Перстень Мага

— Да так себе, хвастать нечем.— И воришки скрылись в глубине двора.

Гайяр, прижавшись к забору, вслушивался в обманчивые ночные шорохи. Может, это крыса прошуршала в сухой траве, а может, прошмыгнул кто-то из людей хитреца Шафраста, прижимая к груди увесистый кошель и ощупывая кинжал за поясом… Из-за легких облаков вынырнул узенький серпик молодой луны, и мальчик, присев под колючим кустом, осмотрелся. Улица была пуста. Никто не приближался ни справа, ни слева. Вдалеке промелькнула собачья тень, завопил перепуганный кот, и все стихло. Сторож выглянул за ворота, покрутил лохматой головой и притворил скрипучую створку. Подождав еще немного, Гайяр отошел подальше от ворот и беззвучно перемахнул через высокий забор. Где это он? Ага, пахнет навозом, постукивают копыта — значит, около конюшни. Впереди неясно вырисовывалась причудливая постройка с узкими, тускло освещенными окнами. Дверь время от времени тихо отворялась, чтобы впустить очередного гостя, и становились слышны громкие голоса, звон кружек и звуки дзуры, терзаемой пьяным музыкантом. Мальчик крадучись сделал пару шагов и упал, споткнувшись обо что-то мягкое. Тут же на него всей тяжестью навалился какой-то человек, зажал рукой рот и придавил к земле. Гайяр попытался было вывернуться, но неведомый противник сидел у него на спине, не давая пошевелиться.

— Ш-ш-ш, не рыпайся, а то хуже будет,— услышал мальчик угрожающий шепот,— да не сучи ты ногами, ничего я тебе не сделаю! Тише, болван, ты же тут всех переполошишь! Вставай и иди вперед, но только пикни у меня! — Незнакомец слез со спины Гайяра и, крепко ухватив за вывернутую назад руку, подождал, пока мальчик поднимется. Тяжело дыша, шадизарец двинулся было в сторону таверны, но колено незнакомца подтолкнуло его к конюшне: — Куда, дурак, лезешь! Видать, жизнь надоела или ты совсем спятил! К хитрецу Шафрасту так не ходят. Давай-ка сюда, за конюшню, да потолкуем маленько. Ну, вот, я вижу, ты быстро все понял!

Подгоняемый легкими пинками и болью в вывернутой руке, Гайяр обогнул угол конюшни, и они очутились в тесном закутке, среди всякого хлама и высоких репейников.

— Вот тут и поговорим. Садись сюда, к забору, да не вздумай улизнуть. От Конана еще никто не уходил, разве что на Серые Равнины! Вот и луна вышла — повернись-ка лицом, я тебя разгляжу как следует и, если что, из-под земли достану.

В тусклом лунном свете Гайяр тоже во все глаза разглядывал своего противника. Мускулистые руки, широкие плечи, грудь, выпуклая, как у воина, суровое решительное лицо с колючими льдинками светлых глаз. Даже в потемках было видно, что это северянин, скорее всего, киммериец. Конечно, киммериец! Один из пришельцев с холодного воинственного севера, так уверенно-небрежно обращающихся со своими тяжелыми мечами, словно это легкие игрушки богатых бездельников… Но и северянин изучал его не менее внимательно. Наконец, усевшись так, чтобы Гай-яр не смог проскочить во двор, он удовлетворенно сказал:

— Я вижу, ты не здешний и никогда еще не бывал в Пустыньке… Говори, откуда ты взялся и зачем лез через забор? Ну, быстро!

— Не очень-то нукай, а то я не захочу с тобой говорить, северянин! Или подниму такой шум, что сюда сбежится весь народ из таверны, и тот, с толстой мордой, что караулит у ворот, подоспеет первым!

— Ха-ха-ха, клянусь Кромом, да ты шутник! Говорить не захочешь! Еще как захочешь! А шум тебе так же нужен, как и мне, так что шуми, и посмотрим, что получится. Ха-ха-ха! — Киммериец на мгновение зажмурился, давясь негромким смехом. Этого было достаточно, чтобы Гайяр, как дикий кот, взлетел на забор. Еще немного, и он бы оказался на улице, но киммериец, метнувшись вслед за ним, поймал мальчика за ногу и стащил обратно. Они покатились по земле, приминая колючки и осыпая друг друга сдавленными проклятиями:

— Ах ты, сын бродячей суки, улизнуть хотел! Ну, теперь держись! Шею сверну, если вздумаешь дергаться!

— Бревно киммерийское, не дождешься, все равно уйду! Лучше отпусти, болван, ты мне все дело испортил!

— А-а-а, вот и проговорился, молокосос! Ладно, сиди смирно и выкладывай все по порядку, а потом уж я решу, что с тобой делать… Хотя признаю — парень ты смелый и сразу мне понравился. Как ловко сиганул через забор — еле тебя схватил. Ты вообще-то откуда?

— Из Аренджуна… Только сегодня пришел в Шадиэар.

— И сразу сюда, к Нергалу в пасть? Я хотел сказать — к Шафрасту? Ну, ты или дурак, или большой хитрец!

— А ты сам-то что тут жмешься у конюшни? Похоже, и у тебя есть дело к почтенному Повелителю Хитрецов — так ведь его здесь называют?

— Да какой он Повелитель Хитрецов! Бестия и плут — это точно, но без черного перстня я за него не дам и сухой мандариновой корки.

— Ты что-то против него имеешь, киммериец? Или он против тебя?

— Ого, а ты прыткий малец! Сразу понял, что к чему. Кр-ром, мне это даже нравится! Как тебя зовут-то, приятель?

— Гайяр… А ты — Конан, так?

— Молодец, запомнил. А теперь лезь за мной, и чтоб без всяких штучек. Здесь нам сегодня, похоже, делать нечего, так что пойдем в хорошее местечко, посидим, потолкуем.— Киммериец дружелюбно улыбнулся, но холодные искры, мерцавшие в светлых глазах, ясно показывали, что лучше быть его союзником, чем врагом.

Две тени беззвучно перемахнули через забор и, не потревожив чуткий слух стража, исчезли за поворотом. Постоялый двор, куда Конан привел Гайяра, находился на другом конце города, но узкие вонючие улочки здесь мало чем отличались от Пустыньки — разве тем, что ютились в этом районе бедные ремесленники, старьевщики и водоносы. Стражники, время от времени обходившие богатые кварталы, в такие места обычно не заглядывали. Вот и сейчас свет их факелов мелькнул вдалеке, и вновь сгустилась ночная темень. Полуоткрытые ворота тихо скрипнули. Двое вошли во двор: в глубине виднелись невысокие постройки и тускло светилось несколько окон.

— Вот здесь и поговорим. В таверне у Фаруса спокойно, нам никто не помешает…— И киммериец подтолкнул Гайяра к двери.

Еще там, в закутке за конюшней, запыхавшись от борьбы, Гайяр сообразил, как ему повезло. Но ведь так и должно было быть! Боги с рождения любили его и всегда посылали в нужный момент удачу. Вот и сейчас… Сразу видно, что до Шафраста просто так не добраться, а этот варвар может ему помочь. Но и он, Гайяр, для чего-то нужен киммерийцу, возможно, для того же самого… Губы мальчика приоткрылись в лукавой усмешке, и он толкнул тяжелую дверь. От запаха горячей похлебки, местного вина и крепкого пота у Гайяра на миг перехватило дух. Он остановился, оглядываясь, но кулак киммерийца легонько подтолкнул его вперед.

— Ступай вон туда, к потухшему очагу. Эй, Фарус, где ты шляешься?! Люди хотят вина, а он уже спит!

— Кто это спит, это Фарус-то спит? — с притворным возмущением воскликнул щуплый красноносый человечек, появившись перед ними как из-под земли,— я вообще никогда не сплю! Иначе бы разорился. Так чего желает могучий Конан и его юный друг? Грудки цыплят, вымоченные в уксусе и запеченные в хрустящем тесте? Или бараний бок с чесноком? Или…

— Неси всего, и побольше! Но не сюда, а в ту комнату с выходом во двор, ну, да ты знаешь… Ведь там никого нет?

— Нет, нет, как приказано, стоит пустая и ждет тебя, киммериец, словно верная жена!

— Ну, то-то же, мошенник! Не для того я плачу тебе по золотому за ночь, чтобы ты пускал туда всяких заезжих купчишек!

— Ох, всего-то один раз такое случилось, а ты все поминаешь! Можно бы и забыть! А вина какого желаете?

— Неси красного пуантенского, да не вздумай подсунуть здешнюю кислятину! А насчет моей комнаты — еще радуйся, что легко отделался! Два зуба за обман — невелика плата! — И Конан легонько ткнул хозяина кулаком в грудь. Тот согнулся, закашлялся, из глаз потекли слезы, но умильная улыбка еще шире расцвела на его лице:

— Сейчас… кхе-кхе… Сейчас все принесу! Эй, Гина, бездельница, беги скорей в погреб за вином! Из маленькой черной бочки!

Прокашлявшись, хозяин скрылся за дверью, и оттуда тотчас послышался его сердитый голос, распекавший задремавших поварят.

— Собаки любят хозяйскую ласку! Видишь, как забегал! Знает, каналья, что хорошо поживится, когда Конан навестит его дыру… Ну, пошли, сейчас он все принесет.

Киммериец уверенно направился к лестнице, но не стал подниматься по ступенькам, а нырнул в темноту под ними. Гайяр обогнул заляпанные жиром и винными подтеками столы, где полусонные гуляки допивали свое вино, и, пригнувшись, вошел вслед за варваром в темную комнату. Сзади зашуршало платье, и молоденькая служанка внесла светильник. Ее глаза целомудренно смотрели в пол, но вспыхнувшие щеки и готовые рассмеяться губы говорили, что она давно забыла о скромности — если вообще знала, что это такое.

— А где же вино?! Я слышал, хозяин посылал тебя за ним! Я и сам мог взять со стола светильник! Ох уж эти девчонки! Одна другой красивей, и одна другой глупее! Ну, ладно, ладно, не хмурься, а быстро беги за вином, да бочки не перепутай! Ну, что встала? Нет, сегодня я к тебе не приду, есть дела поважнее… А завтра — жди!

Девушка, одарив киммерийца восхищенным взглядом, улыбнулась и выбежала за дверь. Гайяр сел на лавку у небольшого стола и огляделся. Комнатушка оказалась маленькая, с низким потолком, явно не рассчитанная на постояльцев, а служившая скорее убежищем для тех, кто вынужден прятаться или тайно с кем-то встречаться. Отдельный выход во двор был главным преимуществом этой клетушки, а дверь под лестницей, сливавшаяся с темной обивкой стен, скрывала ее от любопытных глаз.

— Ну, как тебе моя нора? Конечно, лучше ночевать наверху, но я в последнее время предпочитаю такие вот берлоги… Мерзавец Шафраст! Я тебе это еще припомню! — Конан уселся напротив Гайяра и стукнул кулаком по столу.— Чтобы я, Конан, да прятался, как лисица от псов? Тьфу, дерьмо Нергалье! Что же это Фарус застрял? Ну, пройдоха, дождется, что я сам пойду на кухню! Тогда он двумя зубами не отделается!

— Слышу, слышу, Конан, не горячись! — Дверь скрипнула, пропуская улыбающегося хозяина.— Несу, все несу, только не ходи на кухню! В прошлый раз ты погнул две жаровни и большой котел дал трещину! А уж о мисках, плошках и говорить не приходится! Посмотри лучше сюда — вот цыплячьи грудки, нежные, как у юной девушки, а вот и кешаб с базиликом! Эй, малый, где ты там? — Фарус обернулся к двери.

Мальчишка в обляпанной жиром рубахе внес огромное блюдо с дымящейся бараниной, поставил на стол и опрометью выбежал вон, не дожидаясь хозяйского подзатыльника. Вскоре он вернулся с пышными лепешками на плоской расписной тарелке.

— Старайся, старайся, когда-нибудь эта таверна будет твоей! Спасибо отцу скажешь, что научил уму-разуму! Меня самого тоже с малых лет к кухне приучали! — без умолку болтал хозяин, ловко расставляя на столе кубки и блюда. Неслышно вошла служанка, поставила на стол огромный кувшин с вином и, сверкнув глазами в сторону киммерийца, исчезла.

— Что ты там ворчишь о погнутых жаровнях и дрянных глиняных плошках? Тебе они, небось, обошлись в пару золотых, а я отвалил целый кошель! Да за эти деньги можно было купить серебряную посуду на весь квартал, а ты все ноешь! Небось только и мечтаешь, чтобы Конан еще разок похозяйничал у тебя на кухне, а? Ну, ладно, иди, да на всякий случай принеси еще кувшин, разговор у нас будет долгий. И посматривай там, как договаривались!

— Будь спокоен, я до рассвета глаз не сомкну, а мой постреленок у ворот покараулит! — Фарус вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а Конан, отстегнув меч, положил клинок рядом с собой на лавку.

— Ну, давай закусим, а то я с утра не ел, сидя в этих проклятых колючках. Набить бы ими полные штаны негодяю Шафрасту, вот я бы посмеялся! — Киммериец налил себе вина, разломил лепешку и жадно принялся за еду.

Гайяр, хрустя куриной косточкой и прихлебывая душистое пуантенское, не таясь разглядывал киммерийца. Он был моложе, чем показался в темноте за конюшней,— лет семнадцати или восемнадцати, но сильное гибкое тело с буграми мышц выдавало опытного бойца, холодные голубые глаза таили опасность, как сталь клинка. Интересно, что привело его во двор к Шафрасту? И Гайяр первым нарушил затянувшееся молчание:

— Позволь спросить, киммериец, что за счеты у тебя с Шафрастом? Ведь он — повелитель здешних воров и мошенников, а ты, похоже, не занимаешься ни тем, ни другим?

Киммериец поперхнулся вином, закашлялся и оглушительно расхохотался:

— Что?! Ни тем, ни другим?! Ха-ха-ха, вот сказал, так сказал! А кто же я, по-твоему? Ну-ка, говори, а я послушаю!

— Так ты тоже… вор?! Мне показалось, что ты — из свиты какого-нибудь вельможи, телохранитель или воин… Твой меч, шелковый пояс, мягкие кордавские сапоги…

— Ох, мальчишка, не могу больше смеяться, что ж, по-твоему, воры должны ходить в лохмотьях и с нечесаными волосами?! И единственное их оружие — короткий кинжал? Сразу видно новичка. О, послушай, это то, что надо! Кр-ром, как ты кстати подвернулся!

— Так что там у тебя с Шафрастом? Если ты и вправду вор, то кое-что я, кажется, понимаю… Но не сочти за дерзость, расскажи, в чем дело!

— Нет, это мне нравится! Я притащил тебя сюда, чтобы слушать, а не рассказывать! Хотя все равно пришлось бы… Так что слушай.

Взяв в руку полный кубок, киммериец на мгновение задумался. Густые черные брови сошлись к переносице, губы скривила недобрая усмешка. Тряхнув волосами, Конан осушил кубок и отодвинул блюдо с кешабом:

— Эх, будь у меня этот перстень, черный перстень Бела, я бы тогда… Но и без него я неплохо потрошу здешних купцов! Ха, сколько раз я перебегал дорогу Шафрасту, называющему себя Повелителем Хитрецов! Сколько раз уводил из-под носа его людей добычу, которую они уже считали своей! Да, здесь сейчас пошла большая охота, и дичь — это я — Конан из Киммерии!

— Они что, хотят убить тебя?

— Нет, гораздо хуже! Шафраст хочет, чтобы я на него работал… Я, Конан!!! Тьфу, дерьмо Нергалье! У него все шадизарские воры на побегушках, каждый вечер приносят добычу и получают лишь часть… Эх, что делается! Во что превратился свободный промысел! И как они трясутся перед этим мерзавцем! Правда, перстень приносит всем удачу, но есть что-то еще, какая-то странность, и я не покину Шадизар, пока не узнаю, в чем тут дело. А ты, приятель, мне в этом поможешь! Самому мне нельзя показываться в Пустыньке, да и здесь приходится быть осторожным… а ты, с твоими круглыми глазами и разинутым ртом, пойдешь туда и все разузнаешь! Ну, а теперь говори, тебе что нужно от Шафраста? Ведь не наниматься же ты к нему пришел?

— Ты прав, киммериец, здесь, в Шадизаре, сейчас идет большая охота… Я, Гайяр, охочусь за Шафрастом, вернее, за его черным перстнем!

Конан хотел было расхохотаться, но глаза Гайяра, всего несколько мгновений назад такие круглые и простодушные, вдруг вспыхнули зловещим золотистым огнем, а в зрачках заплясали красные искры. Складка гнева легла меж бровей юноши, когда он заговорил хриплым от волнения голосом:

— Кем он себя называет, отродье свиньи и шакала? Правнуком Закко? Его наследником? Ну, так он лжец, и каждое слово его — зловонная болотная жижа! Моя мать, Рафала, правнучка Закко, а перстень был похищен у моего деда — Ловкача Эмета! Он полюбил Шафраста, как сына, и хотел, чтобы тот стал ему зятем. Моя мать отдала ему свое сердце… Да и, правду сказать, негодяй этот мог льстивыми речами кого угодно завлечь и одурманить; да и красотой его боги не обидели. Что ему стоило втереться в доверие к наивной девушке! Но ему была нужна не жена, а только черный перстень. И Шафраст, конечно, не желал примириться, что талисманом Бела будет владеть не он, а Рафала, дочь Эмета. Проклятый ублюдок был без ума от магических предметов, собирал их где только мог, воровал, выменивал… Он хвастал матери, что среди самых ценных его сокровищ — волшебная плеть и флакон синего хрусталя, чудесные вещицы, которые помогут ему добиться власти и богатства. Плеть, если ею хлестнуть человека, тотчас превращает несчастного в собаку. А в синем флаконе — эликсир, крушащий любое железо… Мой дед, Ловкач Эмет, был несказанно рад заполучить дочери такого мужа, но вышло совсем по-другому. Однажды ночью Шафраст, задушив верную служанку, пробрался в спальню моей матери и силой овладел ею… Она отказывала ему в этом, пока их не соединят узы брака, но негодяй не желал ждать!.. Я впервые в жизни рассказываю об этом, и каждое слово причиняет мне боль, но я хочу, киммериец, чтобы ты почувствовал всю глубину моей ненависти!.. Наутро Шафраст исчез, вместе с ним и перстень, а в покоях Эмета нашли мертвого рыжего пса… Рафала, моя мать, похоронила его со всеми почестями, как своего отца… Уж она-то знала, в чем дело…

— Так ты… Ого-го, вот это да! Ты — его сын? Ну и дела!

— Да, киммериец, по крови я его сын, но хочу лишь одного: вернуть Рафале перстень и привести в Шадизар на веревке пса… пса Шафраста! Я дал клятву и от нее не отступлюсь!

— Значит, тебе нужен не только перстень?

— Нет. Я хочу получить все, чем владеет этот негодяй! Только так он искупит долг крови перед нашей семьей. Однако я клянусь, что, кроме самого Шафраста, ни на ком и никогда не использую проклятую плеть! Лишь для этого я должен заполучить ее. А с ее помощью — и перстень. Он приносит удачу в кражах, обманах, плутнях, торговле и оберегает владельца от смерти. Насильно снять его с руки хозяина невозможно.

— Поэтому-то Шафраст и похваляется им каждый вечер! Ну, ладно, ночь уже кончается, послушай-ка, что я придумал!..

Потрескивал догорающий светильник, один за другим пустели кувшины, жир застывал на кусках недоеденного мяса, а юноши все шептались, то склоняясь почти вплотную друг к другу, то откидываясь назад и негромко смеясь. Небо за окном из черного стало темно-синим, утренняя звезда блистала, как алмаз в короне божества, а Конан все наставлял Гайяра, как следует держаться и что говорить. За дверью раздался тихий стук, повторившийся еще два раза. Конан легко поднялся и беззвучно отодвинул засов. Вошел Фару с, неся на небольшом подносе две кружки с ароматным дымящимся напитком. Ноздри Гайяра затрепетали, глаза, покрасневшие от бессонной ночи, жадно блеснули.

— Фарус дело свое знает! Горячее вино с травами прочищает голову и придает силы телу!

— А рукам — ловкость! Держи, плачу вперед, и запомни этого мальчишку: когда бы он ни пришел, приведешь его сюда или спрячешь, если понадобится! Все понял?

— Еще раньше, чем ты сказал, киммериец! Может, принести горячих пирожков с требухой?

— Ладно, давай, неси… Постой, постой, скажи прежде, где с утра можно найти дурачка Исона? У городских ворот, говоришь? Ну, ладно, пошли…

Жуя на ходу пирожки, они выскользнули за ворота. Рослый киммериец быстро шел впереди, а далеко позади плелся беспечный мальчишка в сдвинутой набекрень шапке.

Глава третья

вежая прохлада раннего утра ласкала открытую шею, вливалась в горло родниковой водой, дразнила запахом спелых плодов и влажных листьев. Солнце, едва показавшееся над городской стеной, еще не успело высушить росу и накалить камни мостовых. Конан, жмурясь от удовольствия, вдыхал живительный воздух, подставлял легкому ветерку грудь. Распахнутая рубаха из тонкого полотна надувалась на спине пузырем, варвар шел не спеша, и со стороны казалось, что беспечный черноволосый гигант полностью занят приятными мыслями — то ли о возлюбленной, которую только что покинул, то ли о приятелях, ждущих его в ближайшей таверне…

Но ни возлюбленная, ни приятели не волновали сейчас Конана: глазами, привыкшими мгновенно замечать все вокруг, он незаметно скользил по лицам, разыскивая в толпе, запрудившей площадь, дурачка Исона.

Ворота уже были распахнуты. Как и каждое утро, скрипели несмазанные колеса повозок, ржали лошади и вопили погонщики. Стражники со звоном ссыпали монеты в кошели, а писец, еле поспевая, записывал, с кого сколько получено. Громкий хохот, раздавшийся неподалеку, привлек внимание киммерийца. Обойдя пару сцепившихся повозок, он раздвинул плечом смеющихся купцов и слуг, хватавшихся за животы. Посреди толпы, уворачиваясь от летевших в него камешков и дынных корок, приплясывал человек в женском грязном халате. Тощий и долговязый, в шароварах, едва доходивших ему до щиколоток, в стоптанных туфлях, хлопавших по черным растрескавшимся пяткам, он прыгал и приседал, пытаясь поймать мальчишек, с визгом и хохотом осыпавших его объедками. Заложив руки за пояс, Конан остановился за спиной толстого купца и быстро огляделся. В толпе напротив, около крытой повозки, мелькнуло смеющееся лицо Гайяра, и хитрый золотистый глаз подмигнул киммерийцу. Да, мальчишка смышлен, сразу все понял. Дальше пусть действует сам. И Конан скрылся в толпе, прихватив заодно увесистый кошель, болтавшийся на поясе хохочущего купца. Теперь ему легче будет смеяться! А тощий человек все скакал в центре небольшого круга, нелепо размахивая руками и осыпая проклятиями нахальных мальчишек:

— Ах вы, мерзкие отродья! Да падет на вас чума, на вас и на ваших матерей! Эти негодные твари, как видно, грешили с кем попало — с ослами, шакалами, змееголовыми демонами и городскими стражниками! Ну, попадись только мне, ты, шелудивый щенок,— завопил он, пытаясь поймать шустрого мальчугана, угодившего ему в лицо гнилым абрикосом,— попадись только в мои руки, и я тебя отделаю так, как отделал старый писец своего сына! Да, писец — это человек, достойный уважения! А-а-а, опять, опять!

Гайяр со смехом смотрел на его прыжки и гримасы, на то, как он подтягивал дряблые щеки к самым глазам, обнажая кривые желтые зубы. Бегающий взгляд дурачка Исона не останавливался ни на одном предмете, ни на одном лице, а костлявые руки тщетно пытались поймать мальчишек, скакавших вокруг безумца, как обезьяны. Один из купцов, смахивая с глаз слезы и все еще смеясь, потянул Исона за рукав замызганного халата, приглашая подойти к своей повозке:

— О почтенный, твои слова полны великого смысла! Поистине, эти шалопаи, что скачут за твоей спиной — порождение грязных шлюх, а уж кто были их отцы — про то лучше всего известно Нергалу! — И он подмигнул своим товарищам, предвкушая большую потеху.— Но ведь мудрые всегда терпели гонения и побои, разве не так?

Исон опасливо покосился на мальчишек и, погрозив им кулаком, подошел поближе к купцам:

— Да, почтенный лекарь, ты прав! Мудреца сразу можно отличить от остальных! Только хитрецы и пройдохи получают в награду золото, нашептывая государям всякую чепуху, от которой разрушаются царства! А мудрому достаются в удел синяки и шишки да еще смех глупцов! Так-то вот, лекарь!

— А почему ты называешь меня лекарем? Я — купец, у меня целый обоз дорогого товара, и вдруг — лекарь! Нет, мудрейший, тут ты дал маху! — И купец нахмурился, увидев, что теперь смеются уже над ним.

— Так ты купец? Вот ведь как можно ошибиться! — Дурачок подпрыгнул и стал рвать на себе волосы.— А я-то, ничтожный, принял тебя за лекаря Маруфа, что живет у Большой Лестницы! Нет, нет, не шути, ты и вправду Маруф! Только он так небрежно красит бороду, что половина волос черна, как сажа, а половина — пегая, как у старой собаки! Но если ты и вправду купец, то прими совет мудреца: подмолоди себя получше, чтобы женщины и девушки покупали товары только у тебя, а не у других торговцев! Будь я женщиной, я бы зашел в лавку только к такому молодцу! — Городской сумасшедший повернулся к молодому безбородому купцу.— Э-э-э, но, похоже, я опять ошибся! Ведь ты — ленивый сын того самого писца, разве не так?! — И дурачок опять запрыгал, скалясь и закатывая глаза. Мальчишки, только что шептавшиеся за его спиной, куда-то делись, и народ придвинулся поближе, чтобы послушать занятные речи. В Шадизаре, как, наверное, и в других местах, любили сумасшедших: язык у них часто бывал подвешен неплохо, да и денег за развлечение никто не требовал…

Но Гайяр, стоявший неподалеку, прекрасно видел редкие пронзительные взгляды, что кидал этот тощий человек на ватагу мальчишек, и они, повинуясь беззвучным приказам, то затихали, то начинали орать и швырять гнилые корки. А сейчас юнцы, словно позабыв о своей забаве, юркнули в толпу и исчезли за спинами зевак. Гайяр с интересом смотрел, как, толкая то одного, то другого, шустрые сборщики базарной подати ловко облегчали тугие пояса и срезали кожаные кошели. Мальчишки, пощипав зевак, скрылись между повозками. Шадизарец хмыкнул — да, богатые купцы сегодня недосчитаются кое-чего из привезенных товаров! Зато они потешатся вволю, смеясь над речами дурака! Ох и ловкач же этот Исон! Молоденький купец вспыхнул жарким румянцем, его руки невольно сжались в кулаки. Теперь уже с облегчением засмеялся купец с крашеной бородой, радуясь, что его оставили в покое:

— Ну, какой же он сын писца! Он — сын старого Шатура, свет его очей, единственный наследник!

— Ох и хлопотное же это дело — быть купцом! — Исон прислонился к тюкам и задумчиво поскреб грязную шею.— А вот был бы ты сыном писца, научил бы он тебя уму-разуму! Вот послушай, что он говорил своему лоботрясу, охаживая его розгой: «Писец в столице подобен мыши в амбаре — никогда не пропадет!» И правда, какое ремесло может по выгодности равняться с искусством писца! Конечно, ученикам, этим бездельникам, только и мечтающим, как бы нажраться и напиться вина, приходится изрядно попотеть, пока они до тонкостей освоят это ремесло, но розга, божественный прут в руке терпеливого учителя, в конце концов выбьет дурь из непутевых голов… Да, купец, и этим скверным мальчишкам тоже не помешала бы розга… Розги, розги, дайте мне розги! Я спущу с них шкуру, с этих маленьких мерзавцев!

Исон опять задергался, в уголках губ появилась пена, дрожащие руки, пытаясь схватить невидимого врага, вцепились в полу парчового халата молодого купца. Тот в испуге попятился и чуть не упал под колеса повозки. Его товарищи, не желая так быстро кончать развлечение, оторвали цепкие руки дурачка от халата, и старый купец, пряча в усах усмешку, почтительно спросил:

— О мудрейший, не продолжишь ли ты свой рассказ о выгодах столь доходного ремесла? Быть может, тогда я отдам своего сына в учение…

— Ремесла? Какого ремесла? Нет, не отдавай, не отдавай своего сына в ученики к лекарю, он такой мошенник! Если у тебя заболит ухо — он вырвет зуб! Пускай твой сын лучше станет писцом! Ведь посмотри, почтенный, какие муки терпит строитель — ему приходится лазить по стенам, подобно обезьяне, рваному, грязному, в синяках! А садовник?! С утра до вечера надрывает он свой пуп, таская на себе мешки с землей и сосуды с водой для полива… А возьми купца?! Тьфу, какое скверное дело — быть купцом! Бросать свой дом, молодую жену, чтобы тащиться неведомо куда, жевать сухой кусок, пить тухлую воду… Купца жрут комары, на ночлеге могут ужалить змеи, на реках подкарауливают крокодилы. А потом еще и разбойники отберут добро, и хорошо еще, если голову оставят! Зато что за чудная работа у писца! Нет писца, не имеющего ежедневных подарков, а сколько чести в его труде! Ты, купец, скажи своему сыну — ведь он таков же, как и все! — скажи, чтоб сторонился он приятелей, кто шлындрает по тем местам, где подают вино! Стоит только увлечься, как станет он, украшение твоих седин, подобен хромоногому ослу, топору без топорища! Гнусней нет зрелища, чем юнец, пропахший вином, распустивший слюни, сидящий в обнимку с непотребными девками, глядя на их нагую срамоту! Тьфу!

Зеваки, которым наскучила болтовня неугомонного Исона, стали потихоньку расходиться по своим делам. Купцы, посмеиваясь, направили повозки в сторону базарной площади, а дурачок с горящими глазами все стоял, размахивая руками и убеждая невидимых слушателей:

— А если не станет он учиться прилежно — то быть ему простым крестьянином. Что может быть ужаснее такой участи?! Только и гляди, чтобы половину урожая не сожрали черви, а другую не потоптали свиньи. Гоняйся за воробьями, портящими посев, мышами, саранчой. А скоро явятся сборщики налогов… Если не заплатишь, то палками побьют, вниз рожей бросят в яму с нечистотами! Зато взгляни-ка на писца! Его никто не станет бить — напротив, он будет с листом для записей стоять и наблюдать за тем, как потрошат других, да насмехаться! Ведь ему, писцу, налоги незнакомы!

Да, если твой сын выучится на писца, то станет благодарить тебя всю свою долгую и счастливую жизнь! Ведь писец в столице — меня не слышат стражники? — писец в столице поважнее короля! Последние повозки, прогромыхав, скрылись за поворотом. Стражники достали кости и расположились на ступенях крепостной башни у ворот, за игрой поджидая купцов. Исон опустил руки, потряс взлохмаченной головой и, широко зевнув, направился в тень около стены. Гайяр, наблюдавший за ним из-за широкого уступа, вышел, лениво огляделся и тоже направился к островку тени. Не глядя на дурачка, рывшегося в ветхой суме, мальчик достал свои припасы: то, что сгреб со стола перед уходом из таверны. Тесто с запеченной курятиной вкусно захрустело у него на зубах. Исон, завистливо покосившись, вытащил черствую лепешку и кусок несвежего сыра с налипшими ворсинками. Его ноздри затрепетали, учуяв аппетитный запах мяса, кадык на тощей шее заходил туда-сюда. Гайяр мог поклясться чем угодно, что заплесневелый сыр застревает у Исона в глотке. Порывшись в своей суме, он вытащил большой кусок баранины и протянул соседу:

— На, базарный мудрец, поешь! Жаль, что мне больше нечем заплатить тебе за удовольствие от твоих разумных слов! — Оборванец метнул на Гайяра быстрый взгляд, и тут же глаза его снова забегали, губы затряслись, а протянутая к мясу рука остановилась на полдороги.

— Да брось ты! Я эти штуки знаю! Ты такой же сумасшедший, как я — писец! Ха-ха! И не пускай пену изо рта, лучше выплюнь-ка корешок суходи, а то испортишь вкус мяса. Конечно, если пожевать корень подольше, то сможешь плеваться не хуже верблюда, но ведь сейчас на тебя никто не смотрит!

Исон сплюнул и, косясь на шадизарца хитрыми пронзительными глазами, вцепился в мясо. Он обглодал кость в мгновение ока и снова уставился на мальчика:

— Что-то я тебя тут раньше не встречал, а уж я, кажется, в Шадизаре каждую кошку знаю… Ты' что, пришлый? Откуда?

— Ну, вот это разговор… Хочешь еще? Бери, бери, я с вечера так наелся, что больше не могу съесть ни крошки! — И Гайяр протянул пирожок.— Ха, а здорово ты плел про писцов да лекарей, купчишки так уши и развесили! А приятели твои их порядком ободрали: я стоял и любовался — чистая работа!

— О-о, да ты, я вижу, понимаешь толк в нашем деле! Но то, что ты в нашем городе новичок,— это я сразу понял.

— Что делать, весь век на одном месте не просидишь, особенно если это Хифора… Но какое-то время и там было неплохо, пока…— Гайяр отвернулся, словно не желая продолжать.

Исон с интересом вытянул шею:

— Хорошо знаю Хифору, приходилось бывать! Обычно там отдыхают караваны торговцев, закупают еду и вино. Да, там есть чем поживиться! Конечно, это не Шадизар и не Аренджун, но жить можно… Так что тебя заставило покинуть столь благословенное место? Промышлял бы себе и промышлял!