счастью, перекинулся на рассказы о последних зверствах католиков в Ирландии. Мэттью Слайза эта тема взволновала, гнев придал его словам образность, и Кэмпион разрешила себе пропустить мимо ушей громогласные восклицания. Она заметила, что Сэмьюэл Скэммелл все время украдкой поглядывает на нее. Один раз, перехватив ее взгляд, он улыбнулся. Ей все это не понравилось.

Тоби Лэзендер назвал ее красавицей. Она думала о том, что он сейчас делает в Лондоне, пришелся ли ему по душе город, «вычищенный» пуританами, которых он так сильно недолюбливал. Три недели назад она поинтересовалась у Чэрити, были ли в церкви посторонние, и та сказала, да. Крепкий молодой человек с рыжими волосами, который громким голосом ревел псалмы. Кэмпион погрустнела. Наверное, Тоби решил, будто она избегает его. Сэмьюэл Скэммелл снова выпялился на нее, и в этом взгляде она увидела нечто общее с тем, как на нее смотрели другие мужчины и даже, как это ни удивительно, преподобный Херви. Так, наверное, бык смотрит на телку.

В ночной темноте раздался крик охотившейся в буках совы.

Сэмьюэл Скэммелл извинился и вышел из-за стола, направившись по вымощенному каменными плитами коридору, который вел в отхожее место.

Отец подождал, пока не замерли шаги, потом взглянул на дочь.

— Ну?

— Что, отец?

— Тебе нравится брат Скэммелл?

Отцу он нравился, так что ответ был очевиден.

— Да, отец.

Скэммелл не закрыл дверь, и ей было слышно, как он мочился в каменный желоб. Прямо как лошадь на конюшне. Казалось, это продолжалось целую вечность.

Эбенизер хмуро посмотрел на свечи.

— Вера у него, по-моему, твердая, отец.

— Да, сын, да. — Мэттью Слайз наклонился вперед и мрачно разглядывал остатки яблочного пирога. — Его благословил Господь.

Журчание продолжалось. Мочевой пузырь у него, наверное, как у быка, подумала Кэмпион.

— Он приехал с проповедями, отец?

— По делам.

Отец вцепился в крышку стола и будто задумался. На лбу пульсировала жилка. Скэммелл перестал мочиться, потом звук возобновился и после нескольких коротких продолжений угас. Кэмпион тошнило. Она едва притронулась к еде. Ей хотелось уйти из этой комнаты, нырнуть в свою постель, где так свободно мечталось о мире, находившемся по другую сторону тисовой изгороди.

Шаги Сэмьюэла Скэммелла гулко отдавались в коридоре. Мэттью Слайз моргнул, изобразив на лице радушную улыбку.

— О, брат Скэммелл! Вы вернулись!

— Воистину, воистину. — Толстой короткой рукой он махнул в сторону коридора, — Дом хорошо спланирован, брат.

— Слава Господу.

— Воистину, воистину.

Скэммелл стоял возле своего стула в ожидании, когда утихнет всеобщее восхваление Бога. У него на штанах Кэмпион заметила мокрое темное пятно. Она перевела взгляд на стол.

— Садитесь, брат! Садитесь! — Отец пытался придать Голосу оттенок радушия — неуклюжая попытка, предпринимавшаяся только ради гостей. — Ну?

— Да, воистину да! — Скэммелл подтянул штаны и пригладил волосы. — Воистину.

— Ну и?

Кэмпион подняла глаза. Бессвязные фразы насторожили ее.

Скэммелл источал благодушие, его ноздри по-прежнему напоминали пещеры. Он вытер руки одна о другую, потом насухо о камзол.

— «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов. Уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка. Она воздаст ему добром, а не злом во все дни жизни своей».

— Аминь, — сказал Мэттью Слайз.

— Слава Господу, — сказал Эбенизер.

— Воистину, воистину, — проговорил Скэммелл. Кэмпион ничего не сказала. Ледяной ужас сковал все ее существо.

Отец посмотрел на нее и процитировал из той же самой главы Книги Притчей Соломоновых:

— «Миловидность обманчива, и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы».

— Аминь, — сказал брат Скэммелл.

— Аминь, — сказал Эбенизер.

— Ну? — нетерпеливо спросил Мэттью Слайз.

Сэмьюэл Скэммелл облизал губы и потрепал себя по животику.

— Ваше предложение делает мне честь, брат Слайз, я молился об этом Господу. Я твердо верю, что должен его принять.

— Аминь.

Скэммелл поглядел на Кэмпион.

— Мисс Слайз, нас соединят как мужа и жену. Счастливый день. Воистину, воистину.

— Аминь, — сказал Эбенизер.

Скэммелл посмотрел на Эбенизера.

— Мы станем братьями в жизни и во Христе.

— Слава Господу.

Она знала, знала, но не решалась признаться себе. Страх пожирал ее, на глаза наворачивались слезы, но перед ними она плакать не станет. Отец улыбался, глядя на нее, но не от любви, а так, как улыбался бы враг, наблюдая унижение своего противника.

— Начиная с этого воскресенья брат Херви будет читать оглашение.

Она кивнула, не в силах сопротивляться. Ее должны были выдать замуж через месяц. Она на всю жизнь останется Доркас. Доркас Слайз превратится в Доркас Скэммелл и уже никогда не станет Кэмпион.

— Аминь, аминь, — лопотал Сэмьюэл Скэммелл. — Счастливый день!

Глава 3

— Ты должна быть счастлива.

Слова Гудвайф, сказанные перед завтраком, прозвучали приказом.

— Я так рада за вас, — мрачно произнесла Чэрити, сама мечтавшая выскочить замуж.

— Да благословит тебя Бог, Доркас, — подхватила молочница Миртл, а Миртл, пожалуй, была единственным счастливым человеком в Уэрлаттоне, поскольку была полоумной.

— Тебе очень повезло с суженым, — сказал Эбенизер, но его темные глаза оставались непроницаемыми.

Она знала, что не имеет никакого права чувствовать себя несчастной. Ведь она не более чем имущество, которым отец волен распоряжаться по собственному усмотрению. Таков порядок в отношениях отцов и дочерей, и рассчитывать на что-то иное она не могла. Но даже в самых мрачных фантазиях ей не рисовался брат Скэммелл. После утренней молитвы, когда она повернулась к двери, направляясь на маслодельню, отец остановил ее.

— Дочь.

— Да, отец.

— Теперь ты обручена.

— Да, отец.

Крупный, сильный, он стоял рядом, с аналоем, а Скэммелл — в нескольких шагах сзади. Из лестничного окна на мрачное, задумчивое лицо Мэттью Слайза падали косые лучи света.

— Больше ты не будешь работать на маслодельне. Надо готовиться к замужеству.

— Да, отец.

— Ты ознакомишься с ведением хозяйства. — Он нахмурился. — Теперь тебе разрешается ходить в деревню в сопровождении брата Скэммелла.

Она не поднимала головы.

— Да, отец.

— Сегодня же утром ты с ним туда отправишься. У меня есть письмо для брата Херви.

Они шли между рядами живой изгороди из дикого кервеля и амброзии вниз по склону, туда, где росли таволга и луговой сердечник. На той стороне ручья под буками Кэмпион увидела красно-розовое зарево лихниса. Она едва не расплакалась. Теперь она навсегда останется Доркас, матерью детей Сэмьюэла Скэммелла. Она подумала, а сможет ли когда-нибудь полюбить детей с такими же как у него, мясистыми губами, грубым лицом, огромными ноздрями. Возле брода ручей можно было перейти по камням, и Сэмьюэл Скэммелл протянул ей руку.

— Разрешите, я помогу вам.

— Я сама справлюсь, мистер Скэммелл.

— Сэмьюэл, дорогая. Называйте меня Сэмьюэл. Между камнями вода быстрыми потоками устремлялась на север. Бросив взгляд в сторону, она заметила темный юркий силуэт рыбы. Ручей. Здесь она купалась. Она почти жалела, что не утонула вчера и что ее бездыханный труп не плывет сейчас среди камышей в сторону замка Лэзен.

Дорога сворачивала к югу, огибая подножие высокого хребта. День снова выдался жаркий, далеко на западе плыли белые облака. Длинные юбки Кэмпион поднимали пыль.

Сэмьюэл Скэммелл шел тяжело ступая, переваливаясь при каждом шаге.

— Хочу, чтобы вы знали, дорогая, что вы сделали меня очень счастливым человеком.

— Так вы и говорили в своих молитвах, мистер Скэммелл.

— Очень счастливым человеком. Я намерен сделать нас обоих счастливыми.

Она ничего не ответила. На пшеничном поле по левую руку в изобилии росли маки. Она смотрела на них невидящим взором. Она никогда не сомневалась, что так и будет, что отец выдаст ее за кого ему заблагорассудится, ее даже удивляло, что он так долго тянул. Он говорил, что ждет, пока не убедится воочию, что на нее снизошла спасительная благодать, но она сомневалась, действительно ли это единственная причина. Эбенизер был наследником Мэттью Слайза, но никогда не было полной уверенности, что он выживет. Он навсегда остался слабым, болезненным калекой, и Кэмпион знала, что человек, которого отец выберет ей в мужья, вполне возможно, унаследует Уэрлаттон. Она полагала, что Мэттью Слайз неспеша искал подходящего благочестивого купца.

Скэммелл прокашлялся.